Память Змия

Кроули и этой ночью не спал. Но а мир просыпался медленно, нехотя, а Кроули всё сидел, откинувшись на водительском сиденье и закинув руки за голову, и прокручивал в голове вчерашний вечер — снова и снова, как заезженную пластинку, которую не можешь выключить. Закат над морем. Сахарная вата. Глаза Азирафеля в лунном свете. Его голос: «Вы — единственное, что кажется мне настоящим». И поцелуй — тёплый, мягкий, невыносимо нежный, всё ещё живущий на губах теплом. Он провёл ладонью по пустому пассажирскому сиденью. Кожа всё ещё пахла лавандой и старыми книгами — или ему просто казалось. Может, и казалось. Может, он уже начал сходить с ума. Но запах был — тонкий, едва уловимый, как воспоминание о том, чего никогда не было. Или было, но не с ним. Или было, но он забыл. Пальцы наткнулись на что-то маленькое, застрявшее между сиденьем и спинкой. Он машинально вытащил это «что-то» и поднёс к глазам. Леденец. Ириска в потрескавшемся фантике — старой, выцветшей, с полустёртым рисунком. Он купил её на заправке пару недель назад, когда заправлял «Бентли» перед очередной поездкой в лавку. Купил машинально, не задумываясь, — просто рука сама потянулась к витрине со сладостями. Он покупал их каждый раз. Каждый чёртов раз, когда останавливался у кассы, — леденцы, ириски, карамельки, всё, что могло понравиться человеку, который любит сладкое. Он прятал их в бардачке, — и забывал отдать. Азирафель никогда не просил. Азирафель вообще никогда ничего не просил. Но Кроули всё равно покупал. Просто знал, что ангел любит сладкое. Просто хотел, чтобы у него было. Он сжал ириску в кулаке — так сильно, что фантик захрустел, — и закрыл глаза. И тут пришло видение. Не сон — Кроули точно знал, что не спал. Он чувствовал руль под пальцами, слышал тихое урчание мотора, ощущал холодный воздух, просачивающийся сквозь щель в окне. Но перед глазами — не внутренним взором, а словно наяву — встала картина, яркая, как вспышка магния. Он стоял посреди книжного магазина в Сохо — того самого, где прошла половина его бессмертной жизни. Солнечный свет лился сквозь пыльные окна, танцевал на корешках книг, золотил знакомые до последней трещинки полки. В воздухе пахло старой бумагой, какао и лимонной полиролью — тем самым запахом, который он не мог выветрить, сколько ни старался. Но магазин был пуст. Ни Азирафеля за прилавком. Ни чашки какао на столике. Ни старого клетчатого пледа, небрежно брошенного на диван. Только книги. Только пыль. Только тишина — густая, вязкая, неестественная, какой никогда не было в этом месте. И голос. Его собственный голос, но доносящийся как будто со стороны, из глубины этого пустого пространства. Голос звучал глухо, надтреснуто — так говорят люди, которые слишком долго молчали: «Это была не просто работа, ангел. Это был дом». А потом — другой голос. Тихий, взволнованный, до боли знакомый. Голос Азирафеля — но не того Азирафеля, который сидел сейчас в маленьком домике в Сассексе и не помнил ничего. А того, прежнего. Ангела. «Кроули! Кроули! Ты мне нужен...» Картинка сменилась резко, без перехода — как будто кто-то выключил свет, а потом включил его снова, но уже в другом месте. Теперь Кроули видел лист. Тот самый, вырванный из Книги Жизни. Его края горели, но не сгорали; пламя было холодным, серебристым, как лунный свет, и в этом пламени проступали строки. Имена, которых Кроули не знал. Десятки, сотни имён — забытых. Он не мог прочитать их, но чувствовал: за каждым именем стояла судьба. За каждым — кто-то, кого больше не существовало. Кроули распахнул глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он всё ещё сидел в «Бентли». За окном серело рассветное небо — бледное, выцветшее, подёрнутое дымкой. Фонарь у дома Азирафеля погас. Где-то за холмами прокричала птица — на этот раз увереннее. Ириска всё ещё была зажата в кулаке, уже начав подтаивать от тепла ладони, и липкие крошки пристали к коже. Кроули медленно разжал пальцы и посмотрел на смятый фантик. Грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным, неровным. — Им было мало просто наказать тебя, — прошептал он в пустоту. Голос прозвучал хрипло, как будто он не говорил несколько дней. — Им нужно было, чтобы его никогда не существовало. Чтобы никто не помнил. Чтобы даже я... Он осёкся. Мысль, которая зрела где-то на задворках сознания последние несколько недель, наконец оформилась в слова. Он произнёс их медленно, пробуя на вкус: — Но я нашёл. Я помню. Почему я тебя помню? Вопрос повис в воздухе. «Бентли» молчала. Звёзды молчали. Даже птицы замолкли. Кроули смотрел на пустое пассажирское сиденье и пытался найти ответ — но ответа не было. Ни в Небесах, ни в Аду, ни в Книге Жизни, нигде. Только он сам. Только его память. Только шесть тысяч лет, которые никто не смог стереть. Он думал об этом долго — может, минуту, может, час. Время снова стало вязким, тягучим, как патока. А потом он вдруг понял. Не умом — сердцем. Той самой частью души, которую он считал давно и надёжно закрытой. Больше нельзя молчать. Нельзя притворяться, что всё в порядке. Нельзя прятаться за тёмными очками и сарказмом, за шутками и недомолвками, за букетами полевых цветов и пакетами какао. Азирафель имеет право знать. Потому что если Кроули будет медлить — если он продолжит играть в эту игру, — то однажды в Ист-Гринстед явятся демоны. Или ангелы. Или и те, и другие. Они найдут его, вытащат из этого маленького домика, увитого плющом, и тогда всё будет кончено. Он исчезнет. А Азирафель так и не узнает. Никогда не узнает, кем он был. Никогда не вспомнит, кем они были друг для друга. Никогда не поймёт, почему какой-то странный человек в тёмных очках покупал ему какао, возил к морю и смотрел на него так, словно он был всем. Кроули не мог этого допустить. — Если они придут, — сказал он тихо, и его голос прозвучал жёстко, как лезвие, — если они придут за мной, я не хочу, чтобы ты остался в неведении. Ты должен знать. Даже если после этого ты меня выгонишь. Даже если проклянёшь. Ты должен знать. Он завёл мотор. «Бентли» заурчала — низко, почти угрожающе, — и Кроули выехал на пустую дорогу. Он поехал прочь от дома Азирафеля. Не потому что струсил. Не потому что передумал. А потому что ему нужно было время — хотя бы день, хотя бы несколько часов, — чтобы подготовиться. Чтобы придумать слова. Чтобы собраться с духом и сделать то, чего он не делал никогда в жизни: сказать правду. Всю правду. Без увиливаний, без сарказма, без притворства. Солнце медленно поднималось над холмами Сассекса, заливая поля золотистым светом, но Кроули не замечал его. Он ехал, глядя перед собой, и в его голове крутилась одна и та же мысль. «Я должен рассказать. Пока не поздно». И впервые за шесть тысяч лет он не знал, хватит ли у него смелости. И так, прошёл почти весь день. И весь этот день он не появлялся в лавке. Азирафель пришёл на работу как обычно — ровно в девять, с термосом чая и свежим круассаном из булочной. Утро выдалось тихим, — из тех, что располагают к уютному одиночеству, к шороху страниц и тёплому свету лампы. Он повесил плащ на крючок у двери, включил свет, поставил чайник и оглядел полки. Всё было на своих местах. Только кресло, в котором обычно сидел Кроули, стояло пустым. Азирафель заварил чай, сел за прилавок и принялся за работу. Новые поступления — три коробки, присланные из Лондона, — нужно было разобрать, описать и внести в каталог. Он работал методично, не спеша: брал книгу, осматривал переплёт, проверял страницы, делал пометки в своём зелёном блокноте. Обычная рутина. Обычный день. Но мысли его были далеко. Точнее — не далеко. Они крутились вокруг одного-единственного человека, который вчера стоял у калитки с растрёпанным букетом полевых цветов, а потом целовал его под луной так, словно они были последними существами во Вселенной. К полудню Азирафель начал поглядывать на часы. К часу — на дверь. К двум — в окно и всё упрямо молчало, сколько бы он не надеялся. К трём он уже не находил себе места: переставлял книги с полки на полку и обратно, заварил свежий чай и забыл его выпить, уронил карандаш и не поднял, открыл каталог на одной и той же странице трижды и трижды захлопнул. — Где же вы, Кроули? — пробормотал он, глядя на дождь за окном. Дождь пошёл ближе к вечеру. Небо затянуло тяжёлыми, низкими тучами, и вода лилась сплошной стеной, барабаня по крышам, по мостовой, по витрине антикварной лавки. Капли разбивались о стекло и стекали вниз длинными дрожащими дорожками, искажая очертания улицы. Азирафель уже собирался закрываться — зажёг лампу над прилавком, начал собирать разложенные бумаги, — когда увидел в окне знакомый чёрный силуэт. «Бентли» стояла у обочины. А Кроули стоял под дождём. Без зонта. Без плаща. В одной рубашке, которая тут же промокла насквозь и облепила плечи, проступая тёмными пятнами. Волосы прилипли ко лбу, вода стекала по лицу, по скулам, по шее, по рукам, засунутым в карманы брюк. Он стоял неподвижно — ни шага к двери, ни попытки укрыться, — и смотрел на лавку. Просто стоял и смотрел. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Азирафеля сжалось сердце. Он распахнул дверь раньше, чем осознал, что делает. — Кроули.. Что за ужасная привычка, всё время попадать под дождь? Дождь хлестал по лицу, и Азирафель, вглядываясь в него, пытался понять, что случилось. Кроули стоял перед ним — мокрый до последней нитки, и молчал. Это молчание было хуже любых слов. — Вы с ума сошли? Зайдите внутрь. Вы же простудитесь. — Он схватил Кроули за рукав и потянул к двери. — Идите сейчас же. У меня есть плед, чай, сухая одежда — всё, что нужно. — Нет. Азирафель замер. — Что значит «нет»? — его голос дрогнул. — Вы себя со стороны видите? У вас зуб на зуб не попадает! Вы стоите под ливнем в одной рубашке, как... — Я должен тебе кое-что рассказать. — Расскажете внутри. — Нет. — Кроули покачал головой, и с его волос сорвались капли, разбиваясь о плечи. — Я рассказывал тебе про друга, помнишь? — Да, — ответил он медленно. — Вы рассказывали. Ангел, который.. — Это был ты. Я искал тебя. Азирафель уставился на него. Дождь хлестал всё сильнее, но он даже не замечал, что его собственный свитер уже промок насквозь, что кудри прилипли ко лбу, что вода затекает за воротник. — О чём вы? Кроули.. Вы меня пугаете. И Кроули начал говорить. Он рассказал про Эдем. Про стену, с которой они вместе смотрели на первых людей, уходящих в чёрную грозу, — две фигуры на краю рая, ангел и демон, ещё не знающие, чем станут друг для друга. Про огненный меч, который Азирафель отдал Адаму — просто так, потому что пожалел, потому что не мог видеть, как они уходят в холод, в неизвестность, в огромный и страшный мир безо всякой защиты. «Я не мог иначе, — сказал тогда ангел, и Кроули впервые за много лет не нашёл в себе сил для сарказма. — Это было правильно». Он рассказал про Армагеддон, который не случился. Про то, как они стояли вдвоём против Рая и Ада, против всего мироздания, и держались за руки — в переносном смысле, конечно, хотя кто знает. Про книжный магазин в Сохо — их общий дом, где пахло какао и старыми книгами, где время текло иначе, где на диване можно было проспать целый век, и никто не посмел бы тебя разбудить. Он рассказал про Книгу Жизни, из которой вырвали страницу — ту самую, где было имя Азирафеля. Про украденный лист, который до сих пор лежит на столике в задней комнате, тёплый и чуть светящийся. Про ключ, который он носит в кармане уже почти двести лет — ключ от книжного магазина, который Азирафель дал ему однажды со словами: «Вдруг тебе понадобится убежище». И про то, как этот ключ стал единственным, что у него осталось, когда ангела стерли из реальности. Он говорил долго. Вода стекала по его лицу, и он не мог понять, дождь это или слёзы — наверное, всё-таки дождь, Кроули не умел плакать. Слова лились сами — те самые, которые он шесть тысяч лет держал внутри, запирал на замок, прятал за сарказмом и тёмными очками. Теперь они вырывались наружу, и он ничего не мог с ними сделать. Да и не хотел. Азирафель слушал. Сначала — с тревогой: брови сведены, руки теребят край промокшего свитера, губы приоткрыты. Потом — с недоумением: он нахмурился, покачал головой, сделал полшага назад, словно пытаясь увеличить дистанцию между собой и этими словами. Потом — с растущим, почти болезненным изумлением. На его лице сменялись выражения: недоверие, страх, растерянность, снова недоверие. Он пару раз отступал, качал головой, сжимал и разжимал пальцы, словно пытаясь ухватиться за реальность, которая ускользала из рук. — Подожди, — перебил он наконец, когда Кроули замолчал, чтобы перевести дыхание. — Подожди. Ты... ты вообще в порядке? Может, чаю? Присядь. — Он нервно всплеснул руками. — Ты несёшь какой-то…Бред, честное слово. Ангелы? Демоны? Эдем? Я не помню ничего из этого. Я не помню тебя. Понимаешь? Я. Не. Помню. — Знаю, — сказал Кроули. — Но я помню. — Это безумие. Этого не может быть. Я обычный человек. — В голосе Азирафеля зазвенело отчаяние. — Я работаю в антикварной лавке. Я не ангел. Я никогда не был ангелом. Ты... ты пугаешь меня. Ты понимаешь это? Ты пугаешь меня. Кроули медленно поднял руку и щёлкнул пальцами. Фонари на всей улице разом погасли. Все до единого — от угла до угла. Лампочка над витриной лавки лопнула с тихим звоном, осыпавшись крошечными осколками. И в наступившей темноте, освещаемой только далёкой вспышкой молнии, расколовшей небо над холмами, Кроули медленно, очень медленно высунул язык — длинный, раздвоенный на конце, змеиный. Капли дождя падали на него и скатывались вниз. Азирафель отшатнулся. Его лицо побелело. Глаза расширились, и в них отразился не просто страх — ужас. Тот самый, которого Кроули боялся все шесть тысяч лет. Тот самый, от которого он просыпался в холодном поту — и делал вид, что не просыпался. — Это... это невозможно, — прошептал Азирафель. Его голос сорвался. — Этого не бывает. Это какой-то фокус. Это трюк. Это... — Это правда, — сказал Кроули, убирая язык. Его голос прозвучал глухо, как стук земли о крышку гроба. — Я — демон. Бывший. А ты — ангел. Тоже бывший. И мы знакомы шесть тысяч лет. — Прекрати! — вскрикнул Азирафель, и его голос разнёсся по пустой улице, отражаясь от мокрых стен. — Я не знаю, зачем ты это делаешь. Может, это шутка такая? Может, ты просто жесток? Я… я не знаю, кто ты. Я не знаю, кто я. — Он прижал дрожащие пальцы к губам. — И то, что ты сейчас говоришь — это ложь. Или безумие. Или и то, и другое. Мне больно это слышать. Ты понимаешь? Мне больно. Он развернулся и пошёл к двери лавки. Его плечи дрожали — не от холода, хотя дождь всё ещё хлестал, пробирая до костей, — а от чего-то другого. От того, что билось в груди и не находило выхода. От того, что рвалось наружу и не могло вырваться. — Азирафель..— произнёс Кроули ему вслед. Ангел не остановился. —..Азирафель! ТЫ МНЕ НУЖЕН! Азирафель замер. Его рука уже лежала на дверной ручке — побелевшие пальцы сжимали холодный металл. Губа дрогнула — нижняя, чуть более полная, — и он закусил её, как делал всегда, когда пытался сдержать слёзы. Плечи напряглись. Мокрые кудри вздрогнули. Дождь барабанил по крыше, по карнизу, по лужам у ног, и в этом шуме слова Кроули всё ещё висели в воздухе — три простых слова, которые он ждал, сам того не зная, всю свою человеческую жизнь. «Ты мне нужен». Не «я пришёл спасти мир». Не «у нас проблемы». А просто — «ты мне нужен». Но он не обернулся. Секунда. Две. Три. Он распахнул дверь, вошёл внутрь и захлопнул её за собой. Замок щёлкнул — громко, как выстрел, как приговор. И наступила тишина, нарушаемая только шумом дождя. Азирафель стоял с той стороны двери, прижавшись лбом к холодному дереву. Вода стекала с его волос, с одежды, собиралась лужицей на полу. Он не зажигал свет. Просто стоял, закрыв глаза, и слушал, как сердце колотится где-то в горле, как дождь барабанит по крыше, как тишина становится всё громче и громче. Он слышал эти слова — «ты мне нужен» — снова и снова, и они отдавались в нём эхом, как колокол, как песня, как молитва, которую он не помнил, но знал. Кроули остался под дождём. Он долго стоял — минуту, две, пять. Вода текла по его лицу, и теперь он уже не был уверен, что это только дождь. Потом медленно, очень медленно развернулся и пошёл к «Бентли». Сел за руль. Захлопнул дверцу. И несколько минут сидел, глядя перед собой. Фонари на улице снова зажглись — медленно, один за другим, словно нехотя. Он не включал музыку. Не заводил мотор. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел на тёмную витрину лавки. Внутри не горел свет. Но он знал, что Азирафель всё ещё там. Стоит с той стороны двери. Дышит. Думает. Может быть, плачет. Может быть, нет.. А может, всё было ложью? И не было никакой искры между ними? Может он поспешил? — Я никогда тебе не врал, — прошептал он в пустоту. Слова упали в тишину салона и остались лежать там, никем не услышанные, кроме «Бентли». — Даже когда сказал, что мы не друзья. Потому что ты всегда был больше. Гораздо больше. Кроули догадывался. С самого начала догадывался, что так и будет. Что Азирафель не поверит. Что отшатнётся. Что посмотрит на него с тем самым ужасом в глазах, который Кроули боялся увидеть шесть тысяч лет. Он знал, что правда — это не подарок, а приговор. И всё же до последнего — до того самого мгновения, когда замок щёлкнул, отделяя его от ангела, — он надеялся. Глупо, по-человечески, вопреки всякой логике — надеялся, что в этот раз всё будет иначе. Что Азирафель вспомнит. Или не вспомнит, но поверит. Или не поверит, но не уйдёт. Не вышло. Он завёл мотор. «Бентли» заурчала траурно, — и Кроули выехал на пустую дорогу. Он не знал, куда едет. Просто вперёд. Прочь от лавки, прочь от Сассекса, прочь от этого дурацкого дождя, который, кажется, решил идти вечно. Фары выхватывали из темноты мокрые обочины, голые ветви, блестящий асфальт. И Кроули не вернулся ни на следующий день, ни через день, ни через два. Азирафель не пошёл на работу. Впервые за всё время, что он жил в Сассексе, он позвонил мистеру Бёрку и сказал, что заболел. Голос его звучал глухо, надтреснуто, и старый владелец лавки, услышав это, тут же велел ему лежать в постели, пить чай с мёдом и ни о чём не беспокоиться. Азирафель поблагодарил, повесил трубку и остался в тишине своего маленького домика, увитого плющом. Он не лгал насчёт болезни. Ему действительно было плохо — только не телом. Душой. Или сердцем. Или тем, что было у него вместо души — он до сих пор не знал, есть ли она у него вообще. Теперь, после того, что сказал Кроули, он не знал ничего. Первый день он провёл в кресле у камина, закутавшись в плед. Дождь за окном то усиливался, то затихал, и Азирафель смотрел на серое небо, на мокрые ветви старого дуба, на лужи, в которых отражались облака, и думал. Думал так, как никогда в жизни не думал — даже когда пытался вспомнить своё прошлое, даже когда лежал без сна и гадал, кто он такой. Кроули сказал, что он ангел. Бывший ангел. Что они знакомы шесть тысяч лет. Что у него был книжный магазин в Лондоне. Что он пил какао, кормил уток, отдал людям огненный меч на стене Эдема. Что его стёрли из Книги Жизни — какой-то книги, в которой записано всё сущее, — и теперь никто, кроме Кроули, не помнит, что он существовал. Это звучало как бред. Как сказка. Как фантазия человека, который слишком много читает и слишком мало спит. Но Азирафель верил. Нет — он хотел верить. И это было ещё хуже. Потому что если бы он просто отмахнулся, просто сказал себе: «Этот человек сумасшедший», — всё было бы проще. Он бы выбросил эти слова из головы и жил дальше. Но он не мог. Что-то внутри него — то самое, что всегда отзывалось на голос Кроули, на его взгляд, на его прикосновения, — отказывалось считать это ложью. Он не помнил Эдема. Не помнил книжного магазина. Не помнил шести тысяч лет. Но когда Кроули говорил, у него дрожали руки. И сердце билось чаще. И где-то глубоко внутри, на самом дне памяти, куда он не мог добраться, что-то отзывалось. Слабо. Едва слышно. Но отзывалось. Азирафель встал и подошёл к шкафу. На верхней полке, за старыми книгами и коробкой с пуговицами, лежала маленькая жестяная шкатулка. Он достал её, открыл. Внутри было немного: потёртая монетка, засохший цветок, обрывок ленты. И ключ. Старый латунный ключ с витиеватой головкой. Он помнил, как нашёл его. В первый день, когда пришёл в себя в этом городе, ничего не помня, ничего не зная, кроме имени. Ключ лежал в кармане его пиджака — того самого твидового, который был на нём тогда и который он сохранил, сам не зная зачем. Он долго пытался понять, от чего этот ключ. Перебирал в голове варианты, примерял к разным дверям, но ни одна не подходила. В конце концов он просто спрятал его в шкатулку — как вещь, которая была с ним с самого начала и, значит, имела значение. Теперь он держал ключ в ладони и смотрел на него. Латунь потускнела от времени, но всё ещё была тёплой — или ему просто казалось. Он провёл пальцем по бороздке. Кроули говорил про ключ. Ключ от книжного магазина, который он носит в кармане почти двести лет. «Ты дал мне его. Сказал: „Вдруг тебе понадобится убежище“». Может быть, это был тот самый ключ. А может, и нет. Но совпадение было слишком точным. Азирафель сжал ключ в кулаке и зажмурился. Ночью он почти не спал. Ворочался, проваливался в дрёму, выныривал из неё, снова ворочался. Дождь за окном стих, и в тишине было слышно только тиканье старых часов да собственное дыхание. Он думал о Кроули. О том, где он сейчас. О том, вернётся ли. О том, что сказал ему те ужасные слова — «Ты пугаешь меня», — и теперь они жгли его изнутри, как раскалённые угли. Когда он наконец уснул — глубокой ночью, на грани между изнеможением и забытьём, — ему приснился сон. Сон, который он видел много раз. Который снился ему ещё в первые дни после того, как он здесь обосновался, и который потом возвращался снова и снова — особенно часто после знакомства с Кроули. Ему снился книжный магазин. Не этот — не антикварная лавка мистера Бёрка с её пыльными полками и часами. Другой. Большой, залитый солнечным светом, с высокими потолками и бесконечными рядами книг. Пахло старой бумагой, какао и чем-то ещё — тем самым запахом, который Азирафель чувствовал каждый раз, когда Кроули был рядом. Лимонная полироль. Да, точно. Он сидел за своим столом — массивным, деревянным, заваленным бумагами и каталогами. На столе стояла чашка с какао, и пар поднимался над ней, закручиваясь в причудливые узоры. Всё было правильным. Всё было на своих местах. Это был его магазин — он знал это с той странной, непоколебимой уверенностью, какая бывает только во сне. На диване, спиной к нему, спал человек. Чёрный пиджак. Рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. Длинные ноги, не умещающиеся на старом диване. Он спал, и Азирафель смотрел на него, и что-то внутри наполнялось теплом — таким огромным, таким всепоглощающим, что хотелось плакать. А потом по полу прошла трещина. Сначала маленькая — тонкая, как волос, — она побежала от камина к центру зала. Потом расширилась. Пол задрожал. Книги начали падать с полок. Трещина становилась всё шире и шире, и магазин начал делиться на две половины, расходясь в разные стороны. Между ними разверзлась пропасть — чёрная, бездонная, дышащая холодом. Азирафель вскочил, опрокинув чашку. Какао разлилось по бумагам, но он не заметил. Он кричал — кричал что-то человеку на диване, но не слышал собственного голоса. И человек не реагировал. Просто продолжал спать, в то время как пропасть между ними становилась всё шире. И Азирафель не мог перейти её. Не мог дотянуться. Не мог ничего сделать — только кричать беззвучно, глядя, как его магазин, его дом, его жизнь раскалывается надвое. Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось в бешеном, в испуганном ритме. За окном серело рассветное небо. Ключ всё ещё был зажат в кулаке — он так и не выпустил его за всю ночь. Азирафель сел на кровати, прижал ладонь к груди и несколько минут просто дышал. Азирафель всегда просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем и сбитым дыханием — как будто он только что бежал, или кричал, или падал в бездну. Простыня сбивалась в комок у него в ногах, подушка оказывалась на полу, а в груди поселялась тупая, ноющая боль, которая не проходила ещё несколько часов после пробуждения. Этот сон приходил к нему много раз. Он снился ему ещё в самые первые дни после того, как он обосновался в Сассексе, — тогда, когда он не знал ничего, кроме собственного имени, и просыпался среди ночи с ощущением огромной, невосполнимой потери, не понимая, что именно потерял. Сон возвращался снова и снова — особенно часто после знакомства с Кроули, — но всегда, всегда обрывался на одном и том же месте. Человек в чёрном. Диван. Солнечный свет, льющийся сквозь пыльные окна книжного магазина — его магазина, он знал это с той странной, непоколебимой уверенностью, какая бывает только во сне. Он чувствовал этот магазин каждой клеточкой: знал, где стоит каждая книга, где скрипит половица, где на прилавке лежит стопка каталогов, а где — забытая чашка с недопитым какао. Знал запах — старой бумаги, лимонной полироли и чуть-чуть одеколона. Человек спал, отвернувшись к спинке дивана, и Азирафель никогда не видел его лица. Только рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, — одни пряди свисали почти до пола, другие прилипли к щеке, но щёку не было видно. Только длинные ноги в узких брюках, не умещающиеся на старом диване, — одна свешивалась на пол, и носок ботинка касался ворса ковра. Только чёрный пиджак, небрежно брошенный на подлокотник, — рукав свисал, и ткань чуть подрагивала от сквозняка. Человек спал глубоко, безмятежно, как спят только в полной безопасности — или в полном изнеможении. И Азирафель, глядя на него, чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое огромное, такое всепоглощающее, что хотелось плакать. Он не знал, кто этот человек. Но знал, что он — важен. Важнее всего на свете. А потом по полу проходила трещина. Сначала маленькая — тонкая, как волос, как паутинка, едва заметная. Она выползала от камина, пробегала по половицам и устремлялась к центру зала. Пол начинал дрожать — сначала едва ощутимо, как далёкий поезд, потом всё сильнее и сильнее. Книги вздрагивали на полках, некоторые падали, раскрываясь на лету, и страницы шелестели, как крылья перепуганных птиц. Трещина расширялась — медленно, неумолимо, как расползающаяся ткань. И магазин начинал делиться на две половины, расходясь в разные стороны с глухим, утробным стоном. Между ними разверзалась пропасть — чёрная, бездонная, дышащая ледяным холодом. Из неё не доносилось ни звука, ни запаха, только пустота. Абсолютная. Невыносимая. Азирафель вскакивал со своего стула. Чашка с какао опрокидывалась, и тёмная жидкость растекалась по каталогам, по бумагам, по деревянной столешнице — но он не замечал. Он кричал. Кричал что-то человеку на диване, но не слышал собственного голоса — только беззвучный, отчаянный вопль, который тонул в грохоте разрушающегося магазина. И человек не реагировал. Просто продолжал спать, в то время как пропасть между ними становилась всё шире. Азирафель протягивал к нему руки, но расстояние было слишком большим. Его половина магазина отъезжала всё дальше и дальше, в темноту, в холод, в никуда. А та половина, где спал человек, оставалась залитой солнечным светом — тёплым, золотым, почти осязаемым. На этом месте сон всегда обрывался. Азирафель просыпался, хватая ртом воздух, и долго лежал без сна, глядя в потолок и пытаясь понять, кто этот человек и почему мысль о нём отзывается такой острой, такой невыносимой болью в груди. Он не знал. Не мог знать. Но чувствовал — каждой клеточкой, каждым нервом, каждым ударом сердца. И с каждым новым сном чувство становилось только сильнее. Прошёл день. Потом ещё один. Кроули не появлялся. Азирафель вернулся в лавку — мистер Бёрк обрадовался его выздоровлению, но Азирафель видел, как тот хмурится, замечая тени у него под глазами и то, как он рассеянно переставляет книги, забывая, куда какую ставил. Он работал, раскладывал новые поступления, встречал редких посетителей, но мысли его были далеко. Точнее — не далеко. Они крутились вокруг одного-единственного человека, который стоял под дождём и говорил: «Ты мне нужен». И каждый раз, когда колокольчик над дверью звенел, сердце Азирафеля пропускало удар. Он поднимал голову — быстро, с надеждой, которую не мог подавить, — но это был не Кроули. Никогда не Кроули. Только случайные прохожие, соседи, туристы, заглянувшие в лавку от дождя. К вечеру второго дня ему стало больно. Не физически — в душе. Так, как бывает, когда теряешь что-то важное и не знаешь, найдёшь ли снова. Боль была тупой, ноющей, она поселилась где-то под рёбрами и не уходила, сколько бы он ни пытался отвлечься. Он закрыл лавку позже обычного — засиделся за каталогом, хотя на самом деле просто ждал, сам не зная чего, — и пошёл домой через тёмный переулок. Это был короткий путь, которым он редко пользовался: узкий проход между двумя старыми домами, зажатый кирпичными стенами, с которых свисали мокрые ветви плюща. Фонарь в переулке не горел — разбитая лампочка так и болталась на ветру, позвякивая осколками. Под ногами хлюпала вода, собираясь в глубокие лужи, в которых отражалось тёмное небо. Стены смыкались над головой, делая проход похожим на туннель — или на ту самую пропасть из сна. Он шёл быстро, засунув руки в карманы, втягивая голову в плечи, и думал о том, что никогда не чувствовал себя таким одиноким. Даже в те первые дни, когда он только появился здесь — потерянный, растерянный, ничего не помнящий, — ему не было так пусто. Потому что тогда он не знал, что ему чего-то не хватает. А теперь знал. Той ночью сон вернулся. В первый раз он прокрутился как обычно: магазин, солнечный свет, человек на диване, трещина, пропасть. Всё те же образы, всё та же последовательность, отточенная до мельчайших деталей. Азирафель проснулся в холодном поту, с привычной одышкой, и несколько минут лежал, глядя в потолок. Простыня снова сбилась в комок. Сердце колотилось где-то в горле. За окном стояла глубокая ночь — ни звука, ни шороха, только ветер гудел в трубе. Он перевернулся на другой бок, поправил подушку и через какое-то время снова забылся тревожным, рваным сном. И сон вернулся опять. Те же образы, та же последовательность — но теперь что-то изменилось. С самого начала, с первой секунды, сон казался ярче, реальнее, плотнее. Запахи стали острее: старое дерево, книжная пыль, какао, лимон. Свет — теплее: он лился сквозь окна густыми золотыми потоками, и в нём танцевали пылинки, как крошечные искры. Азирафель снова стоял в своём книжном магазине, снова видел человека на диване, снова смотрел, как трещина разрывает пол надвое. Привычный ужас подступил к горлу. Он открыл рот, чтобы закричать, — и впервые за всё время услышал собственный голос. — КРОУЛИ! Имя вырвалось само — громкое, отчаянное, заполнившее всё пространство, отразившееся от стен, от книг, от высокого потолка. Оно прозвучало так, словно Азирафель кричал его тысячу раз до этого и только сейчас прорвался сквозь немоту. Книги задрожали на полках. Пламя в камине вспыхнуло ярче, на мгновение осветив всю комнату. Но человек на диване не пошевелился. Всё та же спина, всё те же рыжие волосы, всё то же безмолвие. Азирафель закричал снова — ещё громче, ещё отчаяннее, так, что сорвал голос: — КРОУЛИ! Пропасть стала шире. Пол под ногами Азирафеля затрясся, и он едва удержался на краю, схватившись за край стола. Чашка с какао, всё та же, опрокинулась снова, и тёмная жидкость растеклась по бумагам, закапала на пол, смешиваясь с пылью и щепками. А потом человек в чёрном пошевелился. Медленно, словно пробуждаясь от долгого, глубокого сна — такого, в котором можно провести шесть тысяч лет и не заметить, — он приподнялся. Сначала дёрнулось плечо — едва заметно, как от прикосновения. Потом рука — бледная, с длинными пальцами — скользнула по подушке. Потом он сел на диване, всё ещё спиной к Азирафелю. Его рыжие волосы спутались, чёрный пиджак, который он, видимо, набросил перед тем, как уснуть, сполз с плеча. Он сидел неподвижно, словно всё ещё не до конца проснулся, — и Азирафель не мог отвести от него глаз. Сердце колотилось так, что заглушало грохот разрушающегося магазина. А затем он обернулся. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками. Они горели — не демоническим огнём, не адским пламенем, а тем самым янтарным светом, который Азирафель видел на закате у моря. Тем самым, в которых отражались звёзды. Тем самым, которые он пытался запомнить, чтобы видеть, когда закрывал глаза. Азирафель узнал их. Не умом — подсознанием. Той самой частью души, которую не могла стереть ни одна Книга, ни одно заклятие, ни одно забвение. Он смотрел в эти глаза и знал: Кроули. Это Кроули. Его Кроули. Его демон. Его друг. Его... всё. Кроули встал с дивана. Его движения были плавными, почти ленивыми — теми самыми, которые Азирафель видел столько раз и которые всегда казались ему странно знакомыми. Часть магазина, где он стоял, оставалась целой: книги на полках не шевелились, пол не дрожал, солнечный свет всё так же лился сквозь пыльные окна, золотя корешки и рисуя на полу длинные прямоугольники. Но та половина, где находился Азирафель, начала разрушаться стремительно, неумолимо. Доски трещали и ломались, балки стонали, книги срывались с полок целыми рядами и исчезали в пропасти, даже не долетая до дна. Край, на котором стоял Азирафель, крошился под ногами, и он попятился — но отступать было некуда. Пол накренился, и Азирафель почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он упал. Темнота сомкнулась вокруг — холодная, бездонная, дышащая пустотой. Она была не просто отсутствием света, а чем-то живым: она обнимала его, сжимала, тянула вниз. Он падал, и ветер свистел в ушах, и он не мог закричать — только видел, как свет над ним становится всё дальше и дальше, как уменьшается фигура Кроули на краю пропасти. Внутри что-то рвалось — не тело, не кости, не мышцы, а та самая нить, которая связывала его с этим человеком. Она натягивалась, трещала, но не рвалась. Не могла порваться. А потом сверху, из света, протянулась рука. Бледная, с длинными пальцами, в тёмном рукаве. Кроули перегнулся через край пропасти — так далеко, что, казалось, ещё секунда, и он сорвётся следом. Его глаза горели тем самым янтарным огнём, который Азирафель помнил — не умом, нет, где-то глубже, где-то под сердцем. И его голос — голос, который Азирафель слышал тысячу раз и который теперь звучал так, словно он кричал сквозь время, сквозь пространство, сквозь саму реальность, — произнёс: — Я найду тебя. Слышишь? Я тебя найду. В любой жизни. В любом мире. В любом теле. Обещаю. И тьма поглотила Азирафеля. Азирафель проснулся резко, рывком, как выныривают из глубины на поверхность — с хриплым вдохом, с колотящимся сердцем, с простынёй, сбитой в жгут у самых ног. Под ним была мокрая наволочка — то ли от пота, то ли от слёз, он не помнил, плакал ли во сне. В ушах ещё звучал голос — тот самый, низкий, с хрипотцой, каким Кроули говорил всегда, когда не пытался притворяться: «Я найду тебя..Я…Обещаю». Слова крутились в голове, как заезженная пластинка, и с каждым повтором сердце сжималось всё сильнее. За окном серело. Небо было ещё ночным у горизонта, но у самого края уже проступала бледная, размытая полоска рассвета — не золотая, не розовая, а какая-то бесцветная, словно мир ещё не решил, просыпаться ему или нет. Азирафель сел на кровати, свесил ноги на холодный пол и обхватил голову руками. Пальцы дрожали. Он смотрел на половицы — старые, скрипучие, вытертые до гладкости, — и пытался собрать мысли воедино. Они разбегались, как перепуганные мыши, но одна, самая громкая, самая настойчивая, билась в висках: «Ты его отпустил. Ты его отпустил. Ты стоял там, за дверью, и слышал, как он кричит тебе вслед, и ты не обернулся. Ты запер дверь. Ты оставил его под дождём. Ты — трус. Ты — глупец. Ты —...» — Знаю, — прошептал он в пустоту. Голос прозвучал сипло, надтреснуто, как будто он кричал всю ночь. — Знаю. Он встал. Ноги держали плохо — колени подгибались, — но он заставил себя двигаться. Включил свет. Поморщился от резкой лампочки. Подошёл к шкафу и начал одеваться — быстро, дёргано, не глядя, что хватает. Свитер. Брюки. Пиджак. Шарф — тот самый, старомодный, повязанный сложным узлом. Часы на стене показывали без четверти семь. «Куда ты собрался в такую рань? — спросил он сам себя. — В Лондон. В книжный магазин. В Сохо. Туда, где, если верить Кроули, прошла половина твоей бессмертной жизни. Туда, где, если верить Кроули, ты был ангелом. Туда, где, если верить Кроули, ты был счастлив. И ты бросил его. Ты стоял и слушал, как он говорит тебе слова, которые, наверное, никто и никогда ему не говорил — „ты мне нужен“, — и ты захлопнул дверь». Рука замерла на полпути к вешалке. Он зажмурился и несколько секунд стоял так, сжимая пальцами воздух. Потом выдохнул, схватил пальто и двинулся к выходу. На пороге задержался, окинул взглядом комнату — кресло у камина, столик с остывшим чаем, шкатулку на верхней полке, где всё ещё лежал ключ, — и вдруг понял: он не знает, вернётся ли сюда. Может, да. Может, нет. Но сейчас это было неважно. Важно было только одно — найти Кроули. Он прихватил свои вещи и дверь за ним захлопнулась. Улица встретила его холодом и сыростью. Ночной дождь оставил после себя лужи — глубокие, тёмные, подёрнутые рябью от утреннего ветра. Воздух пах мокрой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — далёким, едва уловимым, что бывает только после грозы. Азирафель поёжился, поднял воротник и быстрым шагом направился к автобусной остановке. По дороге — а идти было минут десять, не меньше, — мысли его неслись вскачь. Он прокручивал в голове тот вечер: дождь, лицо Кроули, его мокрые волосы, его голос. «Я рассказывал тебе про друга. Помнишь? Это был ты». Как он мог не понять сразу? Как мог не догадаться? Ведь Кроули говорил о нём — всегда говорил о нём, с первой встречи, с первой чашки чая, с первого «вы необычный человек». А он, Азирафель, слушал и не слышал. Смотрел — и не видел. Чувствовал — и не верил. А теперь он знал. Он вспомнил, как Кроули сказал однажды: «Я бы тебя нашёл. В любой жизни. В любом мире». Тогда это прозвучало как красивая фраза — загадочная, почти поэтическая, одна из тех, что Кроули ронял небрежно, словно не придавая им значения. Но теперь Азирафель понял: это была не фраза. Это была правда. Кроули действительно искал его. Действительно ждал. Действительно помнил — один, против всего мироздания. Против Книги Жизни, стёршей его имя. Против Небес, забывших его. Против Ада, который охотился за ними обоими. «Почему? — мысль вспыхнула, как молния, и замерла в сознании. — Почему он помнит? Почему из всех существ во Вселенной — ангелов, демонов, людей, — только он один сохранил память обо мне? Почему Книга Жизни, стирающая всё, не смогла стереть меня из его сердца?» Азирафель остановился прямо посреди тротуара, не замечая, что стоит в луже. Ответ пришёл не сразу — он складывался из обрывков, из фраз, которые Кроули ронял в разговорах, из легенд, которые он когда-то читал в старых книгах, из того, что он чувствовал сам, но не мог облечь в слова. Потому что они — две стороны одной медали. Потому что ангел и демон, созданные друг напротив друга — не врагами, не соперниками, а отражениями. Там, где у одного свет, у другого — тьма, но это не противостояние, а дополнение. Им никогда не суждено было воевать — им суждено было уравновешивать. И когда Книга Жизни попыталась вырвать одну половину, вторая половина не могла не заметить пустоты. Кроули помнил, потому что его душа — или то, что у демонов вместо души, — была связана с душой Азирафеля. Невидимой нитью, которая прочнее времени, прочнее реальности, прочнее самой Книги. Они были созданы друг для друга — не в романтическом смысле, хотя и в нём тоже, — а в космическом, онтологическом, неизбежном. Как прилив и отлив. Как солнце и луна. Как вопрос и ответ. И ещё — лист. Тот самый лист, который Кроули вырвал из Книги Жизни. Азирафель не знал точно, что с ним и как он действует, но что-то подсказывало ему: этот лист — не просто бумага. Он — якорь. Он — след. Он — последнее, что осталось от него в небесных архивах. И пока он существует, пока он лежит где-то в книжном магазине, тёплый и чуть светящийся, — связь не разорвана. Кроули держится за неё, сам того не зная. А может, и зная. А ещё — его ангельское «я». Оно не умерло. Не исчезло. Не растворилось в человеческой крови и плоти. Оно дремало где-то глубоко внутри, как семя под снегом, как искра под пеплом. И оно ждало. Ждало, когда Кроули найдёт его. Ждало, когда он услышит своё имя из чужих уст и что-то внутри отзовётся — не памятью, нет, память была стёрта, — а чем-то другим. Чем-то, что было сильнее памяти. Чем-то, что знало: этот человек — твой. Всегда был твоим. Всегда будет твоим. Азирафель зажмурился. В висках стучало. В горле стоял ком. Он не знал, правда ли всё это. Может, он просто придумал себе эти ответы, чтобы унять боль. Но они звучали правильно. Они звучали так, как звучат старые книги на неизвестном языке — ты не понимаешь ни слова, но знаешь, что они о тебе. Он встряхнулся, поправил шарф и почти побежал к остановке. Автобус уже стоял там — старый, дребезжащий, с облупившейся краской и запотевшими окнами. Тот самый, на котором он каждый день ездил в лавку. Тот самый, на котором он приехал в Сассекс в первый раз. Он поднялся по ступенькам, кивнул водителю — сонному мужчине в вязаной шапке — и сел у окна. Автобус тронулся, и Сассекс начал медленно уплывать назад: маленькие домики, увитые плющом, старый дуб на холме, мокрая крыша лавки, в которой он провёл столько дней. Он ехал в Лондон. В книжный магазин, которого, может быть, уже нет. К человеку, который, может быть, не захочет его видеть. Но он должен был попытаться. Потому что тот, кто ждал шесть тысяч лет, заслуживал, чтобы и его подождали хотя бы несколько часов. Автобус катил по шоссе, а Азирафель сидел у окна автобуса, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел, как за окном проплывают поля, фермы, перелески, залитые бледным утренним светом. Автобус был почти пуст — только он, водитель в вязаной шапке да пожилая женщина с корзиной в дальнем конце салона. Мотор гудел ровно, убаюкивающе, но Азирафелю было не до сна. Мысли крутились в голове, как белка в колесе, и одна из них — самая настойчивая, самая острая — не давала покоя. А что, если он вспомнит? Что, если он приедет в Лондон, найдёт Кроули, найдёт книжный магазин, о котором тот рассказывал, — и память вернётся? Не обрывками, не снами, а целиком: шесть тысяч лет, Эдем, Армагеддон, всё, что было между. Что тогда? Станет ли он снова ангелом? Отрастут ли крылья за спиной? Вернётся ли он в Рай — туда, где его, судя по словам Кроули, стёрли без колебаний, вычеркнули, как опечатку, как ошибку, как неудобную строку в бесконечной небесной бухгалтерии? Он нахмурился и перевёл взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Обычные человеческие руки — мягкие, с чуть припухшими суставами, с чернильным пятном на указательном пальце (вчера опять пролил чернила, заполняя каталог). Он сжал их в кулаки, разжал. Руки как руки. Ничего ангельского. «А хочу ли я? — спросил он себя, и от этого вопроса внутри что-то дрогнуло. — Хочу ли я снова быть ангелом?» Он задумался — по-настоящему, глубоко, так, как не думал никогда. Вопрос был не праздным. Если Кроули сказал правду — а он сказал правду, теперь Азирафель знал это, — то Небеса не были тем, чем он их себе представлял. Вернее, тем, чем он смутно надеялся их представить. Никаких арф, никаких облаков, никакой благодати. Холодная бюрократия. Равнодушные архангелы. Приказы, которые нельзя обсуждать. И Михаил. Он вспомнил, как Кроули стоял под дождём и говорил о Небесах. Не жаловался — Кроули никогда не жаловался, он только кривил губы в усмешке и ронял слова, как будто они ничего не значили. Но Азирафель слышал в них другое. Горечь. Усталость. Старую, застарелую боль, которую демон таскал за собой шесть тысяч лет, не зная, куда её деть. Значит, Азирафель был из тех, кто входил, в из число «Неудобных». Всегда был. И этого оказалось достаточно, чтобы его вычеркнули. «И ты хочешь вернуться туда? — спросил он себя. — К ним? К тем, кто смотрел на тебя как на пешку, как на функцию, как на строку в отчёте? К тем, кто стёр тебя, не моргнув глазом?» Ответ пришёл сам — тихий, но твёрдый. Нет. Нет, он не хотел быть ангелом. Не таким ангелом, какими были они. Не частью системы, которая стирает неудобных, которая требует слепого подчинения, которая считает, что добро — это приказ, а не выбор. Он не хотел возвращаться в Рай, где не было места вопросам. Где не было места сомнениям. Где не было места любви — той самой, настоящей, которая не вписывалась ни в какие небесные протоколы. Но... Он поднял глаза к запотевшему окну и встретился взглядом со своим отражением. Бледное лицо, растрёпанные кудри, серо-голубые глаза, в которых застыло что-то новое — какая-то решимость, которой он раньше в себе не знал. Но если Кроули захочет — он вернётся. Эта мысль пришла так же тихо и так же твёрдо, как предыдущая. Он не хотел быть ангелом для себя. Не хотел возвращаться в Рай, который отверг его. Но если Кроули — его Кроули, который ждал шесть тысяч лет, который помнил его, когда никто не помнил, — если он захочет, чтобы Азирафель снова стал ангелом... Тогда он станет. Не ради Небес. Не ради архангелов. Не ради Книги Жизни. Ради него. Он представил себе этот разговор. Кроули, сидящий на диване в книжном магазине, — закинув ногу на ногу и вертя в пальцах тёмные очки. «Знаешь, ангел, — сказал бы он своим обычным, чуть ленивым голосом, — было бы неплохо, если бы ты... ну, снова стал собой. Настоящим. С крыльями. С этой твоей... ангельской штукой». И Азирафель, возможно, возразил бы для вида — «ах, Кроули, ты же знаешь, что я не могу просто так взять и...», — но в конце концов согласился бы. Потому что не мог ему отказать. Никогда не мог. А если бы Кроули не попросил? Если бы ему было всё равно — человек Азирафель или ангел Азирафель, — лишь бы рядом? Тогда Азирафель остался бы человеком. Просто человеком. Со своими книгами, со своим какао, со своей маленькой жизнью, в которой больше не было места ни Раю, ни Аду. Только им двоим. Он улыбнулся своему отражению — слабо, уголками губ. Автобус качнуло на повороте, и он отвёл взгляд от окна. Впереди уже виднелись первые пригороды Лондона — серые и скученные.