Память Змия

Кроули этой ночью не спал. Он сидел в машине, припаркованной на обочине тихой улочки в двух шагах от дома Азирафеля, и смотрел на звёзды — те самые, которые когда-то, в другой жизни, помогал создавать. В доме Азирафеля свет погас уже час назад, но Кроули всё ещё сидел, откинувшись на водительском сиденье, и прокручивал в голове одну и ту же мысль. Завтра. Свидание. Он, демон, бывший змей-искуситель, существо, чьё имя когда-то произносили с трепетом в Аду и с отвращением в Раю, — назначил свидание ангелу, рядом с которым и дышать забывал. — Свидание, — пробормотал Кроули, обращаясь к пустому салону. — Я назначил свидание. Это... Это вообще нормально? Для меня? Для него? Для... для кого-нибудь? «Бентли» не ответила, но в её молчании слышалось что-то вроде: «Не трусь». Кроули вздохнул, откинул спинку кресла и закрыл глаза. Спать он не собирался — просто хотел представить, как всё пройдёт. Куда он его повезёт? Что скажет? Брайтон. Точно. Там море, там пирс, там рестораны с видом на закат. И это недалеко от Сассекса — каких-то двадцать миль по прибрежному шоссе. Азирафель, кажется, говорил, что никогда там не был. Или был, но не помнил. Кроули-то знал, что они бывали там вместе — в 1893-м, когда ангел зачем-то изучал прибрежную флору, и в 1952-м, когда Кроули притащил его смотреть на колесо обозрения, а Азирафель зажмурился на самой верхушке и сказал, что это «чрезвычайно волнующе и абсолютно необязательно». Он представил, как они сидят у окна, как солнце опускается в воду, как ангел щурится от удовольствия. Утро наступило слишком медленно, а день пролетел слишком быстро — как это всегда бывает, когда ждёшь чего-то важного. Кроули провёл несколько часов в странном, нервном возбуждении, которое сам от себя не ожидал. Он сменил рубашку трижды. Первая была слишком мятой, вторая — слишком тёмной, третья — почти идеальной, но воротник топорщился. В итоге он оставил третью и пригладил волосы — те самые, что вечно торчали во все стороны, — смочив их водой из-под крана в общественном туалете у автозаправки. Результат был сомнительным, но других вариантов не было. Потом он объехал весь Ист-Гринстед в поисках букета. Цветочного магазина в городке не оказалось, а супермаркет предлагал только чахлые гвоздики, завёрнутые в целлофан. Кроули посмотрел на них с таким отвращением, что кассирша отодвинулась подальше. В итоге он плюнул на всё, свернул на просёлочную дорогу и нарвал полевых цветов прямо на обочине — ромашки, лютики, какие-то синие колокольчики, в названиях которых он не разбирался. Азирафель любил всё растущее — Кроули помнил это с тех пор, как ангел в Эдеме восхищался каждым новым ростком, каждой былинкой, каждым распустившимся лепестком, словно видел в них чудо, хотя сам был чудом. Букет получился неровный, слегка растрёпанный и совсем не парадный. Зато от него пахло летом, мёдом и полынью — тем самым запахом, который Азирафель когда-то назвал «ароматом творения». — Держи. Это тебе. Ну, в смысле... вы же там цветы любите. Ангелы. Люди. Все любят. — Кроули долго репетировал эту речь перед зеркалом заднего вида и почти поверил, что она звучит непринуждённо. Почти. К Азирафелю он приехал ровно в пять. Тот уже ждал его у калитки — в своём лучшем бежевом пиджаке, в старомодном шарфе, повязанном каким-то особенно сложным узлом. Увидев «Бентли», он просиял — тем самым светом, который Кроули узнал бы из тысячи, из миллиона, из любой точки Вселенной. Светом, что буквально ослеплял. — Добрый вечер, Кроули, — произнёс он, усаживаясь на пассажирское сиденье. — Вы сегодня особенно... элегантны. — Старался, — буркнул Кроули, заводя мотор и стараясь не показать, что комплимент попал точно в цель. — Куда мы едем? — В Брайтон. Это недалеко. Миль двадцать по шоссе. Там есть море, пирс и ресторан, где подают отличную рыбу. И закаты. Говорят, красивые. — Говорят? — Азирафель покосился на него с лёгкой усмешкой. — Вы разве сами не видели? — Видел. Но не с вами. — Кроули помолчал и добавил, не глядя на него: — То есть, не с этой версией тебя. Азирафель ничего не ответил, но Кроули заметил краем глаза, как тот улыбнулся — мягко, задумчиво, словно пытался разгадать загадку, которой не понимал. Шоссе A27 вилось меж зелёных холмов Сассекса, то взбираясь на гребень, то спускаясь в долины. За окнами «Бентли» проплывали поля, огороженные живыми изгородями, старые дубы, крошечные деревушки с каменными церквями, фермерские дома, увитые плющом. Солнце клонилось к западу и окрашивало всё в мягкие золотистые тона — те самые, которые Кроули помнил с начала времён. Свет был таким густым, что, казалось, его можно было пить. Азирафель смотрел в окно и время от времени издавал тихие восхищённые звуки: «Ой, смотрите, овцы!», «Какая ива!», «А это что за птица? Неужели сокол?». Кроули вёл машину молча, лишь изредка бросая на него короткие взгляды. — Вы мало говорите, — заметил Азирафель. — Я вообще немногословный, — ответил Кроули. — Загадочный. Демонический типаж. — Вы не демон, — Азирафель фыркнул. — Вы просто притворяетесь. — С чего вы взяли? — Демоны не смотрят так, будто ты единственная вещь на планете, которая вообще существует. Вы считаете, что я не замечаю? Кроули не нашёлся что ответить и только сильнее вдавил педаль газа. «Бентли» рванула вперёд, и Азирафель, схватился за дверную ручку. — ...Вы не умеете быть демоном ровно настолько, насколько я не умею быть настоящим ангелом. — Знали бы вы, насколько сейчас ошибаетесь… — но договаривать Кроули не стал, оставив фразу повиснуть в воздухе. Слова Азирафеля вертелись у него в голове почти весь путь. И к слову, ехали они в полной тишине. Через полчаса впереди показался Брайтон — сначала белые меловые скалы, встающие из моря, как стены какого-то древнего замка, потом первые ряды домов, спускающихся к воде, и наконец — само море. Огромное, сияющее, простирающееся до самого горизонта. Солнце уже начало свой медленный спуск, и вода блестела так, словно кто-то рассыпал по ней миллионы крошечных зеркал. Вдали, на рейде, покачивались яхты, и их мачты чертили небо тонкими линиями. — О боже, — прошептал Азирафель, подавшись вперёд и чуть не прижавшись носом к стеклу. — Это... это... — Море, — подсказал Кроули. — Вода, соль, рыбы. Ничего особенного. — Вы невыносимы, — Азирафель покачал головой, но в его глазах плясали смешинки. — Это прекрасно. «Бентли» мягко катила по набережной, и солнце — огромное, золотисто-розовое, словно сошедшее с полотен Тёрнера — медленно опускалось к горизонту, заливая море расплавленным светом. Кроули сбросил скорость почти до пешеходной, хотя пешеходов здесь почти не было: пирс остался позади, и они ехали вдоль парапета, за которым бесконечно, до самого края неба, простиралась вода. Волны тихо накатывали на камни, и звук этот был похож на дыхание — ровное, спокойное, вечное. — Остановитесь, — вдруг сказал Азирафель, и в его голосе прозвучала та самая настойчивость, которая когда-то заставила Кроули впервые за шесть тысяч лет поверить, что ангелы умеют приказывать. Кроули припарковался у старого каменного парапета, с которого облупившаяся краска свисала чешуйками. А они, сидели и смотрели. Солнце висело низко над водой, и его лучи прокладывали по волнам дорожку — ту самую, про которую пишут в плохих романах и хороших стихах. Небо меняло цвета слой за слоем: у горизонта — густой мандариновый, выше — розовый с сиреневыми подпалинами, ещё выше — бледно-голубой, уходящий в первые сумерки. Море было спокойным, почти неестественно спокойным для Ла-Манша — только лёгкая рябь у самого берега, где волны лениво облизывали камни, отшлифованные тысячелетиями. Каждый камень блестел, как драгоценный. Где-то вдалеке кричали чайки. Их силуэты — чёрные, острые — проносились над водой и исчезали в сиянии заката. Одна из них села на парапет в нескольких футах от «Бентли», покосилась на машину чёрным глазом-бусиной и снова взмыла в небо. Азирафель смотрел на море, приоткрыв губы и чуть подавшись вперёд, словно хотел впитать этот свет, этот воздух, этот момент каждой клеточкой своего человеческого тела. Его пальцы лежали на краю пассажирского сиденья, совсем близко к руке Кроули. Ветер с моря залетал в приоткрытое окно и шевелил его белые кудри. Кроули смотрел на Азирафеля. И думал, что закат над Ла-Маншем — это, конечно, неплохо, но есть вещи и поинтереснее. Например, то, как солнечный луч запутывается в чужих ресницах. Как уголки губ чуть подрагивают, словно человек вот-вот улыбнётся. Как на щеке появляется едва заметная ямочка, когда он щурится. — Красиво, — прошептал Азирафель. — Очень, — отозвался Кроули, но его глаза были прикованы вовсе не к закату. Оставалось только гадать, уловил ли и этот взгляд ангел, заметил ли, что всё это время демон смотрел исключительно на него. — Я не помню, видел ли я что-то подобное раньше, но... кажется, нет. Кажется, это впервые. — Впервые, — эхом отозвался Кроули. И это была почти правда. Потому что каждый закат, который они встречали вместе за шесть тысяч лет, был немного другим. А этот — особенно. Он снял очки и положил их на приборную панель. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками отразили закат, и Азирафель, повернувшись, на секунду замер. — Ваши глаза, — тихо сказал он. — Они сейчас как расплавленное золото. Нет, как янтарь. Как тот свет, что лежит на воде. — Скажете тоже, — Кроули фыркнул, но ничего больше не добавил. Слова застревали в горле, как всегда, когда Азирафель смотрел на него так. Даже теперь, когда он был просто человеком. Даже теперь, когда Кроули мог бы притвориться, что всё начинается с чистого листа. Но чистого листа не существовало. Солнце коснулось горизонта, и всё вокруг замерло. Море сделалось розовым, потом алым, потом тёмно-синим у самого берега. Чайки замолкли. Даже ветер стих, словно и он решил, что портить такой момент — преступление. Тишина была такой полной, что Кроули слышал собственное дыхание — и дыхание Азирафеля. Ровное. Спокойное. Живое. Азирафель вздохнул — едва слышно, но Кроули услышал. — О чём вы думаете? — спросил он, не оборачиваясь. — Это... — медленно произнёс Азирафель, и его голос прозвучал так, словно он сам не до конца понимал, что хочет сказать. — Это секрет. — Секрет? — Да. Маленький. Мой. Я, знаете ли, не обязан делиться всеми мыслями с первым встречным. Даже если этот встречный — вы. — Я не первый встречный, — возразил Кроули. — Да, — согласился Азирафель. — Вы не первый встречный. Вы — совсем другое. И он снова замолчал, глядя на закат, а Кроули смотрел на него и чувствовал, как его рука, лежавшая на рычаге переключения передач, чуть сдвинулась — всего на дюйм, — и теперь почти касалась руки Азирафеля. Почти. Ещё не касаясь. Но уже достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Достаточно близко, чтобы замечать, как на тыльной стороне ладони бьётся крошечная жилка. Достаточно близко, чтобы захотеть сократить это расстояние до нуля — и не решиться. — Знаете, — сказал Азирафель всё так же тихо, — я рад, что вы меня тогда облили. Той лужей. Если бы не она... — Не начинайте, — перебил Кроули, но в его голосе не было ни капли раздражения. Только усталая, тёплая нежность, которую он больше не мог скрывать и которую больше не хотел прятать. — Я бы вас нашёл. В любом случае. С лужей или без. Это неизбежно. — Неизбежно, — повторил Азирафель, пробуя слово на вкус. — Звучит как... приговор. — Это и есть приговор, — Кроули повернул голову и встретился с ним взглядом. — Пожизненный. Без права на обжалование. Азирафель посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было понимания — только смутное, едва уловимое ощущение, что за этими словами стоит что-то огромное. Что-то, чего он не мог ухватить, но что было реальнее, чем море, чем закат, чем луна, которая уже показалась на востоке. — Я не понимаю, — сказал он честно. — Вы говорите загадками, Кроули. Как будто мы знакомы целую вечность. — Может, так и есть, — ответил Кроули, не отводя глаз. Азирафель нахмурился, но ничего не спросил. Он уже привык к тому, что Кроули иногда говорит странные вещи — вещи, которые не укладывались в привычную картину мира, но почему-то казались правильными. Истинными. Как старая книга на неизвестном языке, в которой ты не понимаешь ни слова, но знаешь, что она — о тебе. — Вы очень странный, Кроули, — сказал он наконец. — Я знаю, — отозвался тот. — Ты говорил мне это тысячу раз. — Говорил? — Азирафель моргнул. — Когда? Кроули осёкся. Чёрт. Опять. Он слишком расслабился, слишком поддался этому моменту, этому закату, этому человеку рядом, который смотрел на него так, словно видел насквозь, хотя на самом деле не помнил ничего. — В прошлой жизни, — сказал он, криво усмехнувшись, и тут же добавил, не давая Азирафелю времени на вопросы: — Поехали. Ресторан закроется. А я обещал вам ужин. Он завёл мотор, и «Бентли» мягко тронулась с места. Ресторан «The Regency» стоял в самом конце Брайтонского пирса — длинного деревянного сооружения, уходящего в море почти на пятьсот метров. Вечерние огни уже зажглись вдоль всего пирса, и он сиял, как гирлянда, натянутая над тёмной водой. Лампочки — тёплые, жёлтые, в старомодных чугунных плафонах — отражались в волнах, и казалось, что под пирсом плывёт ещё одна, подводная гирлянда. Пахло солью, жареной рыбой и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в прибрежных городках и который состоит из водорослей, мокрого дерева, йода и бесконечного ветра. Они прошли по пирсу пешком, лавируя между лотками с мороженым, сувенирными киосками и редкими прохожими, которые гуляли здесь даже в будний вечер. Азирафель вертел головой по сторонам, разглядывая всё с детским восторгом, который совершенно не вязался ни с его старомодным пиджаком, ни с его шляпой, ни с его манерами. Он останавливался у каждой витрины, у каждого лотка, и Кроули приходилось ждать, засунув руки в карманы и делая вид, что он совершенно не наслаждается этим зрелищем. Один раз Азирафель остановился у киоска с сахарной ватой и посмотрел на Кроули с таким умоляющим выражением лица, что тот сдался через три секунды. — Только не жалуйся потом, что липко, — буркнул он, протягивая продавцу монету. Азирафель взял розовое облако обеими руками — бережно, словно это была не сахарная вата, а по меньшей мере хрустальная ваза, — и откусил кусочек. Его лицо озарилось таким блаженством, что Кроули чуть не споткнулся о доску пирса. — Это восхитительно, — сказал Азирафель с набитым ртом. — Чистый сахар. Никакой питательной ценности. Изумительно. Почему люди не едят это каждый день? — Потому что у них есть зубы, — ответил Кроули. — Зубы переоценены. — Ты такой странный, — вырвалось у Кроули. — Я знаю, — ответил Азирафель, облизывая пальцы с видом человека, который только что открыл смысл жизни. — Вы говорили мне это тысячу раз. Кроули замер. Азирафель, не заметив его замешательства, пошёл дальше по пирсу, оставив демона стоять и хлопать глазами. Розовая вата таяла в его руке, и несколько нитей сахара унесло ветром в море. — Туше, — пробормотал Кроули и поспешил догнать ангела. Ресторан оказался именно таким, каким Кроули его помнил по прошлым визитам: старомодный, с высокими потолками, белыми скатертями, свечами на столах и огромными окнами, выходящими прямо на море. Свечи были настоящими — восковыми, в тяжёлых латунных подсвечниках, — и их пламя дрожало от сквозняка, гуляющего по залу. За окнами, в сгущающихся сумерках, догорала последняя полоска заката — тонкая, как лезвие, алая у горизонта и сиреневая выше. Их столик стоял у самого стекла, и внизу, под пирсом, тихо плескались волны, ударяясь о деревянные сваи с глухим, ритмичным звуком, похожим на сердцебиение. Азирафель заказал рыбу с картофелем — «фирменное блюдо», как значилось в меню, — и десерт, перед которым не смог устоять: шоколадный фондан с ванильным мороженым. Кроули взял только бокал вина — тёмного, терпкого, — и вертел его в пальцах, наблюдая, как свеча отражается в рубиновой жидкости. Есть ему не хотелось. Он слишком нервничал, хотя ни за что не признался бы в этом даже под пытками. — Вы ничего не едите, — заметил Азирафель, аккуратно орудуя ножом. — Вас что-то тревожит? — Нет, — ответил Кроули. — То есть да. То есть... — он вздохнул. — Я просто думаю. — О чём? — О всяком. Не важно. Азирафель отложил приборы и внимательно посмотрел на него. В свете свечи его глаза казались почти золотыми, а кудри — ещё белее, чем обычно. Крошка от пирожного застряла в уголке его губ, и Кроули пришлось сделать над собой усилие, чтобы не протянуть руку и не стереть её. — Скажите честно, вы ведь думаете о том человеке? О вашем друге? — Нет. — соврал Кроули и сделал глоток вина. Сказать по правда, его голова была полна только мыслями о нём. Азирафель молчал, но его взгляд был полон того тёплого, внимательного участия, которое Кроули помнил с начала времён. — Я надеюсь, вы его найдёте, — сказал он наконец. Кроули ничего не ответил. Он просто смотрел на Азирафеля. Они просидели в ресторане до темноты. Пламя свечей почти догорело, за окнами сгустилась синева, и на небе одна за другой зажигались звёзды — сначала самые яркие, потом те, что помельче. Потом гуляли по пирсу — теперь уже почти пустому, — слушали шум волн, смотрели на звёзды, которые становились всё ярче и ярче по мере того, как ночь вступала в свои права. Азирафель нашёл где-то ещё один лоток с сахарной ватой — теперь уже у выхода с пирса, где горели разноцветные лампочки и пахло карамелью и жжёным сахаром, — и снова посмотрел на Кроули с тем самым выражением, с которым невозможно было спорить. Кроули закатил глаза, но заплатил. На этот раз Азирафель взял голубую — «как небо в июне», объяснил он, — и принялся есть её с таким сосредоточенным удовольствием, что Кроули чуть не улыбнулся. — Вы так и не попробовали, — заметил Азирафель, облизывая пальцы. — Хотите кусочек? — Я не ем сахар, — ответил Кроули. — Он портит фигуру. — У вас прекрасная фигура, — совершенно серьёзно сказал Азирафель, и Кроули чуть снова не споткнулся, но уже о доску пирса. — Вам нечего бояться. Они спустились и пошли вдоль набережной. Парапет тянулся до самого мола, белый в темноте, подсвеченный редкими фонарями, чей свет отражался в мокрых камнях. Чайки давно угомонились, уличные музыканты собрали инструменты, и только море всё шептало о чём-то своём, накатывая на берег и отступая обратно с тихим, убаюкивающим ритмом. Ветер с воды был прохладным и пах солью, йодом и чем-то далёким — чем-то, что лежало за горизонтом. «Бентли» ждала их у старого каменного парапета — того самого, где они сидели на закате и смотрели, как солнце плавит воду в золото. Сейчас от заката не осталось и следа — только луна, огромная и круглая, висела над морем, прокладывая по волнам серебряную дорожку. Звёзд было столько, сколько не бывает в Лондоне никогда, — россыпь, сияющая пыль, галактический туман, в котором Кроули когда-то, в другой жизни, знал каждое имя. Он поднял голову и на мгновение забыл обо всём — о том, что он демон, что он бывший, что за ним охотятся и Ад, и Небеса. Остались только звёзды. И человек рядом. Они остановились. Азирафель облокотился на камень и запрокинул голову, разглядывая небо. — Вы когда-нибудь задумывались, — спросил он тихо, — почему на всё это так больно смотреть? — На звёзды? — На всё. На море. На закат. На луну. На вас. Кроули промолчал. Он стоял, засунув руки в карманы плаща, и чувствовал, как внутри что-то дрожит — не от холода, хотя ветер был прохладным. От близости. От голоса. От того, как Азирафель произносил эти слова — простые, тихие, совершенно невыносимые. — Мне кажется, — продолжал Азирафель всё так же тихо, — что красота — она почти невыносима. Она как... как воспоминание о том, чего у тебя никогда не было. Кроули знал этот голос. Знал эту интонацию. Азирафель говорил так в Эдеме, на стене, глядя на первых людей, уходящих в чёрную грозу. Говорил так в разрушенной таверне, протягивая драчунам томик стихов. Говорил так каждый раз, когда мир оказывался на грани, а Кроули оказывался рядом. — Я не знаю, кто вы, — сказал Азирафель, поворачиваясь к нему. Лунный свет лежал на его лице, серебрил кудри, делал глаза почти прозрачными. — Я не знаю, откуда вы и почему вы здесь. Но вы — единственное, что кажется мне настоящим. Всё остальное — как сон. А вы — нет. Он замолчал, но не отвёл взгляда. Смотрел на Кроули — долго, внимательно, изучающе, — и в его глазах читалось что-то, чему Кроули не мог подобрать названия. Не узнавание. Не память. Скорее — вопрос. Огромный, беззвучный вопрос, который повис в воздухе между ними, как последний аккорд затихающей мелодии. Кроули выдержал этот взгляд секунду. Две. Три. На четвёртой не выдержал. — Что? — спросил он, чуть отодвигаясь. — У меня что-то с лицом? Ресница? Песок? Крошка? Я же говорил, что не ем сахар. Это всё ты. То есть вы. То есть... — Нет, — тихо ответил Азирафель, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая улыбка. — С лицом у вас всё в порядке. Просто я пытаюсь запомнить. — Запомнить? — Кроули приподнял бровь. — Меня? Зачем? — На случай, если вы снова исчезнете. — Азирафель пожал плечами. — Вы ведь исчезаете, правда? Уезжаете по делам, пропадаете на долгое время, а потом возвращаетесь. Я заметил. Я вообще много чего замечаю. Я, знаете ли, очень наблюдательный. Для человека, который ничего не помнит. Кроули открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. Возражать было нечего. Он действительно исчезал. Спал в «Бентли», мотался в Лондон, подслушивал разговоры демонов в пабах. Но Азирафель замечал. Ждал. Помнил — пусть и недолго, только от встречи до встречи, но помнил. — Я не исчезаю, — сказал он наконец. — Я просто... иногда отлучаюсь. — Вот я и хочу запомнить, — Азирафель чуть склонил голову набок, продолжая разглядывать его. — Чтобы, когда вы отлучитесь, я мог закрыть глаза и увидеть вас. Ваше лицо. Ваши глаза. То, как лунный свет лежит на ваших скулах. Это, знаете ли, очень красиво. Кроули поперхнулся воздухом. — Ты... вы... — он осёкся и сделал вид, что закашлялся. — Слушайте, может, поедем домой? Поздно уже. И холодно. И ветер. И вообще. Азирафель улыбнулся — мягко, тепло, — и выпрямился. — Да, — сказал он. — Поедем домой. Я, кажется, замёрз. И завтра в лавку рано. — Я отвезу, — И они двинулись в сторону машины. Кроули как джентльмен, уже открывал перед ним дверцу «Бентли». — Садитесь. То есть садись. В смысле — залезай в машину, пока я тут окончательно не превратился в бессвязного идиота. — Вы не идиот, — Азирафель скользнул на пассажирское сиденье, и его голос прозвучал совершенно серьёзно. — Вы — самое умное существо из всех, кого я встречал. Просто вы этого не показываете. Кроули захлопнул дверцу, обошёл машину и сел за руль. «Бентли» мягко катила по ночному шоссе, унося их прочь от моря, прочь от пирса, прочь от всего, что осталось где-то за горизонтом. В салоне пахло солью, сахарной ватой и полевыми цветами, которые так и остались лежать на заднем сиденье. Кроули вёл машину молча. Азирафель тоже молчал — он задремал почти сразу, как они выехали из Брайтона, и теперь спал, привалившись головой к оконному стеклу. Он дышал ровно, тихо, чуть приоткрыв губы, и Кроули, покосившись на него в очередной раз, сбросил скорость. Пусть спит. Заслужил. Дорога вилась меж холмов, петляя в темноте. Изредка мелькали огни одиноких ферм, светящиеся окна деревенских домов, жёлтые глаза какого-то зверя на обочине, который тут же исчез в кустах. Кроули думал о том, что никогда в жизни — ни за одну из шести тысяч лет — не вёл машину так осторожно. Обычно он гнал, не разбирая дороги, полагаясь на удачу, на чудо, на демоническое везение. Но сейчас на пассажирском сиденье спал ангел, и Кроули скорее откусил бы себе язык, чем позволил ему проснуться от резкого поворота. Впереди показался указатель: «Ист-Гринстед, 3 мили». Почти приехали. Азирафель проснулся за минуту до того, как «Бентли» свернула на его улицу. Встрепенулся, заморгал, приподнял голову от стекла и огляделся. — О, — произнёс он сонным голосом. — Мы уже здесь. Я, кажется, уснул. Простите. — Ничего, — отозвался Кроули. — Вам полезно. Вы мало спите. — Откуда вы знаете? — Догадываюсь. У вас вид вечно невыспавшегося человека, который читает до трёх ночи, а потом жалеет об этом. Азирафель тихо засмеялся. — Вы правы, — признался он. — Вчера я зачитался до половины второго и не мог оторваться. Знаете это чувство, когда книга не отпускает? — Знаю, — ответил Кроули и подумал, что знает это чувство слишком хорошо. Только его книга ходила сейчас рядом. Кроули остановился у знакомой калитки. Свет в окнах дома не горел — только луна отражалась в стёклах, делая их похожими на зеркала. Увитый плющом фасад казался в темноте почти сказочным, словно это был не дом, а иллюстрация к какой-то старой книге. Азирафель отстегнул ремень и взялся за дверную ручку. — Спасибо вам, — сказал он. — За этот вечер. За всё. Я, кажется, никогда не был так счастлив. Или был, но не помню. Но сейчас — сейчас я счастлив. Это я запомню. Он вышел из машины, аккуратно прикрыл дверцу и направился к дому. До крыльца оставалось шагов десять, может, двенадцать. Кроули смотрел ему вслед, и вдруг что-то ёкнуло в груди — резко, неожиданно. Цветы. На заднем сиденье. Он забыл. — Чёрт, — выдохнул он и выскочил из машины. — Азирафель! Подожди! Азирафель обернулся, не дойдя до калитки пары шагов. Кроули уже бежал к нему — не бежал, Кроули никогда не бегал, но шёл так быстро, что аж пиджак развевался за спиной, — с растрёпанным букетом в вытянутой руке. — Вот, — выпалил он, сунув цветы Азирафелю. — Это тебе. Я забыл. Лежали на заднем сиденье. Я их сорвал ещё днём, хотел вручить, как приеду, а потом... ну, ты сел в машину, и мы поехали, и закат, и вата эта дурацкая, и... — Он перевёл дыхание. — В общем, я забыл. Хотя репетировал. И всё такое. А в итоге — забыл. Змеиная башка. Азирафель уставился на букет. На ромашки, лютики и синие колокольчики, перевязанные скрученной в узел травинкой. Несколько лепестков осыпались ему на ладонь, и он смотрел на них так, словно это были не полевые цветы, а звёзды, случайно упавшие с неба прямо ему в руки. — Вы сорвали их сами, — произнёс он тихо. — Для меня. — Ну да. В Ист-Гринстеде, знаешь ли, нет нормальных цветочных. Только супермаркет с гвоздиками, а гвоздики — они... они не подходят. Скучные они. А ты не скучный. То есть вы. О, сатана... Азирафель поднёс букет к лицу и вдохнул. Закрыл глаза. Уголки его губ дрогнули. — Пахнут летом, — сказал он. — Мёдом и травой. — Я хотел ещё речь сказать, — признался Кроули, засовывая руки в карманы и глядя куда-то в сторону. — Ну, знаешь, красивую. Про то, что рад нашей встрече и всё такое. Но, кажется, опять забыл. Азирафель открыл глаза. — Вы только что её сказали, — ответил он. — Спокойной ночи, Кроули. — Спокойной ночи, — выдохнул Кроули и уже повернулся, чтобы идти к машине. — Хотя... — голос Азирафеля остановил его на полушаге. — Вы, наверное, сейчас будете меня осуждать. Кроули обернулся. Азирафель стоял у калитки, прижимая букет к груди, и смотрел на него как-то иначе — не так, как минуту назад. В его глазах появилось что-то новое: нерешительность пополам с решимостью, страх пополам с храбростью. Так смотрят люди, которые собираются прыгнуть в воду, не зная, глубоко ли там и с неумением плавать. — Осуждать? — переспросил Кроули. — За что? — Несколько часов назад, вы спросили, о чём я думаю. — Ну да, — Кроули прищурился. — И что? Азирафель шагнул ближе. Букет чуть дрожал в его руках. — Я думал о том, — сказал он, и его голос прозвучал ниже, чем обычно, — что вы — самое прекрасное, что со мной случилось. И что я не понимаю почему. И что мне всё равно. Я просто... я просто хочу... Он не закончил фразу. Вместо этого он приподнялся на цыпочки — Кроули был выше, — и прижался губами к его губам. Это был не робкий, не застенчивый поцелуй, он был глубже. Как будто Азирафель копил эту смелость весь вечер, весь день, всю свою короткую человеческую жизнь — и наконец дал ей выход. Его губы были тёплыми и мягкими — удивительно мягкими для человека, который никогда не пользовался бальзамом и понятия не имел, что такое гигиеническая помада. Просто кожа, просто тепло, просто жизнь. От них всё ещё пахло сахарной ватой — той самой, голубой, «как небо в июне», — и этот сладкий запах смешивался с солью морского ветра, осевшего на лице. Кроули чувствовал его каждой клеточкой: и верхней губой, чуть более тонкой и сухой, и нижней — более полной, мягкой, податливой. Азирафель целовал его медленно, но неосторожно — он не боялся. Его губы двигались размеренно, пробуя, изучая, запоминая. Сначала — лёгкое касание, почти невесомое, как пёрышко. Затем — чуть большее давление, когда верхняя губа Азирафеля скользнула между губ Кроули, задержалась там на мгновение, а затем сменилась нижней — более полной, более настойчивой. Он целовал так, словно читал книгу, в которой каждое слово имело значение: сначала одно прикосновение, затем пауза — короткая, на полвздоха, — затем другое, под новым углом, с новым оттенком. Его губы были как тёплый шёлк — гладкие, но не скользкие, мягкие, но с той едва уловимой текстурой живой кожи, которую не может имитировать никакая ткань. Кроули замер. В первый момент — от неожиданности. Во второй — от того, что мир снова сузился до одной-единственной точки. До тёплых, сладких, невыносимо нежных губ, которые целовали его так, словно он был ответом на вопрос, который Азирафель не решался задать. Ресницы Азирафеля дрожали. Его дыхание — тёплое, неровное, сбивающееся — смешивалось с дыханием демона. Кроули чувствовал, как воздух, только что бывший в лёгких Азирафеля, касается его собственных губ. И на одно бесконечное мгновение они дышали одним воздухом. Одной ночью. Одной луной. Азирафель чуть изменил угол — и теперь его губы прижимались к губам Кроули плотнее, увереннее. Он больше не спрашивал разрешения. Он просто целовал — и в этом поцелуе было что-то такое, от чего у Кроули подкосились колени. Что-то похожее на доверие. На обещание. На тихое, непоколебимое «я тебя узнал». Кроули наконец вытащил руки из карманов. Медленно, очень медленно — словно боялся, что любое резкое движение разрушит этот момент, — он поднял ладонь и коснулся щеки Азирафеля. Кожа была бархатистой и чуть влажной от ночной прохлады. Большим пальцем он провёл по скуле, чувствуя, как под кожей бьётся крошечная жилка — часто, взволнованно, в такт сердцу. Ладонь легла на затылок, пальцы запутались в белых кудрях — мягких, как шёлк, прохладных от ночного воздуха. Он притянул Азирафеля чуть ближе — самую малость, — и поцелуй стал глубже. Губы Азирафеля на мгновение раскрылись, и Кроули почувствовал кончик его языка — робкий, едва ощутимый, как вопрос, который боялись задать. Вкус сахара стал ярче, и где-то под ним — вкус соли, вкус моря, вкус самого Азирафеля: тёплый, живой, настоящий. Азирафель тихо выдохнул в поцелуй — не то вздох, не то стон, — и его свободная рука (та, что не держала букет) легла Кроули на грудь. Ладонь была тёплой даже сквозь ткань рубашки, и Кроули чувствовал, как она дрожит. Он накрыл её своей ладонью и чуть сжал. Не сильно. Просто чтобы дать понять: я здесь. Я никуда не ухожу. Они стояли так — у калитки, под луной, под звёздами, которые когда-то, в другой жизни, Кроули сам зажигал и только в этот миг осознал, кому на самом деле было посвящено всё это звёздное небо, до единой звезды — и целовались. Медленно. Нежно. Словно у них было всё время мира. Азирафель отстранился первым. Его лицо осталось совсем близко — губы припухли и блестели в лунном свете, на щеках проступал румянец, заметный даже в темноте. — Вот, — прошептал он, и его голос прозвучал так тихо, что Кроули скорее угадал слова по движению губ. — Это был мой секрет. Я думал о вас. Весь вечер. И, кажется, не только вечер. Кроули смотрел на него — на припухшие губы, на сбившееся дыхание, на букет, который Азирафель всё ещё прижимал к груди, как самую большую драгоценность, — и чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное. Что-то, чему он не мог подобрать названия уже шесть тысяч лет. — Я... — начал он, но голос сорвался. — Это... э-э... хороший секрет. Мне нравится. Очень. Азирафель улыбнулся — той самой улыбкой. — Спокойной ночи, Кроули, — сказал он ещё раз. — Спокойной.. — выдохнул Кроули. Азирафель пошёл к дому, прижимая букет к груди. И довольно быстро скрылся, будто бы стеснение пришлось после. В окне зажёгся свет — тёплый, жёлтый, уютный. Кроули стоял у калитки, засунув руки в карманы, и смотрел на это окно. Свет горел долго. Наверное, Азирафель искал вазу. Или просто стоял посреди комнаты и улыбался. Кроули наконец сел в машину, откинулся на спинку и несколько минут сидел в темноте. Луна освещала пустую улицу, пустое пассажирское сиденье, пустую приборную панель. Но внутри у него не было пусто. Внутри у него было полно — через край. Он поднял руку и медленно, почти нерешительно прижал кончики пальцев к собственным губам. Кожа ещё хранила тепло — не его собственное, а чужое. Тепло губ Азирафеля. Оно было мягким, чуть влажным и удивительно живым — словно отпечаток поцелуя всё ещё оставался на его губах, как след на песке, который ещё не смыло волной. Он замер так — с пальцами, прижатыми к губам, — и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала та картина. Кроули чуть разомкнул губы и попробовал повторить — легонько, почти беззвучно — тот самый поцелуй. Кончики пальцев коснулись губ в невесомом чмоке. Звук вышел тихим, едва слышным, как шёпот. Он сделал это ещё раз. И ещё. С каждым движением тепло на губах словно разгоралось заново — фантомное, невозможное, но такое реальное. — Ты целуешь собственные пальцы, — пробормотал он себе под нос. — вот до чего ты дошёл. И вот, наконец, Кроули убрал руку от губ, но тепло осталось. Оно будет с ним всю ночь. И весь следующий день. И, кажется, всю оставшуюся жизнь и уехал.