Память Змия

Солнце пробивалось сквозь огромные окна пентхауса, заливая гостиную мягким утренним светом. Лучи скользили по паркету, по листьям фикуса, по краю пледа, под которым на диване спал Азирафель. Он лежал, свернувшись калачиком — насколько это вообще возможно для человека его комплекции, — и тихо, ровно дышал, уткнувшись носом в подушку. За эти несколько дней он наконец-то научился спать без снов. Без трещин в полу, без криков, без падения в темноту. Просто тишина. Просто отдых. Дни до этого тянулись медленно и были наполнены работой — той самой, что не давала мыслям растекаться в тревожную пустоту. Азирафель не умел ждать сложа руки. Ожидание бездействия сводило его с ума, и тогда, чтобы не сойти с ума окончательно, он начал чинить магазин. В первый же день после визита Дагон он отправился в хозяйственный на Стрэнде и провёл там почти час, разглядывая банки с краской, кисти, валики, наждачную бумагу, лаки для дерева и прочие вещи, в которых он, по правде говоря, мало что понимал. Продавец — молодой человек с перепачканными руками и энтузиазмом человека, который искренне любит своё дело, — долго объяснял ему разницу между акриловой и масляной краской, между матовым и глянцевым лаком, между кистью из щетины и кистью из нейлона. Азирафель слушал внимательно, кивал, задавал вопросы — и в конце концов вышел из магазина с двумя объёмными пакетами и чувством, что он только что освоил новую профессию. На это ушли почти все его сбережения, те самые, что он успел накопить за месяцы работы у мистера Бёрка в Сассексе. Он откладывал их на чёрный день — и вот чёрный день настал. Только теперь это был не чёрный день, а день надежды. Мэгги, узнав о его затее, тут же вызвалась помогать. «У меня по воскресеньям выходной, — сказала она, закатывая рукава своей неизменной джинсовой рубашки. — И понедельник тоже. И вторник — до обеда». Так они и работали — вдвоём, день за днём, превращая запущенный книжный магазин обратно в то, чем он когда-то был. Мэгги оказалась на удивление умелой: она ловко орудовала шпателем, счищая старую краску с дверных косяков, и напевала себе под нос Эллу Фицджеральд. Азирафель взял на себя книги — он бережно снимал их с полок, протирал каждый корешок, каждую страницу, а затем укладывал обратно, но уже в новом порядке. Не алфавитном — алфавитный порядок был для библиотек, — а в том, который подсказывало сердце. Диккенс — рядом с Теккереем. Остин — в тот угол, где больше света. Блейк — на отдельную полку, самую почётную. Герань на подоконнике одобрительно пускала новые побеги, и к концу второго дня Азирафель заметил на старом стебле ещё один крошечный бутон — нежно-розовый, почти прозрачный на свету. Он заменил треснувшую половицу — ту самую, которую всегда обходил слева. Это оказалось сложнее, чем он думал: доску пришлось заказывать у старого плотника с соседней улицы, который долго ворчал, что «таких размеров досок больше не делают, молодой человек», но в итоге сделал. Азирафель сам прибил её — кривовато, но крепко, — и теперь она не скрипела. На это ушёл целый день, и к вечеру у него ныли руки, но он был счастлив. Он починил вывеску. Ну, не то чтобы починил — золотой краски у него не было, и он просто закрасил облупившиеся буквы белым, — но теперь дверь выглядела не заброшенной, а просто... ожидающей. «А. З. Фелл и Ко», — вывел он кисточкой и долго смотрел на эти буквы, пока краска сохла. В субботу вечером, когда они с Мэгги закончили очередной этап, она принесла из своего магазина пластинку — ту самую, с Эллой Фицджеральд, — и они сидели в почти отремонтированной лавке, пили чай и слушали, как мягкий голос выводит «Summertime». Мэгги рассказывала про своё детство, про то, как она увлеклась винилом, про то, что всегда мечтала иметь свой магазинчик, и Азирафель слушал, кивал и думал о том, что ещё несколько недель назад у него не было ничего — ни дома, ни памяти, ни прошлого, — а теперь у него есть друг. Настоящий. Человеческий. И ещё герань. Потом наступило воскресенье, и магазин был почти готов. Не идеален — краска на некоторых косяках легла неровно, а одна из полок всё ещё держалась на честном слове, — но он снова выглядел живым. Азирафель протёр последнюю стопку книг, полил герань, повесил на дверь табличку «Закрыто» — скорее для проформы, чем всерьёз, — и вернулся в квартиру Кроули. Мэгги ушла к себе, взяв с него обещание позвонить, «если что-то случится или если он просто захочет поговорить». Он пообещал. Принял душ — впервые за несколько дней по-настоящему, с горячей водой и ощущением, что смывает с себя не только пыль, но и усталость. Перекусил тем, что нашёл на кухне: в шкафчиках обнаружились консервированные персики, крекеры и банка растворимого кофе. Он заварил себе кофе, съел несколько крекеров и, завернувшись в плед, сел на диван. За окном сгущались сумерки. Лондон мерцал огнями. Где-то там, в этом огромном городе, был Кроули — и Азирафель знал, что он вернётся. Не знал, когда. Но знал, что вернётся. С этой мыслью он и уснул. Утро понедельника началось с солнца. Оно поднималось всё выше, и один особенно настырный, нахальный луч пробрался сквозь незадёрнутые шторы, упал прямо на лицо спящего и заставил его поморщиться. Азирафель что-то неразборчиво пробормотал, перевернулся на другой бок и натянул плед до самого носа. Он не проснулся. Он вообще в последнее время спал крепко — сказывалась усталость после нескольких дней ремонта в книжном магазине. Он не услышал, как в замке повернулся ключ. Дверь открылась — не бесшумно, но почти. Кроули всегда входил в собственную квартиру с той особой, кошачьей осторожностью, которая стала его второй натурой за шесть тысяч лет практики. Он прикрыл за собой дверь, и та закрылась с мягким, уважительным щелчком — даже дверные петли в этой квартире знали, кто здесь хозяин. В прихожей он замер на секунду, но не потому, что почуял неладное — он вообще ни о чём не думал в это мгновение, мысли его были далеко, где-то между Сассексом и пустым книжным магазином в Сохо. Кроули попросту стянул с плеч плащ, небрежно повесил его на крючок у двери — мимо, но какая разница, — и двинулся вперёд. Его походка была той самой, уникальной, которую невозможно спутать ни с чьей другой: плавное, расслабленное покачивание бёдер, длинные ноги, ступающие бесшумно и в то же время стремительно. В этом движении не было спешки — только ленивая, звериная грация хищника, который знает, что он хозяин положения, но сейчас не на охоте. Сейчас он просто вернулся домой. Он прошёл мимо гостиной, бросил рассеянный взгляд на диван и сделал ещё два шага в сторону кухни. Но сразу остановился. Не замер — именно остановился, как останавливается механизм, в котором что-то щёлкнуло не так. Пятка его ботинка чуть скользнула по паркету, когда он развернулся — медленно, почти недоверчиво, — и вернулся к дверному проёму гостиной. Теперь он смотрел. Внимательно. Пристально. Тёмные очки скрывали выражение его глаз, но линия рта изменилась: губы, до этого сжатые в привычную тонкую полоску, чуть приоткрылись. На диване кто-то лежал. Кто-то, закутанный в клетчатый плед. Кто-то, чьи светлые кудри разметались по подушке, а спина ритмично вздымалась и опускалась в такт дыханию. Кто-то, кого здесь быть не должно — и одновременно кто-то, кому здесь было самое место. Кроули не верил своим глазам. Он верил логике, фактам, а факты говорили: Азирафель в Сассексе, он захлопнул дверь, он не помнит, он не приедет. Но логика и факты, как выяснилось, не имели ни малейшего понятия о том, на что способен Азирафель. Он подошёл ближе — всё с той же бесшумной, крадущейся походкой, но теперь в ней появилось что-то новое. Осторожность. Не звериная — человеческая. Та, с какой приближаются к чему-то хрупкому. Он обогнул диван, остановился у изголовья и навис над спящим — не навис даже, а склонился, пригнувшись, опираясь одной рукой о спинку дивана, другой — о подлокотник. Его длинная фигура образовала над спящим что-то вроде арки — или клетки? Он не думал об этом. Он просто смотрел. Белые кудри — чуть растрёпанные, спутанные после сна, одна прядь ко лбу. Ресницы — светлые, почти прозрачные на кончиках — чуть подрагивали. Губы — приоткрыты, и из них вырывалось тихое, ровное дыхание. На щеке — след от подушки. Плед сполз с плеча, обнажив воротник старой пижамной рубашки — не его, не Кроули, а какую-то другую, видимо, купленную в Сассексе. И на этом воротнике — крошечная, почти незаметная капелька краски. Белой. Той самой, которой Азирафель подновлял вывеску. Кроули сглотнул. В горле вдруг пересохло, а в груди разлилось что-то странное — не жар, не холод, а что-то среднее, от чего перехватывало дыхание. — Азирафель. — прошептал он одними губами. Это был не вопрос. Это было утверждение. Узнавание. Подтверждение того, что его глаза не лгут ему, что перед ним действительно тот самый ангел, который захлопнул дверь, — и тот самый, который каким-то непостижимым образом оказался здесь. В его квартире. На его диване. Под его пледом. Спящий не ответил. Только чуть глубже зарылся носом в подушку и тихо, едва слышно вздохнул во сне. Кроули не выпрямился, конечно же нет. Он застыл в той же позе, в какой заглядывал в лицо спящему, — одна рука на спинке дивана, другая на подлокотнике, длинная фигура согнута под неудобным углом. Он не знал, что делать. За несколько тысяч лет он ни разу не попадал в такую ситуацию: ангел, спящий в его гостиной, ангел, который пришёл сам, ангел, который... ждал? Наверное, ждал. Иначе зачем бы ему спать на диване, а не в гостинице? Иначе зачем бы ему поливать растения — Кроули заметил, что земля в горшках влажная, а листья блестят от недавнего опрыскивания? Иначе зачем бы ему быть здесь? Он всё ещё разглядывал крошечную капельку белой краски на воротнике чужой пижамы, когда ресницы спящего дрогнули. Сначала — едва заметно, как вздрагивают крылья бабочки, если на них упала капля. Потом — сильнее. Азирафель медленно, очень медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, каким бывает у человека, который только что вынырнул из глубокого сна и ещё не понял, где находится. Он моргнул — раз, другой. Солнечный луч упал на его лицо, и он поморщился, но не отвёл взгляда. Потому что прямо перед ним, в каких-то нескольких дюймах, маячило лицо Кроули. Жёлтые глаза. Вертикальные зрачки. Рыжие волосы, торчащие во все стороны — видимо, Кроули тоже не спал несколько ночей. Азирафель моргнул ещё раз. Его глаза, до этого полуприкрытые, вдруг распахнулись полностью — и в них, как в чистом небе, отразилось всё сразу: удивление, узнавание, радость, страх, что это сон, что это мираж, что стоит протянуть руку — и он исчезнет. Он не стал проверять. Он просто действовал. Его руки взметнулись вверх — быстрее, чем он сам успел подумать, — и обхватили Кроули за шею. Пальцы вцепились в воротник чёрной рубашки, в волосы на затылке, во что-то ещё — он не разбирал. Он тянул его на себя, через спинку дивана, прямо в ворох пледа и подушек, и Кроули, потеряв равновесие, рухнул вперёд. — Эй! Эй-эй-эй! — возмущённый вопль разорвал тишину квартиры. — Ты что творишь?! Отпусти! Это моя шея вообще-то! Мне она нужна! Но Азирафель не отпускал. Он прижимал Кроули к себе с такой силой, словно боялся, что тот растворится. Одна его рука скользнула по спине Кроули, сминая ткань рубашки, другая — всё ещё держалась за шею, и пальцы чуть подрагивали. Он уткнулся носом куда-то в плечо Кроули и замер, глубоко вдыхая. От Кроули пахло бензином, дождём и чем-то ещё — тем самым запахом, который он не мог выветрить из своего магазина, сколько ни старался. Тем самым, который снился ему каждую ночь. — Ты пришёл, — прошептал он в ткань чёрной рубашки. Голос был глухим, сдавленным, но в нём звенела такая радость, что Кроули перестал вырываться. — Ты вернулся. Я знал. — Я вообще-то здесь живу, если ты не заметил! — Кроули всё ещё пытался сохранить остатки достоинства, хотя его поза — наполовину перевесившийся через спинку дивана, наполовину упавший на Азирафеля — этому совершенно не способствовала. — Это моя квартира! Моя частная собственность! И к тому же мой плед! И отпусти меня, ради всего святого и не очень, ты меня задушишь! — Нет, — ответил Азирафель и сжал его ещё крепче. — Что значит «нет»?! — Нет — значит нет. — Это смешно. Мы взрослые... существа! Я демон! Ты... ты вообще непонятно кто, но явно не ребёнок! Отпусти, и поговорим как нормальные... как почти нормальные... Да отцепись ты от моей шеи! Азирафель неохотно разжал руки — ровно настолько, чтобы Кроули смог выпрямиться. Тот встряхнулся, поправил воротник, пригладил волосы и уставился на ангела с выражением крайнего возмущения пополам с растерянностью. — Ну и? — произнёс он, скрещивая руки на груди. — Ты что тут забыл? Вообще-то я уехал. Подальше. Чтобы подумать. Чтобы дать тебе и себе время. А ты взял и завалился в мою квартиру. Это вообще-то называется вторжением. Азирафель хотел ответить — и не смог. Слова застряли где-то в горле, и он просто смотрел на Кроули снизу вверх — всё ещё полулежа на диване, всё ещё прижимая к себе подушку, всё ещё не веря, что это не сон. Кроули стоял над ним, скрестив руки, — возмущённый, взъерошенный, со следами бессонной ночи на лице, — и ждал ответа. Но Азирафель молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. И тогда Кроули, глядя на него сверху вниз, вдруг расслабил лицо. Не улыбнулся — улыбка появится позже, — а именно расслабил: ушло напряжение из челюсти, разгладилась складка между бровей, уголки губ перестали быть тонкой, жёсткой линией. Он выдохнул — длинно, почти обречённо, как выдыхают, когда понимают, что спорить бесполезно, — и вдруг, без предупреждения, опустился на диван. Не рядом. Прямо на Азирафеля. — Ты... — начал Азирафель, но осёкся, потому что Кроули уже устроился сверху: его длинные ноги свесились с края дивана, одна рука скользнула под спину ангела, обхватывая его за талию, другая — легла на плечо, прижимая к себе. Он уткнулся носом куда-то в изгиб шеи Азирафеля, туда, где под кожей бился пульс, и замер. Его вес был не тяжёлым, а каким-то... правильным. Таким, какого Азирафелю не хватало все эти дни. — Ты невозможен, — пробормотал Кроули, не поднимая головы. Его голос звучал глухо, приглушённо, уткнувшись в чужое плечо. — Я шесть тысяч лет выкручивался из любых передряг. И что в итоге? В итоге я лежу на диване в собственной квартире, потому что один ангел решил, что ему нужны объятия. И я ничего не могу с этим поделать. Ни-че-го. Азирафель почувствовал, как его губы сами собой расползаются в улыбке — той самой, которую Кроули называл «до смешного искренней». Он осторожно, почти робко, положил ладонь на спину Кроули — между лопаток, там, где ткань рубашки была чуть тёплой от тела. — Значит, и правда вернулся, — прошептал он. — Я вообще-то здесь живу, — напомнил Кроули, не поднимая головы. — Это ты вторгся в мою квартиру, на мой диван, покушался на моих растений! — Я их поливал. — Знаю. Я заметил. Они выглядят... подозрительно счастливыми. Это никуда не годится. Время текло медленно, как тёплый мёд. Солнце поднялось выше, и лучи его теперь падали на диван, на сплетённые фигуры, на клетчатый плед, который окончательно сбился в бесформенный комок где-то в ногах. Азирафель лежал, прижимая Кроули к себе, и чувствовал, как внутри разливается тепло — не жаркое, не обжигающее, а тихое, спокойное, как огонь в камине в зимний вечер. Кроули всё ещё утыкался носом в его плечо, в изгиб между шеей и ключицей, и его дыхание было ровным, глубоким. Он не спал — просто лежал, закрыв глаза, и молчал. Его пальцы, длинные и прохладные, всё ещё лежали на талии Азирафеля, чуть подрагивая — не от холода, а от того особого напряжения, которое бывает, когда держишь что-то очень дорогое и боишься разбить. Прошло, наверное, полчаса. Или час. Или вечность — никто из них не следил за временем. Солнечный луч медленно переполз с подлокотника на пол, и в его свете танцевали пылинки — крошечные, золотистые, как микроскопические звёзды. В квартире было тихо: только урчание холодильника на кухне, только далёкий шум лондонских улиц за окнами, только дыхание — два ритма, которые постепенно, сами того не замечая, синхронизировались. В какой-то момент Кроули пошевелился. Сначала — едва заметно: чуть напряглись плечи, дрогнули лопатки под тканью чёрной рубашки. Потом он приподнял голову — медленно, нехотя, как человек, который просыпается от долгого, глубокого сна и ещё не уверен, хочет ли он просыпаться. Ладонь, лежавшая на талии Азирафеля, соскользнула вниз, на диван, пальцы разжались — медленно, словно нехотя. Он собирался встать. Это читалось в каждом его движении: в том, как он перенёс вес на локоть, как начал приподниматься, как его тень на стене изменила очертания, становясь выше и тоньше. И тогда Азирафель подался вперёд. Это не было осознанным решением — скорее порывом, тем самым, который возникает раньше, чем мозг успевает его проанализировать и отвергнуть. Он приподнялся на локте — второй рукой всё ещё придерживая Кроули за спину, — и мягко, почти невесомо коснулся губами его лба. Не в губы. Не в щёку. В лоб — в то самое место, где у людей (и у демонов, и у бывших ангелов) сходятся брови, где рождаются морщины от вечного сарказма и притворного безразличия. Это не было поцелуем в привычном смысле — скорее прикосновением, лёгким, как пёрышко, как солнечный луч, как благословение, которое он не мог не дать. Его губы были тёплыми, чуть сухими после сна, и они задержались на коже Кроули ровно на секунду — на одну-единственную, бесконечную секунду, — а потом отстранились. Кроули отшатнулся так, словно его ударило током. Буквально: его тело дёрнулось назад с той резкостью, с какой отдёргивают руку от горячей плиты. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, которые в этот момент стали почти круглыми от удивления, — расширились. — Что?! — выпалил он, и его голос сорвался на полуслове, дав петуха, чего с ним не случалось уже, наверное, тысячу лет. — Ты... ты что делаешь?! Это... это... — Он поперхнулся воздухом, попытался отодвинуться дальше, но рука, на которую он опирался, соскользнула с края дивана, и он рухнул вниз. Длинные ноги взметнулись вверх — одна зацепилась за подлокотник, другая беспомощно дрыгнула в воздухе. Спина встретилась с полом с глухим, увесистым стуком, от которого задрожал фикус в углу. Локоть — тот самый, которым он только что опирался, — ударился о ножку журнального столика, и Кроули издал вопль, полный такого искреннего возмущения, что даже папоротник втянул листья. — Ай! Чёрт! Сатана! Все проклятия Преисподней! Это мой локоть! Мне нужен этот локоть! Я им... я им рулю! Азирафель приподнялся и заглянул через край дивана, стараясь — и не слишком успешно — подавить улыбку. Кроули сидел на полу, среди хаоса сбитого пледа и чудом не опрокинутого журнального столика. Его волосы торчали во все стороны — ещё больше, чем обычно, если такое вообще было возможно. Щёки — бледные обычно, с острыми скулами — покрылись пятнами румянца, который он, наверное, назвал бы «возмутительным и совершенно не свойственным демонам». Он потирал ушибленный локоть и смотрел на Азирафеля снизу вверх с выражением крайнего негодования — того самого, за которым, если присмотреться, пряталось что-то совсем другое. — Прости, — сказал Азирафель, и в его голосе не было ни капли раскаяния. Ни единой. — Я не хотел тебя пугать. — Я не испугался! — Кроули резко вскочил на ноги — так резко, что едва не опрокинул столик во второй раз, — и принялся отряхивать невидимую пыль с рубашки. Его движения были дёргаными, нервными, пальцы то одёргивали воротник, то приглаживали волосы, то поправляли и без того идеально сидящие брюки. — С чего ты взял, что я испугался?! Демоны не пугаются! У нас нет такой функции! Мы бесстрашны! Мы пугаем, а не пугаемся! Это просто было... неожиданно! И быстро! Слишком быстро! И вообще — мы это не обсуждаем! — Что именно? — спросил Азирафель с самым невинным выражением лица. — Не притворяйся, что не понимаешь. — Кроули ткнул в него пальцем — тем самым, с чуть заострённым ногтем. Он резко развернулся к растениям, которые, казалось, затаили дыхание в своих горшках и старались выглядеть как можно более неодушевлёнными. Фикус в углу чуть заметно дрожал — один лист, самый крупный и глянцевый, подрагивал, как осиновый лист на ветру. Папоротник втянул свои длинные перистые вайи так, что стал похож на зелёный комок нервов. Монстера, обычно гордо растопыривавшая свои резные листья, теперь втянула их и прижала к стеблю, как будто пыталась стать как можно меньше и незаметнее. Даже кактусы на подоконнике, казалось, втянули колючки — или это просто свет так падал. — А вы чего уставились?! — рявкнул Кроули, и его голос прогремел по гостиной, как раскат грома. Фикус вздрогнул всем стволом. — Думаете, это смешно?! Думаете, я не вижу, как вы тут разрослись без моего присмотра?! Расслабились?! Листья вон какие блестящие, сытые, довольные! Вам тут, наверное, курорт устроили, пока меня не было! Поливали вас, хвалили небось! «Ах, какие красивые, ах, какие зелёные»! А я предупреждал! Я предупреждал, что никаких похвал! От похвал вы становитесь вялыми и самодовольными! Я вернулся, и имейте в виду — никаких поблажек! Завтра же устрою инспекцию! И если хоть один лист... если хоть одна веточка... — Кроули, — мягко перебил его Азирафель. — Что? — Ты кричишь на растения. Кроули замер с поднятым пальцем, переводя взгляд с фикуса на папоротник, с папоротника на монстеру, с монстеры — на Азирафеля. Его рука, всё ещё указывающая в сторону несчастного фикуса, медленно опустилась. На лице застыло выражение, среднее между раздражением и смущением — то самое, которое бывает у человека, пойманного на чём-то глубоко личном. — Они заслужили, — буркнул он, но уже тише, почти вполголоса. — И вообще, это мой метод воспитания. Не тебе его критиковать. Ты своей герани, наверное, колыбельные пел. — Не пел, — возразил Азирафель. Кроули фыркнул и отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Его силуэт — длинный, угловатый, в чёрной рубашке и брюках — чётко вырисовывался на фоне залитого солнцем окна. Он молчал, но Азирафель видел, как поднимаются и опускаются его плечи — неровно, сбивчиво. — Сюда кто-то заявлялся? Мэгги тебе ключи дала? — произнёс Кроули, не оборачиваясь. Его голос снова стал низким, ровным — тем самым, каким он говорил, когда дело касалось чего-то серьёзного. Азирафель сел на диване, поправил плед, провёл ладонью по волосам. Улыбка исчезла. Он понимал: сейчас не время для шуток. — Да, от Мэгги… И сюда заглядывали демоны… кажется. Среди них был один — с бледной кожей, напоминающей кожу амфибии. Острые зубы, большие рыбьи глаза… Я даже не знаю, как это описать — сказал он. — Через несколько часов после того, как Мэгги привела меня сюда. Я был один. Я поливал растения и думал о прогулке. И тут — стук в дверь. Громкий. Требовательный. Совсем не такой, как стал бы стучать ты — или кто-либо, кто пришёл с добрыми намерениями. — Дагон, — повторил Кроули, и его рука, лежавшая на спинке кресла, чуть сжалась, побелели костяшки. — И что она хотела? — Тебя, — просто ответил Азирафель. Кроули приподнял бровь — ту самую, левую, которая всегда двигалась независимо от правой и обладала, казалось, собственным характером. Его пальцы сами потянулись к лицу, сняли тёмные очки — медленно, как он делал только тогда, когда разговор становился по-настоящему важным, — и отложили их на подлокотник. Его глаза уставились на Азирафеля с тем особым, изучающим выражением, которое могло означать всё что угодно — от сарказма до нежности, и никогда нельзя было угадать, что именно. — Прозвучало двусмысленно, — сказал он. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке ещё, но в предвкушении её. Азирафель моргнул. Потом осознал, что именно он сказал, и покраснел — тем самым густым, предательским румянцем, который заливал его щёки всякий раз, когда он оказывался в неловкой ситуации. — Я не имел в виду... То есть я хотел сказать... Она искала тебя. Не в смысле — хотела тебя, а в смысле — охотилась. Ну, то есть... О, ради всего святого. — Он закрыл лицо ладонью. — Ты прекрасно понял, что я имел в виду. — Понял, — согласился Кроули, и теперь в его голосе явственно слышалась усмешка. — Но ты бы видел своё лицо. Оно стоит всех лет ожидания. — Он грациозно опустился на диван рядом с Азирафелем — не на край, не на безопасное расстояние, а именно рядом, так, что их плечи почти соприкасались. Затем, с той же ленивой, кошачьей грацией, закинул ноги на журнальный столик, скрестив их в лодыжках. Носки его ботинок — идеально начищенных, несмотря на все ночные скитания — уставились в потолок. Одной рукой он потянулся к стопке журналов на краю столика, выудил оттуда старый номер «Автомобильного еженедельника» — тот самый, который Азирафель листал накануне, — и раскрыл его с таким видом, будто в мире не было ни демонов, ни ангелов, ни Книг Жизни, а только обзоры винтажных «Ягуаров» и статьи о реставрации карбюраторов. Азирафель уставился на него. — Что? — спросил Кроули, не отрывая взгляда от страницы. — Ты думал, я брошусь разрабатывать план спасения? Строить баррикады? Вызывать на дуэль Дагон и ангелов? У меня был трудный день. Вернее, трудная неделя. и я хочу почитать про машины и сделать вид, что мир не рушится. Хотя бы на пять минут. Азирафель замолчал. Ровно на пять минут — он знал это, потому что поглядывал на старые часы, висевшие над дверным проёмом. Кроули, казалось, полностью погрузился в чтение: он переворачивал страницы с той особой, почти ритуальной неторопливостью, с какой делал всё, что не касалось спасения мира или нарушения правил дорожного движения. Пять минут — это был лимит. Азирафель выждал ровно столько, сколько позволяла его совесть (и его нетерпение), а затем продолжил: — Но никто из демонов не знает настоящей причины. Так? — Он помолчал, вспоминая тот странный разговор. — Она была не такой, как я ожидал. Не грубой, не жестокой. Скорее — усталой. И злой. Но злой не на тебя — на ангелов. На то, что они творят с реальностью. На то, что им можно, а демонам — нельзя. Она сказала... она сказала, что это вопиющая несправедливость. Двойные стандарты. Так и выразилась. Кроули перевернул страницу — медленно, с хрустом глянцевой бумаги. — А как ты думал? — произнёс он, не поднимая глаз от журнала. Его голос вдруг изменился: он стал выше, манернее, с той особой, издевательской интонацией, которую Кроули включал, когда хотел спародировать кого-то. — Ангелы заявляются в Ад, такие все в белом, с сиянием вокруг головы, и объявляют: «О, мы тут позволили себе прикоснуться к Книге Жизни! Мы такие ха-ха, крутые, переписываем реальность налево и направо! А вы, демоны, сидите в своей сере и завидуйте!» — Он фыркнул и перевернул ещё одну страницу, хотя Азирафель был абсолютно уверен, что Кроули не прочитал ни строчки. — Нет, ангел, так это не работает. Ангелы никогда не признаются в своих ошибках. Они даже не считают это ошибками. Они называют это «высшей справедливостью». Или «божественным промыслом». Или ещё какой-нибудь чушью, которую придумывают на ходу, чтобы оправдать собственные действия. — он сделал паузу, переворачивая очередную страницу с тем же хрустом. — Ты читаешь один и тот же журнал, — заметил Азирафель. — Я его перечитываю. Это разные вещи. — Кроули наконец поднял глаза от страницы, и в них плясали те самые огоньки, которые Азирафель помнил. — И вообще, ты отвлёкся. Я слушаю. Продолжай. Азирафель нахмурился, собираясь с мыслями. Он понимал: сейчас важно рассказать всё — чётко, без лишних деталей, но и без упущений. Кроули должен знать, с чем они имеют дело. — Она сказала, что для демонов ты — предатель, — начал он, тщательно подбирая слова. — Что ты всегда был неугомонным. Армагеддон остановил — это раз. Гавриила спрятал — два. С ангелами якшался, демонов предавал — три. А теперь ещё и на Небеса пробрался без ведома Ада, без приказа, обманул тамошнюю стражу. Для них это... ну, ты же понимаешь. С одной стороны — ты нарушил все мыслимые приказы, и за это тебя ищут. С другой — они втайне тобой гордятся. Потому что пробраться на Небеса и обвести ангелов вокруг пальца — это, по их меркам, почти подвиг. — Он помолчал, взвешивая следующую фразу. — Но гордость гордостью, а приказ есть приказ. Им велели найти тебя и доставить. И они ищут. Ад хочет взять тебя первым, чтобы не отдавать Небесам. Кроули слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, листавшие журнал, замедлились — а потом и вовсе остановились на одной странице. — Она была... — Азирафель замялся, подбирая слово, — странной. Не такой, как я ожидал. Она сказала, что демоны хотя бы честны в своей подлости, а ангелы прикрываются святостью и творят грязные дела с улыбкой. И ещё она сказала… не помню, но я посчитал, что она довольно... — Ты её не знаешь, — резко перебил Кроули, и его голос вдруг стал жёстким, лишённым обычной ленивой насмешливости. Жёлтые глаза сверкнули. — Ты видишь её впервые. Ты говоришь: «она была не такой, как я ожидал», «она была усталой», «она была злой на ангелов». И ты уже готов причислить её чуть ли не к союзникам? — Он захлопнул журнал и бросил его на столик. — Это Дагон, ангел. Повелитель архивов. Владыка мучений. Она не «странная» и не «усталая». Она — одна из старых. Она была там, когда Люцифер поднял восстание. Она помнит времена до сотворения мира. И она не дожила бы до сегодняшнего дня, если бы не была хитра, как змея — в самом буквальном смысле. То, что она не стала выламывать дверь, ещё не делает её хорошей. Это делает её расчётливой. Она что-то знает — или догадывается, — и именно поэтому она оставила тебя в живых. Не из доброты. Из любопытства. Или из политики. Или из того, что она называет справедливостью. Но ты ей не верь. С Дагон нельзя договариваться. С ней можно только... временно не воевать. Азирафель молчал, переваривая услышанное. Кроули снова взял журнал — но не раскрыл, просто вертел в пальцах. — Она назвала тебя лжецом, — сказал Азирафель тихо. — Она назвала меня лжецом? — Кроули фыркнул. — О, это мило. Это очень мило. Дагон, которая веками подделывала отчёты о количестве душ, прошедших через Лимб, назвала меня лжецом. Я польщён. По-настоящему польщён. Это почти комплимент. Кроули отложил журнал в сторону — не бросил, а именно отложил, аккуратно, как откладывают вещь, которая внезапно перестала иметь значение. Он выпрямился на диване, убрал ноги с журнального столика и повернулся к Азирафелю всем корпусом. Его лицо, до этого хранившее ленивую, почти расслабленную насмешливость, вдруг стало серьёзным. Таким серьёзным, каким Азирафель не видел его с того самого вечера под дождём. — Зря ты сюда пришёл, ангел, — произнёс он. Голос прозвучал тихо, но в нём не было ни упрёка, ни обвинения. Только усталость. И что-то ещё — что-то, похожее на горечь. Азирафель моргнул. Он ожидал чего угодно — сарказма, шутки, очередной едкой реплики про «вторжение» на диван, — но не этого. — Что? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Почему ты так говоришь? — Потому что это правда. — Кроули потянулся к журнальному столику, взял свои тёмные очки, повертел их в пальцах, но не надел. — Ты думаешь, ты просто приехал в Лондон, нашёл свой магазин, поговорил с Мэгги и устроился у меня на диване? Думаешь, это совпадение, что Дагон явилась именно тогда, когда ты был здесь? — Он покачал головой. — Это не совпадение. Это ловушка. Азирафель нахмурился. — Ловушка? Для кого? — Для нас обоих. — Кроули поднял на него глаза, и в их жёлтой глубине плескалось что-то, чего Азирафель никогда раньше не видел. Не страх — нет. Скорее, холодная, расчётливая тревога. — Смотри. Я пробрался на Небеса. Я выкрал страницу. Я сделал то, чего не делал никто — ни из демонов, ни из ангелов. И ты думаешь, Михаил об этом не знает? Она — временная замена. Она знает всё, что происходит на её территории. Она знает, что я что-то сделал. И она знает, что это связано с тобой. — Но как? — Азирафель подался вперёд. — Она же стёрла меня. Для неё я не существую. Для всех ангелов я не существую. — Существуешь, — отрезал Кроули. — Для неё — существуешь. Потому что она сама тебя стёрла. Она помнит. Должна помнить. Тот, кто вычёркивает что-то из Книги Жизни, не забывает об этом. Это невозможно. И если она знает, что я был на Небесах, если она знает, что я выкрал страницу, — она сложит два и два. Она поймёт, что я ищу тебя. И она начнёт искать меня — не только руками своих ангелов, но и чужими руками. Руками Ада. Он замолчал, давая Азирафелю время осмыслить. Ангел сидел неподвижно, и только пальцы его, лежавшие на пледе, чуть подрагивали. — Ты сказал, Дагон оставила тебя в живых, — продолжал Кроули. — Ты сказал, она была «странной» и «усталой». Но ты не знаешь её. Она — Повелитель архивов. Она веками подделывала отчёты, интриговала, стравливала демонов друг с другом и всегда выходила сухой из воды. Она ничего не делает просто так. Если она оставила тебя здесь, если она не сказала своим ищейкам, что в моей квартире сидит некто по имени Азирафель, — значит, у неё есть на то причина. И эта причина — не доброта. И не справедливость. И уж точно не симпатия к тебе, а меня она и вовсе не любит. — Тогда какая? — спросил Азирафель. — Разве не понятно? Ты скорее приманка, — сказал Кроули просто. — Ты ждёшь меня. Она знает, что ты ждёшь меня. И она ждёт, когда я появлюсь. Потому что, когда я появлюсь, она сможет взять нас обоих. И Ад получит то, что хочет. Только они не будут чествовать меня за подвиги, не будут раздавать мне медали и хлопать по плечу со словами «молодец, Кроули, ты обвёл ангелов вокруг пальца». Нет. Они хотят уничтожить меня сами. Своими руками. Потому что отдать демона Небесам — это позор. А уничтожить предателя у себя в подвалах — это демонстрация силы. Это урок для всех остальных: смотрите, что бывает с теми, кто забывает своё место. Азирафель молчал. Его лицо побледнело, но он не отвёл взгляда. — И Михаил, — продолжал Кроули, — скорее всего, знает об этом. Или догадывается. Может быть, именно поэтому она не стала преследовать меня сама — зачем марать руки, если можно позволить Аду сделать грязную работу? А может быть, она просто ждёт, чем всё закончится. Или... — Он осёкся и провёл ладонью по волосам. — Или она просто сошла с ума. Окончательно. Бесповоротно. Я видел её, — видел, как она смотрит на всех. В её глазах нет ничего. Ни света, ни тепла, ни даже злобы. Только лёд. И этот лёд может поглотить всё, к чему она прикоснётся. Включая тебя. Включая меня. Включая всё, что мы пытались построить. Он замолчал. В комнате повисла тишина — тяжёлая, как свинец. Солнечный луч, падавший на диван, медленно переполз на пол, и тени от растений стали длиннее. — Поэтому ты не должен быть здесь, — сказал Кроули, и его голос дрогнул. — Ты должен быть в безопасности. Где-нибудь далеко. В Сассексе. Или в Тадфилде. Или на другом конце света. Где угодно, только не здесь. Потому что, если они придут... если Дагон придёт снова, или если Михаил решит спуститься с небес... я не смогу защитить тебя. Да что там… Я даже себя защитить не могу! Я — демон в отставке и с армией врагов за спиной. У меня нет ни плана, ни союзников, ни шансов. У меня есть только ты. И если с тобой что-то случится... Он не закончил фразу. Просто замолчал, глядя в сторону. Азирафель видел, как дёрнулся его кадык, когда он сглатывал. Видел, как дрогнули ресницы — быстрым, почти незаметным движением, которое Кроули, наверное, надеялся скрыть. Видел всё — и понимал: то, что сейчас происходит, важнее всех слов, которые когда-либо были между ними сказаны. Кроули не гнал его. Кроули пытался его защитить. Единственным способом, который знал: оттолкнуть. Сделать так, чтобы он был в безопасности. Даже ценой собственного одиночества. Азирафель выпрямился. Его спина, до этого расслабленно опиравшаяся о диванные подушки, стала прямой. Плед сполз с плеч, но он не заметил. Он смотрел на Кроули — на его опущенные плечи, на его пальцы, всё ещё сжимавшие очки, — и чувствовал, как решимость крепнет с каждой секундой. Он открыл рот, чтобы сказать что-то важное, что-то, что переубедит, что заставит Кроули передумать... — Нет, — сказал он. Кроули поднял голову. Их взгляды встретились — жёлтый и серо-голубой, — и в этом пересечении было что-то, от чего воздух в комнате стал плотнее. — Что значит «нет»? — Нет — значит нет, — повторил Азирафель, снова, и его голос прозвучал спокойно, без вызова, без пафоса. — Я не уеду. Я не спрячусь. Я уже пробовал — помнишь? Я захлопнул дверь и оставил тебя под дождём. И это было худшее, что я когда-либо делал. Я не повторю эту ошибку. Если за тобой охотятся — я буду с тобой. Если придут демоны — я встречу их. Если Михаил спустится с небес — что ж, пусть спускается. Я больше не боюсь. — А следовало бы, — пробормотал Кроули, но в его голосе уже не было прежней жёсткости. — Ты хоть понимаешь... — Понимаю, — перебил его Азирафель. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Я понимаю, что ты слишком долго ждал. Я понимаю, что ты один помнил, когда все забыли. Я понимаю, что ты пробрался на Небеса, рискнул всем — и ради чего? Ради пустого места в Книге, которое когда-то было моим именем. И это всё ради меня. Так вот: я здесь. Я помню. Может, не всё, но достаточно. И я не уйду. Кроули долго смотрел на него. А потом вдруг выдохнул — длинно, шумно, почти обречённо — и откинулся на спинку дивана. Его плечи чуть расслабились, пальцы наконец-то перестали сжимать очки и положили их на столик. — Ты невозможен, — сказал он. — Я тебе тут расписываю апокалиптические сценарии, рисую картины вселенского заговора, а ты — «нет». Как будто это что-то решает. — Иногда решает, иногда — это всё, что нужно, — ответил Азирафель. — Ты сам меня этому научил. Когда сказал «нет» Аду. Когда сказал «нет» Армагеддону. Когда сказал «нет» всей этой бесконечной войне между Раем и Преисподней. Ты научил меня, что даже одно слово может изменить всё. Кроули прикрыл глаза. На его губах мелькнула тень улыбки — кривой, невесёлой, но настоящей. — Ладно, — сказал он. — Оставайся. Но если что-то пойдёт не так... — Не пойдёт, — отрезал Азирафель. — Мы справимся. Как всегда. — «Как всегда», — эхом повторил Кроули. — Ты даже не помнишь половины того, что было, но говоришь «как всегда». — Не помню… — согласился Азирафель. — но чувствую. Они помолчали. Тишина на этот раз была не тяжёлой — скорее, задумчивой. Где-то за стеной тикали часы. Где-то внизу, на улице, просигналило такси. А потом Азирафель вдруг кашлянул — тем самым вежливым, почти извиняющимся покашливанием, которое всегда предвещало какую-нибудь неловкую новость. — Кстати, — сказал он, — есть ещё кое-что. Кроули приоткрыл один глаз. — Что? — Дагон... она, э-э... она плюнула на твой паркет. Тишина. Глубокая, звенящая. Кроули открыл второй глаз. — Что? — Когда она уходила. Она разозлилась — и плюнула. Прямо на пол. Возле окна. Я вытер. Но след, кажется, остался. Кроули сел — резко, как пружина. Его лицо приобрело выражение крайнего, почти священного негодования. — Она плюнула на мой паркет?! — его голос сорвался на возмущённый фальцет. — На мой итальянский паркет ручной работы восемнадцатого века?! Я за ним столько лет ухаживал! Я его маслом натирал! Специальным! Из Флоренции! Я на него даже смотреть никому не разрешал, а она плюнула?! — Я вытер, — повторил Азирафель, стараясь сохранять спокойствие. — Почти сразу. — Почти сразу?! — Кроули вскочил на ноги. — Это не оправдание! Это паркет! Мой паркет! Она — демон, у неё слюна, наверное, ядовитая.. Или кислотная.. Или ещё какая-нибудь демоническая гадость! А если там теперь дыра?! А если разъест?! — Там нет дыры, — заверил его Азирафель. — Я проверил. — Ты проверил? — Кроули резко развернулся к нему. — Ты проверил мой паркет на наличие дыр от демонической слюны? Чем? Линейкой? Лупой? Или просто пальцем потрогал? — Пальцем, — признался Азирафель. Кроули издал звук, средний между стоном и рычанием. Он схватился за голову, прошёлся по гостиной — три шага туда, три обратно, — и остановился напротив того самого места у окна, где, по словам Азирафеля, произошло святотатство. Присел на корточки и уставился на паркет так, словно это была не половица, а по меньшей мере Туринская плащаница. — Вроде цела, — пробормотал он после долгой паузы. — Но я всё равно чувствую. Чувствую, что здесь что-то не так. Энергетика нарушена. Аура испорчена. Это теперь навсегда. — Может, протереть ещё раз? — предложил Азирафель. — Не поможет, — мрачно ответил Кроули, поднимаясь. — Это духовная рана. Он теперь травмирован. Как и мои растения, на которых ты дышал с похвалой, и они теперь думают, что они хорошие. Всё. Вся квартира пошла наперекосяк. Азирафель не смог сдержать улыбку. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю, — отозвался Кроули и вдруг улыбнулся в ответ — криво, но тепло. — Ты говорил мне это тысячу раз, нет, две тысячи. Ближе к полудню Кроули наконец встал, потянулся — длинно, хрустнув позвонками где-то в районе поясницы, — и объявил, что хватит сидеть в четырёх стенах. Азирафель, который к тому времени уже успел заварить чай, согласился. Через пятнадцать минут они уже спускались в лифте. «Бентли» ждала их у подъезда, сверкая боками в скупом лондонском солнце. Кроули, прежде чем сесть за руль, обошёл машину, провёл ладонью по крылу — почти нежно, как гладят старого друга, — и только потом открыл дверцу. Азирафель устроился на пассажирском сиденье, привычным жестом пристегнул ремень, — и приготовился к тому, что следующие пятнадцать минут пройдут в режиме «Кроули за рулём». Это означало: скорость, превышающая все мыслимые пределы, повороты, от которых замирает сердце, и Queen из динамиков. Так и вышло. «Бентли» неслась по улицам Лондона, лавируя между такси и автобусами. «Don't Stop Me Now» гремела из динамиков, и Кроули, казалось, совершенно не обращал внимания на дорожные знаки — как, впрочем, и всегда. Азирафель держался за дверную ручку и делал вид, что его это совершенно не беспокоит. Получалось плохо. Когда они наконец припарковались у книжного магазина на Уикбер-стрит, Кроули заглушил мотор и уже собирался выходить, как вдруг замер. Его рука, уже лежавшая на дверной ручке, остановилась. Он медленно снял очки — левой рукой, не глядя, — протёр их о рукав пиджака, снова надел и уставился на витрину. Потом снова снял. Снова протёр. Снова надел. — Ничего себе, — произнёс он. Азирафель, уже выбравшийся из машины, обернулся и не смог сдержать лёгкой, чуть горделивой улыбки. Он ждал этой реакции. Надеялся на неё. И теперь, видя, как Кроули застыл на тротуаре, не в силах отвести взгляд от фасада, чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ничего себе, — повторил Кроули, выбираясь из машины и не отрывая взгляда от вывески. Его голос прозвучал на полтона выше обычного. — Ты... ты что, покрасил её? — Вывеску, — уточнил Азирафель, подходя ближе и останавливаясь рядом. — И дверь. И рамы. И косяки. Видишь — вот здесь, слева, была трещина? Я её зашпаклевал. А здесь — видишь, угол? — он был сколот. Я заменил накладку. Пришлось искать такую же латунь — представь, объехал три антикварных лавки, и только в четвёртой нашлась подходящая. И половицу — ту самую, помнишь? Которая скрипела. Я её заменил. Совсем. Кроули подошёл ближе. Он разглядывал вывеску — «А. З. Фелл и Ко», выведенную белой краской, ровными, аккуратными буквами, которые Азирафель выписывал кисточкой, стоя на стремянке, пока Мэгги держала банку с краской и давала советы, — с таким выражением лица, будто перед ним было как минимум восьмое чудо света. Его пальцы — длинные, с чуть заострёнными ногтями — коснулись свежевыкрашенной дверной рамы. Провели по косяку — медленно, ощупывая каждую неровность, каждый стык. Задержались на латунной ручке, которая теперь блестела, как новенькая, хотя ещё неделю назад была тусклой и зеленоватой от времени. — Ты её начистил, — сказал он, и это был не вопрос. — Да, — подтвердил Азирафель, чуть смущаясь. — Лимонной полиролью. Ты же знаешь, я люблю... — Лимонную полироль, — закончил за него Кроули. Его губы дрогнули. — Да, я помню. Ты ею всё чистил. Книги. Полки. Чашки. Меня, кажется, тоже однажды. В восемнадцатом веке, по-моему. Или в девятнадцатом. Ты тогда сказал, что я «запылился». — Ты действительно запылился, — заметил Азирафель. — Ты проспал на моём диване почти весь XIX век. — Это был творческий отпуск, — возразил Кроули. — Я отходил от Наполеоновских войн. Они были... утомительными. И потом, я не просил меня чистить. — Ты и не должен был просить, — ответил Азирафель. — Я сам решил. Кроули помолчал, всё ещё разглядывая дверь. Его пальцы, лежавшие на латунной ручке, чуть дрогнули. Он не смотрел на Азирафеля — он смотрел на дверь, на вывеску, на чисто вымытые окна, за которыми угадывались ровные ряды книг. И молчал. Колокольчик над входом звякнул. Тот самый колокольчик, который Азирафель когда-то купил на блошином рынке в Эдинбурге, который молчал все эти недели, — и вот он снова зазвучал. Приветливо. Узнающе. Как будто говорил: «Наконец-то. Наконец-то вы оба здесь». В магазине пахло именно так, как должно пахнуть в книжном магазине, который вернулся к жизни. Старой бумагой — сладковатой, чуть пыльной, с оттенком ванили от старых переплётов. Деревом — тёплым, сухим, чуть потрескивающим в тишине. Лимонной полиролью — свежей, бодрящей, той самой, которой Азирафель натирал каждую полку, каждый косяк, каждую дверную ручку. И чем-то ещё — тем самым запахом, который Азирафель когда-то назвал «ароматом творения». Солнечный свет лился сквозь чисто вымытые окна — Азирафель мыл их дважды, сначала с мылом, потом с уксусом, чтобы не осталось разводов, — и в его лучах танцевали пылинки. Они кружились в воздухе, как крошечные золотистые искры, и казалось, что сам свет здесь был плотнее, теплее, живее, чем снаружи. Стеллажи стояли ровно — ни одной покосившейся полки, ни одной стопки книг, грозящей рухнуть от малейшего прикосновения. Корешки блестели — каждый был протёрт, каждый был поставлен на своё место. Кроули медленно прошёлся по магазину. Его шаги — бесшумные, крадущиеся, — отдавались эхом от стен. Он останавливался у каждой полки. Проводил пальцами по корешкам — не для того, чтобы проверить пыль, а просто... просто чтобы прикоснуться. Заглядывал в углы, где раньше громоздились завалы из книг, каталогов, старых газет и бог знает чего ещё. Теперь там было чисто. Ни одной лишней бумажки. Ни одной паутины. Азирафель даже углы пропылесосил — он купил для этого специальную насадку, узкую и длинную, и потратил на это целый вечер. — Ты всё это сам? — спросил Кроули наконец. Его голос прозвучал странно — ниже обычного, без привычной насмешливой интонации. Он стоял у дальней стены, у стеллажа с поэзией, и его лицо, обычно скрытое за маской сарказма, сейчас было открытым. Удивлённым. Почти растерянным. Комплименты не были его сильной стороной — по крайней мере, искренние. Саркастические — сколько угодно. Язвительные — в любой момент. Но искренние... Искренние требовали чего-то, чего Кроули старательно избегал все шесть тысяч лет. Уязвимости. — Мэгги помогала, — ответил Азирафель, подходя ближе. — У неё очень ловкие руки — она умеет орудовать шпателем так, как я не умею. Мы вместе счищали старую краску с косяков — она показала мне, как держать шпатель под правильным углом, и я, кажется, наконец-то освоил эту науку. А я в основном занимался книгами. И вывеской. И половицей. И ещё геранью — я её пересадил, ей было тесно в старом горшке. Корни уже начали закручиваться по кругу — представляешь? Она там едва дышала. А теперь у неё новый горшок, больше, и я добавил дренаж — керамзит, Мэгги подсказала, что это важно. И ещё я подклеил вот этот том — видишь? — «Гордость и предубеждение», 1813 год. Корешок был повреждён, и я... — Ты пересадил герань, — перебил его Кроули. Он не слушал про керамзит. Он всё ещё стоял у полки с поэзией, но теперь смотрел не на книги — на Азирафеля. — Ты купил новую латунную накладку на угол — и я даже знать не хочу, сколько ты за неё отдал, потому что латунь сейчас стоит целое состояние. Ты провёл здесь несколько дней — пока меня не было, пока я думал, что ты сидишь в своём Сассексе и видеть меня не хочешь, — и превратил заброшенную развалюху обратно в книжный магазин. В свой книжный магазин. Зачем? Азирафель пожал плечами. Этот жест — простой, почти небрежный, — никак не вязался с масштабом того, что он сделал. — Потому что это дом.. Наш дом. — сказал он просто. Кроули ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на Азирафеля, и в его молчании было больше слов, чем в любом разговоре. Он не улыбался. Но и не хмурился. Просто смотрел — так, как смотрят на что-то, чего не ожидали увидеть. На что-то, что оказалось больше, чем можно было представить. — Ладно, — произнёс он наконец и откашлялся. — Ладно. Это... — он сделал неопределённый жест рукой, обводя магазин, — это впечатляет. Правда. Я вообще-то не любитель комплиментов — от них растения расслабляются, а я не растение, — но это... это круто. Очень круто. Ты молодец. Я... — он осёкся. — В общем, спасибо. — Спасибо? — Азирафель приподнял бровь. — Ты благодаришь меня за то, что я отремонтировал собственный магазин? — Я благодарю тебя за то, что ты вернул его, — ответил Кроули, и его голос прозвучал так тихо, что Азирафель едва расслышал. — Я думал, он уже не оживёт. Думал, всё кончено. А ты взял и... — он снова сделал тот же жест, — вернул. Всё. Это.. Ну.. Он не закончил фразу. Просто замолчал, глядя в сторону. — Это что? — мягко спросил Азирафель. —Ничего, забудь. — сказал Кроули. — Вот что. Он отвернулся, сделал вид, что разглядывает полку с Шекспиром, и несколько секунд стоял так, спиной к Азирафелю, собираясь с мыслями. — Ладно, — произнёс он наконец, поворачиваясь. — А теперь — к делу. У нас тут демоны на хвосте, ангелы точат мечи, Дагон плюёт на паркет, а Михаил, скорее всего, строит козни. У нас нет плана, нет союзников, и единственное, что у нас есть, — это книжный магазин, который ты привёл в порядок. Я, конечно, ценю твои усилия, но всё это может рухнуть в любой момент. Буквально. Если они решат нагрянуть сюда — а они решат, это вопрос времени, — от твоей вывески останутся щепки. От половицы — тоже. — Ты предлагаешь уехать? — спросил Азирафель. — Да, — ответил Кроули. — Прямо сейчас. Садимся в «Бентли» и едем. Куда угодно — в Сассекс, в Тадфилд, на край света… Я бы предложил Альфу Центавра, но тебе вряд-ли там можно находиться..поэтому, подальше от Лондона, подальше от Ада, подальше от Небес. Пока они не поняли, что мы здесь. У нас есть фора — может, день, может, два, пару часов. Мы можем успеть. — Нет, — сказал Азирафель. — Почему?! — Потому что это мой дом. — Он обвёл магазин взглядом — полки, книги, герань на подоконнике, солнечный свет, танцующий в воздухе. — Я только что его вернул. Я не собираюсь снова его бросать. И потом... — он помолчал, подбирая слова, — ты сам сказал: Дагон знает, что я здесь. Если мы уедем, она последует за нами. И Михаил — если она действительно охотится за тобой — тоже. Бегство ничего не решит. Мы должны встретить их здесь. На своей территории. Кроули долго смотрел на него. Потом вздохнул — тот самый вздох, который означал, что он сдаётся, но не признаёт этого вслух. Он провёл ладонью по лицу, потёр переносицу, потом убрал руку и уставился на Азирафеля с тем особым выражением, которое бывало у него всякий раз, когда ангел говорил что-то настолько благородное и настолько идиотское одновременно, что демон не знал — то ли смеяться, то ли биться головой о ближайшую полку. — Ангел, — произнёс он, и в его голосе зазвенело то самое, хорошо знакомое раздражение, которое он копил шесть тысяч лет и которое никогда не было по-настоящему злым. — Ты сейчас серьёзно? Вот это вот всё — про «дом», про «территорию», про «встретим их здесь» — ты серьёзно? — Вполне, — ответил Азирафель, и его голос прозвучал спокойно, без вызова, но с той твёрдостью, которая всегда выводила Кроули из себя. — Тогда послушай меня. Внимательно. — Кроули шагнул ближе и навис над ним, опираясь одной рукой о спинку стула. — Здесь нельзя оставаться. Нельзя. Это не вопрос выбора, это вопрос выживания. Ты хоть понимаешь, что Дагон уже знает этот адрес? Что Хастур, скорее всего, прямо сейчас докладывает кому-то наверху — или внизу, — что мы здесь? Что Михаил, если она действительно охотится за мной, уже вычислила этот магазин? Ты хочешь встретить их здесь? На своей территории? Азирафель, это не территория. Это ловушка. Мы сидим в стеклянной банке, а они — всё, что летает, ползает и дышит серой, — кружат вокруг и ждут, когда мы высунем нос. — И что ты предлагаешь? — спросил Азирафель. — Я предлагаю уехать! — Кроули всплеснул руками. — Прямо сейчас! Куда угодно, хоть к чёрту на рога — лишь бы подальше от всего этого. Мы можем успеть. Но для этого нужно двигаться, а не сидеть тут и рассуждать о том, какой у тебя красивый дом. — Я не хочу бежать, — сказал Азирафель. — А я не хочу, чтобы тебя убили! — рявкнул Кроули и осёкся. Тишина, наступившая после его крика, была почти осязаемой — густой, как туман. Он замер, глядя куда-то в стену. Потом провёл ладонью по лицу — медленно, словно пытался стереть невидимую паутину. — Прости, — выдохнул он. — Я не хотел срываться. Он помолчал, и его пальцы, лежавшие на спинке стула, чуть дрогнули. Когда он снова заговорил, голос его звучал иначе — ниже, глуше, как будто каждое слово приходилось выталкивать силой. — Ладно. Со мной-то что случится? Ну, убьют. Подумаешь. Я не в первый раз рискую головой — и, заметь, она всё ещё на плечах. А ты... — Он наконец поднял глаза и встретился взглядом с Азирафелем. — Ты — другое дело. Ты не должен расплачиваться за мои ошибки, мои. Не после всего этого. Не сейчас. — Кроули... — Я серьёзно. — Его голос прозвучал тихо, почти устало. — Ладно, — сказал он, постояв минуты две и глядя на него.— Остаёмся. Но я предупредил: то, что нас ждёт впереди, — это не увеселительная прогулка… Он осёкся. Азирафель смотрел на него — спокойно, без вызова, без страха. Он не пропускал слова Кроули мимо ушей. Он слышал их. Он понимал — возможно, лучше, чем сам Кроули мог предположить. И именно поэтому он не стал спорить. Не стал переубеждать. Просто сидел и смотрел — с той самой мягкой, чуть грустной полуулыбкой, которая означала: я всё понимаю. И я всё равно остаюсь. — Ладно, — повторил Кроули и махнул рукой. — Делай что хочешь. Ты всё равно сделаешь по-своему. Ты всегда делаешь по-своему... Ты никогда меня не слушаешь. — Я слушаю, — возразил Азирафель. — Я всегда тебя слушаю. Кроули фыркнул, но в этом фырканье не было ни злости, ни сарказма. Только тёплая, почти нежная обречённость. Змей принялся осматривать магазин — на этот раз более пристально, уже не как гость, а как... ну, как кто-то, кто имеет к этому месту самое непосредственное отношение. Он заглядывал за стеллажи, проверял, хорошо ли держатся полки — дёргал их, прислушивался к скрипу, — открывал ящики прилавка, перебирал стопки каталогов, которые Азирафель аккуратно разложил по годам. Он даже зачем-то заглянул под диван — тот самый, старый, — и, кажется, остался доволен тем, что там не обнаружилось никаких сюрпризов. Азирафель наблюдал за ним, даже чай успел заварить. Достал две чашки (те самые, не подходящие друг другу, одна с трещинкой, другая совершенно целая), заварку, сахар. Кроули, поглощённый инспекцией, не сразу заметил, что перед ним поставили чашку. А когда заметил — фыркнул, но взял. Сделал глоток. Потом ещё один. И ещё. Чай был горячим, крепким. День клонился к вечеру. Солнце за окнами сменило золотой оттенок на медовый, а затем — на густой, янтарный, какой бывает только в Лондоне, когда небо наконец-то очищается от туч и светит так, словно прощается. Тени от стеллажей стали длиннее, вытянулись через весь пол и упёрлись в противоположную стену. Воздух в магазине стал гуще, теплее — наверное, от чая, наверное, от разговоров, которые текли сами собой, без усилий, без напряжения. Они сидели в задней комнате — Азирафель на старом скрипучем стуле, Кроули в продавленном кресле, закинув ногу на ногу, — и разговаривали. Обо всём. О Сассексе, о мистере Бёрке и его дурацких часах, которые вечно отставали. О Мэгги и её пластинках — Кроули пообещал как-нибудь зайти к ней и купить ту самую, о которой она столько говорила. О том, как Азирафель впервые увидел этот магазин — вышел из автобуса, свернул на Уикбер-стрит, замер перед тёмной витриной и понял: это его место. Его дом. О том, как Кроули спал в «Бентли» у его дома в Сассексе — глупо, неудобно, шея затекала, — но уехать было выше его сил. О том, как они оба ждали — каждый по-своему, каждый в своём углу, — и наконец-то дождались. — Знаешь, — сказал Азирафель, помешивая чай, — я, кажется, понял кое-что. — Что именно? — Кроули приоткрыл один глаз. — Почему ты один сохранил память обо мне. Кроули даже стало интересно. — И почему же? — Потому что ты никогда не был по-настоящему демоном, — сказал Азирафель. — И я никогда не был по-настоящему ангелом. Мы были где-то посередине. С самого начала. Кроули долго молчал. Потом вдруг усмехнулся — криво, но тепло. — Между? — переспросил он, и в его голосе зазвенел металл. — Сам придумал? — Я просто… Ты как настоящий ангел. — Я не ангел, — отрезал Кроули. Глаза его сверкнули. — Понял? Не ангел. Уже шесть тысяч лет как не ангел. И знаешь что? Я не хочу им быть. Не хочу возвращаться туда, не хочу быть винтиком в их божественном механизме. Хватит с меня. Сказать тебе честно? Не хотел я падать. Просто связался не с той компанией и уже не жалею. — Кроули... — Дай договорить. — Он поставил чашку на столик с таким стуком, что чай выплеснулся на блюдце. — Будь моя воля, я бы вообще ушёл. Отовсюду. Не только из Ада — из всей этой системы. Из этого бесконечного противостояния, из этих интриг, из этих приказов, которые нельзя обсуждать. Я бы просто... исчез. Перестал быть демоном. Перестал быть кем-либо. Просто Кроули. — Он перевёл дыхание и добавил тише, почти шёпотом: — Но я не могу. Ты думаешь, я пробрался на Небеса из героизма? Из благородства? Нет. Я пробрался туда, потому что у меня не было выбора. Потому что они забрали тебя. Единственное, что имело значение. Единственное, что делало меня — мной. И я должен был вернуть. Азирафель молчал и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное. Не жалость — Кроули не нуждался в жалости. Что-то другое, но а Кроули отвёл взгляд. — Ладно, — сказал он после долгой паузы. — Хватит сантиментов. Мы тут не на исповеди. Где эта чёртова страница? Он резко поставил чашку на столик, поднялся и начал рыться в ящиках прилавка. Его движения были быстрыми, дёргаными — он явно пытался сменить тему, уйти от разговора, который зашёл слишком далеко. Азирафель смотрел на него, и его улыбка становилась всё шире. — Кроули, — позвал он. — Что? — Кроули не обернулся, продолжая перебирать бумаги. — Страница… Я хотел сказать тебе раньше, — начал Азирафель, и его пальцы уже потянулись к внутреннему карману пиджака. — Она всё это время... Он не успел договорить. Дверь магазина распахнулась с такой силой, что колокольчик над входом чуть ли не сорвался с крепления. Холодный ветер ворвался внутрь, взметнув стопку каталогов на прилавке. В проёме, на фоне сгущающихся сумерек, стояли фигуры, и от них пахло серой. — Кроули, Кроули, Кроули, — протянул один, и Кроули узнал его почти сразу. Как же иначе? Это же Хастур, только он растягивал каждый слог с тем особым, садистским удовольствием, с каким перекатывают на языке что-то мерзкое, но до странности приятное. Он стоял в дверном проёме, заполняя его целиком — грузный, массивный, с неестественно бледной кожей, которая в сумеречном свете казалась почти серой. Его маленькие, глубоко посаженные глаза горели злобным огоньком, а губы изогнулись в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего — вернее, предвещала всё самое худшее сразу. За его плечом маячили ещё двое демонов в потёртых мундирах, а чуть поодаль, в тени дверного проёма, угадывался силуэт. Дагон. Она не выходила вперёд, не говорила ни слова — просто стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала. Хастур шагнул внутрь. Его тяжёлые ботинки гулко ударили по половицам — той самой, которую Азирафель так старательно заменял, и ещё одной, старой, которая жалобно скрипнула под его весом. Он обвёл магазин взглядом — полки, книги, чашки с недопитым чаем, — и его усмешка стала шире. — А тут уютно, — произнёс он с издёвкой. — Книжечки, чаёк. Прямо идиллия. Прямо райский уголок. — Он повернулся к Кроули. — Не ожидал от тебя, честно говоря. Думал, ты прячешься в какой-нибудь канализации. Или в подвале. Или в своей дурацкой машине. А ты, оказывается, устроил себе тут... — он сделал неопределённый жест рукой, — пастораль. Кроули не шелохнулся. Он стоял у прилавка, засунув руки в карманы, и его лицо не выражало ничего — ни страха, ни удивления, ни гнева. Только холодное, почти ленивое спокойствие. Так змея замирает перед броском. — Хастур, — произнёс он, и его голос прозвучал так, словно он приветствовал старого знакомого, которого сто лет не видел и надеялся не видеть ещё столько же. — Какими судьбами? Я думал, ты всё ещё воюешь с остальными за тронный зал. Или с Дагон за архив. Или сам с собой — за право называться самым тупым демоном в Преисподней. — Острый язык, — Хастур осклабился, но в его глазах мелькнула злоба. — Всегда был острый. Жаль, что он тебя не спасёт. — От чего? — Кроули приподнял бровь. — От скуки? Ты прав, не спасёт. Ты уже наводишь на меня смертную тоску, а ты ещё даже не начал говорить. Хастур сделал шаг вперёд, и его рука дёрнулась к поясу, где, без сомнения, скрывалось что-то острое или огненное. Но в этот момент из тени дверного проёма выступила Дагон. Её каблуки цокнули по половицам — резко, отрывисто, как удары молотка. Она положила ладонь на плечо Хастура и чуть сжала — не сильно, но достаточно, чтобы тот замер на месте. — Довольно, — произнесла она. Её голос — холодный, лишённый эмоций, — прозвучал как лезвие гильотины. — Ты здесь не для того, чтобы мериться остроумием. У нас дело. Хастур дёрнул плечом, сбрасывая её руку, но отступил на шаг. Дагон медленно прошла вперёд, и теперь она стояла прямо перед Кроули — высокая, тощая, с бледной, словно известняк, кожей и рыбьими глазами, которые ничего не выражали, но видели всё. За её спиной, в дверях, замерли двое приспешников — те самые, которых Азирафель уже видел в квартире. Один мялся с ноги на ногу, другой нервно теребил край мундира. Им явно было не по себе. Дагон оглядела магазин — не спеша, методично, как оценщик, который пришёл описывать имущество должника. Её взгляд скользнул по полкам, по книгам, по Азирафелю, который стоял у дальней стены, — и на мгновение задержался на нём. Чуть дольше, чем нужно. Азирафель выдержал этот взгляд, не отводя глаз, и Дагон, кажется, это оценила. Или просто приняла к сведению. — Кроули, — произнесла она, и её голос прозвучал почти буднично, как будто они встретились в коридоре Ада, а не в книжном магазине в Сохо. — Ты знаешь, зачем мы здесь. — Догадываюсь, — ответил Кроули. — Но, зная твою любовь к формальностям, полагаю, ты всё равно произнесёшь это вслух. Так что валяй. Я слушаю. Дагон чуть склонила голову набок — жест, который мог означать что угодно: от иронии до раздражения. — Ты обвиняешься в предательстве, — сказала она, и каждое слово падало, как камень в колодец. — В нарушении приказов Ада. В самовольном проникновении на Небеса без ведома и разрешения начальства. В пособничестве ангелам и неоднократном предательстве интересов своих собратьев. Этого достаточно, или продолжать? — О, продолжай, — Кроули махнул рукой. — Ты забыла про то, что я неправильно заполнил отчёт о Потопе. И про то, что я однажды не вернул в библиотеку Ада книгу по демоническим ритуалам. Кажется, это было в четырнадцатом веке. Штраф, наверное. Хастур за его спиной издал звук, похожий на рычание, но Дагон даже не обернулась. — Твой юмор здесь неуместен, — произнесла она. — Ты понимаешь, что тебе грозит? — Дай угадаю, — Кроули прищурился. — Показательная казнь, чтобы другим неповадно было. Я правильно излагаю? — В общих чертах, — подтвердила Дагон. — И кто же меня будет судить? Хастур? — Кроули бросил взгляд на грузного демона. — У него мозгов меньше, чем у моего фикуса. А фикус, между прочим, растение. Или ты, Дагон? Ты же у нас специалист по архивам. Может, проведёшь суд в библиотеке? Расставишь стулья по алфавиту? Раздашь повестки с печатью? Хастур рванулся вперёд, но Дагон снова остановила его. — Ты закончил? — спросила она. — Почти, — ответил Кроули. — Хочу добавить только одно: я не признаю ваш суд. Я не признаю ваши приказы. Я ушёл из Ада — если ты не заметила, я в отставке уже несколько лет. И я не собираюсь возвращаться только потому, что вам вдруг понадобился козёл отпущения. — Это не тебе решать, — произнесла Дагон. — Ты всё ещё демон. Ты всё ещё под юрисдикцией Ада. И ты пойдёшь с нами. Добровольно или... — она сделала паузу, — не очень. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как воздух перед грозой. Азирафель, всё это время стоявший у дальней стены, сделал шаг вперёд — и Кроули, не оборачиваясь, чуть заметно качнул головой. «Не сейчас». Азирафель остановился. Его пальцы, сжимавшие край пиджака, побелели. — Знаешь, Дагон, — произнёс Кроули, и его голос вдруг стал ниже, спокойнее, — я всегда считал тебя умнее остальных. Ты — Повелитель архивов. Ты знаешь больше, чем любой другой демон в Преисподней. Ты знаешь, что происходит на Небесах. Ты знаешь, кто на самом деле нарушает правила. И ты знаешь, что я — не предатель. Я просто тот, кто оказался не в том месте не в то время. Точнее — в том. В том самом. Дагон долго смотрела на него. Её рыбьи глаза — холодные, немигающие — изучали его лицо с тем же выражением, с каким она, вероятно, изучала древние манускрипты в своих архивах. Потом она чуть склонила голову набок и произнесла: — Ты прав. Я знаю больше, чем другие. Я знаю, что Небеса творят то, что не должны творить. Я знаю, что Михаил переступила черту. И я знаю, что ты — не главный злодей в этой истории. — Она сделала паузу. — Но иначе я не могу. — А ты хочешь? — спросил Кроули. Дагон не ответила. Вместо этого она перевела взгляд на Азирафеля, который всё так же стоял у дальней стены, и в её глазах мелькнуло что-то — не угроза, нет, скорее холодный, оценивающий интерес. — У тебя нет доказательств, Кроули, — произнесла она, снова поворачиваясь к нему. — Ни одного. Ты можешь сколько угодно кричать обо всём, например: что реальность трещит по швам, — но у тебя нет доказательств. Никто в Аду не поверит тебе на слово. Ты — предатель, изгой, демон, который всегда был себе на уме. А кто подтвердит твои слова? — Она сделала жест в сторону Азирафеля. — Этот жалкий человечишка? Букинист в твидовом пиджаке? Ты серьёзно? Вот твой главный свидетель? Человек, которого никто не знает, — пустой звук? Ты думаешь, Ад примет это как доказательство? Да над тобой же смеяться будут. Хастур издал звук, похожий на смех, — неприятный, полный злорадства. — Жалкий человечишка, — повторил он, пробуя слова на вкус. — И это всё, что у тебя есть? Один смертный? Да ты ещё более жалок, чем я думал. Или вы тут вдвоём прячетесь от всего мира? Устроили себе гнёздышко? — он сплюнул на пол, и Азирафель заметил, как Кроули на мгновение напрягся, но сдержался. — Тьфу. Противно смотреть. — Заткнись, Хастур, — бросил Кроули, не оборачиваясь. — Твой голос действует мне на нервы. Хастур снова зарычал. — У тебя нет доказательств, — повторила она. — И даже если бы были, это ничего бы не изменило. Ты — демон. Ты нарушил приказ. Ты должен ответить. Таков закон. — Закон, — Кроули усмехнулся. — Ты говоришь о законе, Дагон? Ты, которая веками подделывала отчёты, подтасовывала цифры и... Он не успел договорить. Дверь магазина — та самая, которую Азирафель так старательно красил и реставрировал, — снова распахнулась. На этот раз не с грохотом, а плавно, почти торжественно, словно сама реальность расступалась перед теми, кто входил. И в проёме, залитые холодным светом, который, казалось, исходил не от уличных фонарей, а от них самих, стояли они. Михаил. Уриил. Ещё несколько ангелов в белых одеждах, с непроницаемыми лицами и неестественно прямой осанкой. А позади всех, чуть в стороне, словно стараясь быть незаметной, но всё равно заметная, стояла Мюриэль. Она нервно теребила край своего бежевого пальто, и её глаза — огромные, круглые — метались по магазину, пока не нашли того, кого искали. Увидев Кроули, Мюриэль просияла, подняла руку и помахала ему с той же искренней, почти детской радостью, с какой махала в их первую встречу. — О! Мистер Кроули! Здравствуйте! — воскликнула она, и её голос прозвучал так неуместно радостно, что даже Хастур обернулся. — То есть... консультант Кроули! Я так и не нашла ваш запрос, простите! Но я очень старалась! Я перерыла весь архив — ну, почти весь, — и я... — Мюриэль, — перебила её Михаил, и её голос — холодный, резкий, как удар хлыста, — заставил Мюриэль тут же умолкнуть. — Ты здесь не для того, чтобы обмениваться любезностями. — Да, — прошептала Мюриэль, опуская руку и краснея до корней своих светлых волос. — Простите. Михаил сделала шаг вперёд. Она была именно такой, какой Кроули запомнил её: величественная, холодная, с лицом, которое могло бы быть прекрасным, если бы не выражение ледяного презрения, застывшее на нём. Её белые одежды сияли, и от неё исходил свет — не тёплый, не живой, а какой-то стерильный, как лампа в операционной. Уриил стояла рядом — поджарая, тёмная, с непроницаемым взглядом, — и молчала. Она всегда молчала, когда говорила Михаил. — Демон Кроули, — произнесла Михаил, и её голос разнёсся по магазину, отражаясь от книжных полок. — Ты обвиняешься в незаконном проникновении на Небеса, в осквернении священного архива. Небесный суд требует твоей выдачи. Хастур, стоявший рядом с Дагон, издал возмущённый возглас: — Эй! Мы первые его нашли! Он наш! Мы за ним несколько недель охотились! — Ваши межведомственные разборки меня не интересуют, — отрезала Михаил, не удостоив его взглядом. — Кроули совершил преступление против Небес. Он ответит перед Небесами. — А вот и нет! — Хастур шагнул вперёд. — Он демон, и он ответит перед Адом! Мы его первые взяли! — Вы его ещё не взяли, — заметил Кроули. — Заткнись! — рявкнули Хастур и Михаил одновременно, и в этом неожиданном унисоне было что-то почти комичное. Кроули даже приподнял бровь. Дагон, всё это время молчавшая, вдруг заговорила. Её голос прозвучал спокойно, почти лениво, но в нём чувствовалась сталь: — Михаил права. Он совершил преступление против Небес. Но он также совершил преступление против Ада. Предательство, нарушение приказов, самовольные действия. Мы имеем на него не меньше прав. В комнате повисла тишина — тяжёлая, напряжённая, готовая взорваться в любой момент. Хастур и Михаил сверлили друг друга взглядами. Уриил стояла неподвижно, как статуя. Мюриэль нервно перелистывала страницы своего блокнота, не зная, что записывать. Дагон молча наблюдала за происходящим, и в её рыбьих глазах читалось что-то похожее на скуку — или на холодный, отстранённый интерес учёного, который изучает поведение подопытных. И тогда Кроули сделал шаг вперёд. Он вышел из-за прилавка, медленно, почти лениво, решив воспользоваться ситуацией. Засунул руки в карманы, встал прямо посреди магазина — между демонами и ангелами, между Хастуром и Михаил, между Адом и Небесами. Его лицо, обычно скрытое за маской сарказма, сейчас было открытым. Он не улыбался. Но и не боялся. — Знаете, — произнёс он, и его голос прозвучал тихо, но так отчётливо, что каждое слово было слышно в самом дальнем углу магазина, — вы тут спорите, кто первый меня схватит, кто будет судить, кто вынесет приговор. Ад хочет мою голову, потому что я нарушил приказы. Небеса хотят мою голову, потому что я посмел сунуть нос в их грязные секреты. Но никто из вас — никто! — даже не пытался узнать правду. Вам это не нужно. Вам нужен виноватый. Козёл отпущения. Тот, на кого можно повесить всё — и Армагеддон, и кражу, и предательство. Тот, кто будет гореть в сере, пока настоящие преступники сидят наверху и переписывают реальность под себя. Он обвёл взглядом присутствующих и вдруг усмехнулся — криво, невесело. — Но у меня для вас новости. Я не главный злодей этой истории. Повисла пауза — короткая, но весомая, как удар колокола. Хастур нахмурился, явно не понимая, куда клонит Кроули. Дагон чуть приподняла бровь. Мюриэль строчила в своём блокноте с такой скоростью, что карандаш едва не дымился. А Михаил... Михаил не слушала. Её взгляд скользнул по Кроули, по Дагон, по Хастуру — и вдруг замер. Она увидела Азирафеля. Он стоял у дальней стены, у стеллажа с поэзией, и не двигался. Его лицо было спокойным, но внутри всё дрожало. Он смотрел на Михаил — и Михаил смотрела на него. Их взгляды встретились, и в этом пересечении было что-то древнее. Что-то, что не имело отношения к словам. Азирафель не помнил её — не памятью, нет. Но он чувствовал холод. Тот самый холод, который исходил от неё, — стерильный, безжизненный, как лампа в операционной. И он знал — не умом, а чем-то более глубоким, — что она его помнит. Помнит очень хорошо. Помнит каждую деталь. Помнит, почему она это сделала. Михаил медленно, очень медленно повернулась всем корпусом. Её лицо — идеальное, холодное, как мраморная статуя, — не изменилось ни на йоту. Но в её глазах, этих светлых, почти прозрачных глазах, мелькнуло — узнавание. Ледяное, безжалостное узнавание. Она смотрела на Азирафеля так, как смотрят на призрак, который должен был исчезнуть, но почему-то всё ещё здесь. Как смотрят на ошибку, которую давно исправили, но она вдруг снова появилась — живая, дышащая, настоящая. Азирафель выдержал этот взгляд. Не отвёл глаза. Не дрогнул. И в этот момент он понял: да, она его помнит. И она знает, что он знает. Уриил, стоявшая рядом с Михаил, проследила за её взглядом. Её тёмные, непроницаемые глаза остановились на Азирафеле, и она нахмурилась — не злобно, скорее с недоумением. — Зачем здесь посторонние? — произнесла она, и её голос прозвучал сухо, как шелест пергамента. — Этот человек не имеет отношения к делу. Ему следует покинуть помещение. Немедленно. Один из ангелов, стоявших позади, шагнул вперёд, готовый исполнить приказ. Хастур, со своей стороны, тоже покосился на Азирафеля с подозрением: — Да, точно. Это разбирательство не для человеческих ушей. Пусть проваливает, пока цел. Азирафель не двинулся с места. Его пальцы чуть сжали край пиджака, но лицо оставалось спокойным. Кроули на секунду растерялся, но решил, что нужно хоть что-то сделать. Он повернулся к Уриил. Его глаза за тёмными очками сверкнули. — Посторонние? — переспросил он, и в его голосе зазвучал тот самый ядовитый сарказм, который он оттачивал тысячелетиями. — Вы серьёзно? Вы называете его посторонним? — Он сделал жест в сторону Азирафеля. — Вы даже коллег своих не помните. Стоите здесь, в его же собственном магазине, и заявляете, что он посторонний. Это не просто лицемерие. Это новый уровень. Я впечатлён. Правда. Вы превзошли сами себя. Уриил нахмурилась ещё сильнее. Её взгляд метнулся к Азирафелю, потом обратно к Кроули. — О чём ты говоришь? — спросила она. — Мы никогда не видели этого человека. Он не ангел. Он не демон. Он никто. — Никто? — Кроули усмехнулся. — Спроси у своего типо “Верховного архангела”. Спроси у Михаил, кто он такой. Она знает. Она очень хорошо знает. Все взгляды обратились к Михаил. Хастур, до этого скучающе переминавшийся с ноги на ногу, вдруг оживился. Дагон чуть подалась вперёд. Мюриэль перестала писать и подняла голову, переводя взгляд с Михаил на Азирафеля и обратно. Михаил молчала. Её лицо оставалось непроницаемым, но Кроули видел — видел, как дрогнула тонкая жилка на её виске, как чуть сжались губы. Она не ожидала этого. Не ожидала, что он окажется здесь. Не ожидала, что он выжил. Не ожидала, что он стоит перед ней — живой, настоящий, — и смотрит ей прямо в глаза. — Ты знаешь, кто он, — продолжал Кроули, и его голос стал ниже, жёстче. — Ты знаешь, потому что ты сама его стёрла. Собственноручно. Из Книги Жизни. Из реальности. Из памяти всех ангелов. Ты думала, никто не узнает. Думала, он исчезнет навсегда, и никто не задаст вопросов. Но я помню. Я помню его. И он здесь. Стоит перед тобой. Ну же, Михаил, скажи им. Скажи, кто он такой. Или мне придётся рассказать за тебя? Михаил выдержала паузу. Долгую. Такую долгую, что даже Хастур перестал переминаться с ноги на ногу. Её лицо — идеальное, холодное, словно высеченное из мрамора, — не дрогнуло. Но в глазах, этих светлых, почти прозрачных глазах, что-то мелькнуло. Не страх. Не признание. Скорее — холодный, расчётливый гнев. Гнев хищника, загнанного в угол. — Это провокация, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал ровно, без единой эмоции, как диктор, зачитывающий сводку новостей. — Ложь. Отчаянная попытка демона, загнанного в угол, перевести внимание на других. Обвинить ангелов в том, чего они не совершали. Я не знаю этого человека. Никто из нас его не знает. Он — просто смертный, которого Кроули использует в своих целях. Не более. — Не знаешь? — Кроули хмыкнул. — Ну конечно. Осталась только пустота на том месте, где было его имя. Ты постаралась на славу — никто не помнит. Ни Уриил, ни Сандальфон, ни Мюриэль, которая лично с ним разговаривала и называла его инспектором. Никто. Кроме меня. И кроме тебя. Ты-то помнишь, правда? Тот, кто вычёркивает или меняет реальность, не забывает её исходник. Я прав? Михаил не ответила. Её лицо оставалось бесстрастным, но Кроули заметил, как чуть дрогнули её пальцы — совсем чуть-чуть, едва заметно, но он заметил. Она сжала их в кулак и опустила руку. — Твои слова — пустой звук, демон, — произнесла она. — У тебя нет доказательств. Только этот... — она бросила короткий, презрительный взгляд на Азирафеля, — человек, которого никто не знает. И твои фантазии. — Доказательств? — Кроули вдруг широко улыбнулся, но улыбка эта не сулила ничего хорошего. — А знаешь что, Михаил? Давай я расскажу всем присутствующим, как я пробрался на Небеса. Хочешь? Это забавная история. Демоны, кстати, тоже не знают подробностей — они думают, я просто обманул стражу и проскользнул мимо. Но ты-то знаешь правду. И я думаю, всем будет интересно её услышать. Он обвёл взглядом присутствующих. Хастур нахмурился. Дагон чуть подалась вперёд, и в её рыбьих глазах мелькнул интерес. Уриил стояла неподвижно, но её взгляд стал острее. Даже Мюриэль перестала писать и подняла голову, прижимая блокнот к груди. — Я не обманывал стражу, — начал Кроули, и его голос стал ниже, спокойнее, — и не проскальзывал мимо. Я вошёл через вход. В белом костюме. Под видом ангела-консультанта по демоническим вопросам. И знаете что? Меня пропустили. Никто не остановил. Никто не проверил. Потому что на Небесах такой бардак, что ангелы не узнают собственных коллег. Я прошёл через весь Зал Учета — и никто не поднял головы. Я шёл по коридорам, где пахло озоном и старой бумагой, — и никто не спросил, кто я такой. Я зашёл в западное крыло — туда, где хранится Книга Жизни, — и дверь была не заперта. Не заперта, вы понимаете? Самая важная книга во Вселенной, а дверь — просто прикрыта. Я открыл её. Я вошёл. Я увидел Книгу — на стеклянном пюпитре, открытую. И знаете, что я там нашёл? Он замолчал, давая тишине сгуститься. В магазине было так тихо, что слышно было, как тикают старые часы на полке и как Мюриэль, затаив дыхание, переворачивает страницу блокнота. — Я нашёл пустоту, — произнёс Кроули. — На том месте, где должно было быть имя Азирафеля — Стража Восточных Врат, ангела, который стоял на стене Эдема, ангела, который отдал людям свой огненный меч, ангела, который шесть тысяч лет жил на Земле и никому не делал зла, — на том месте была пустота. Словно его никогда не существовало. Михаил молчала. Её лицо по-прежнему было бесстрастным, но теперь в этом бесстрастии было что-то зловещее. Что-то, от чего даже Хастур сделал шаг назад. — Это ложь, — произнесла она. — Ты не мог видеть Книгу Жизни. Ты демон. Она бы сожгла тебя. — Сожгла? — Кроули фыркнул. — А вот и нет. Я прикоснулся к ней — и ничего не случилось. Ни молний, ни ангельских труб, ни голоса с небес. Просто старая книга в кожаном переплёте. И страница, которую я вырвал. Ты же не просто так пришла за мной, так же? Ты — настоящий злодей. — Этого не может быть, — прошептала Уриил. — Книга Жизни неприкосновенна. Только Всевышний и только Верховный архангел имеет к ней доступ. — Только Верховный архангел имеет к ней доступ, — повторил за ней Кроули. — Именно. И кто у нас сейчас Верховный архангел? Михаил? Он выдержал паузу. Короткую, но достаточно долгую, чтобы все присутствующие — демоны, ангелы, Азирафель у дальней стены — почувствовали, как воздух в комнате стал плотнее. — А знаешь, что я думаю? — продолжал он, и его голос стал ниже, жёстче, в нём прорезалась та самая интонация, с какой он когда-то спорил с Вельзевул и смотрел в глаза Гавриилу. — Ты — самозванка. Ты не Верховный архангел. Ты никогда им не была. Никто тебя не назначал, никто не утверждал. Гавриил ушёл сам — его не свергали, не низлагали, он просто взял и ушёл. И ты тут же заняла его место, даже не дожидаясь, пока трон остынет. Без приказа. Без согласия Всевышнего. Ты просто решила, что теперь ты главная. Он шагнул вперёд, и его жёлтые глаза сверкнули. — Но главная — это не то же самое, что Верховный архангел. Верховный архангел — это тот, кого назвали. Тот, кто отвечает не только перед подчинёнными, но и перед Всевышним. А ты, Михаил, ни перед кем не отвечаешь. Ты сама себя назначила, сама себе отдаёшь приказы и сама же их выполняешь. Ты стёрла Азирафеля не потому, что он был угрозой, так? Тут есть Что-то другое. И пускай, я не знаю что, но ты считала, что никто не может тебя остановить. Михаил слушала его молча. Её лицо оставалось непроницаемым, но Кроули видел, как побелели её пальцы, сжатые в кулаки. Она не ожидала этого. Не ожидала, что он пойдёт так далеко? Не ожидала, что он посмеет? Это же Кроули. — Ты закончил? — спросила она ледяным тоном. — Нет, не закончил, — Кроули покачал головой. — Я хочу спросить тебя кое о чём. Ты так боишься меня, что привела сюда ангелов. Ты так боишься Ада, что не сказала им правды. Ты так боишься правды, что сбежала от ответа. Так почему? Зачем это все надо было? Для чего? Чего ты добивалась? Кроули ждал ответа, но прекрасно понимал, что его не последует. Михаил была коварной сукой — он знал это с тех самых пор, как впервые увидел её на Небесах, ещё до Падения, когда она смотрела на младших ангелов с тем же ледяным презрением, с каким сейчас смотрела на него. Она не ответит. Она никогда не отвечала. Просто уйдёт — величественно, гордо, оставляя за собой шлейф холода и недосказанности. Так она делала всегда. Так она сделает и сейчас. Уриил, стоявшая рядом, бросила на коллегу короткий взгляд — быстрый, как укол иглы, — но вида не подала, что засомневалась в её словах. Ещё не хватало. Как она будет выглядеть в глазах тех же демонов, если они все увидят, что даже она, больше не уверена в правильности методов своих собратьев? Нет. Небеса должны быть монолитны. Особенно сейчас. Особенно перед лицом Ада. Никто из присутствующих — ни демоны, ни ангелы — понятия не имел о том, что кто-то мог вмешаться в Книгу Жизни. Это было немыслимо. Совершить такое святотатство означало переступить черту, за которой не было ничего — ни прощения, ни возврата. Это было предательство не просто небесных законов, а самого порядка вещей. Того порядка, который держал Вселенную в равновесии шесть тысяч лет. Голос Михаил разрезал образовавшуюся тишину, как лезвие. — Я не обязана отвечать на твои вопросы. Ты — демон. Лишившийся всего и путём обмана пытаешься уйти от ответственности, которую ты сам на свои плечи и возложил. — Каждое слово падало холодно, ровно, без единой эмоции. Она даже не смотрела на Кроули, произнося это, — её взгляд был устремлён куда-то поверх его плеча, в пустоту. Кроули ничего не ответил. Да и что тут было отвечать? Она даже не пыталась оправдаться. Просто повторила старую песню — «ты демон, ты лжец, ты никто», — и на этом всё. Скучно. Предсказуемо. И немного обидно — он-то ожидал хотя бы искры, хотя бы намёка на настоящую битву. Михаил развернулась и пошла к двери как ни в чём не бывало. Её белые одежды колыхались в такт шагам, и от неё по-прежнему исходил тот стерильный, безжизненный свет, который ничего не освещал. Как будто не было здесь ни Кроули, ни его обвинений, ни Азирафеля у дальней стены. Как будто ничего этого не существовало. Как будто она сама стёрла этот вечер из реальности — так же, как стёрла имя Стража Восточных Врат. — Эй! — голос Хастура прогремел под сводами магазина, и книги на полках, кажется, вздрогнули. Эта ищейка не могла стоять в стороне и смотреть на происходящее без вставления своих пяти копеек. — Это совершенно неправильно! Даже Ад это понимает! Ты уходишь от ответа! Он шагнул вперёд, явно намереваясь преградить Михаил дорогу, но Уриил отрезала, вернув всех на свои места одним лишь ледяным тоном: — Её молчание не является доказательством слов Кроули. Она не сказала «да» и не сказала «нет». Оставайтесь все на своих местах и держите язык за зубами — или клыками, или что у вас там. Дагон мгновенно фыркнула. Стоявшие поодаль демоны стали перешёптываться, и их шёпот был похож на шипение потревоженных змей. — Неужели? — И им всё сходит с рук... — Тихо, — бросила Дагон через плечо, и демоны умолкли. Но взгляды, которыми они провожали Михаил, были красноречивее любых слов. Время тянулось медленно, слишком медленно. Стоявший у книжной полки Азирафель перебирал пальцы — большой с указательным, указательный со средним, — то прикусывал нижнюю губу, то осматривал всех стоящих вокруг: Хастура, багровеющего от злобы; Дагон, застывшую в своём холодном, оценивающем спокойствии; Уриил, чьё лицо было непроницаемо, но в глазах, если присмотреться, плескалось смятение. Но взгляд его — его взгляд то и дело падал на Змия. На Кроули, который стоял у прилавка, засунув руки в карманы, и выглядел так, словно всё происходящее было ему смертельно скучно. Но Азирафель знал его достаточно — даже без памяти, даже без прошлого, — чтобы видеть: напряжение в его плечах, побелевшие костяшки пальцев, сжатых в карманах, тонкую линию рта. Кроули не был спокоен. Он просто очень хорошо притворялся. Ангельская канцелярия простояла так минут десять — десять долгих, тягучих минут, в течение которых никто не произнёс ни слова. Потом Уриил развернулась, и её голос прозвучал сухо, как шелест пергамента: — И вам пора. — Она посмотрела на Кроули. — И да, Кроули: рано радуешься. Ангелы покинули магазин — один за другим, молча, сбившись в плотную группу. Мюриэль, семенившая последней, обернулась на пороге, бросила на Кроули быстрый, полный сожаления взгляд и исчезла в темноте. Дверь закрылась. Демонам это, конечно, не понравилось. Хастур что-то прорычал себе под нос — кажется, ругательство на древнем шумерском. Но что они могли сделать? Небеса ушли, и ответов от них не дождаться. Дагон повернулась к Кроули. Её лицо было спокойным, но в этом спокойствии читалась сталь. — Кроули, ты пойдёшь с нами. — С чего бы? Нет. — Да, — отрезала она. — Ты бывший демон, но ты всё ещё демон и находишься под нашей юрисдикцией. И пока мы не обсудим твои слова и ты не поведаешь нам досконально всё, что знаешь, тебя отпускать никто не собирается. Они шагнули к двери, давая понять, что разговор окончен. Хастур, всё ещё багровый от злости, схватил Кроули за локоть — грубо, без церемоний. — Без фокусов, — процедил он. — Или я лично прослежу, чтобы твой допрос был... незабываемым. Кроули стряхнул его руку — легко, почти брезгливо, как стряхивают с рукава невидимую пыль. — Убери лапы. Я сам дойду. Не маленький. Он обернулся к Азирафелю. Тот всё ещё стоял у дальней стены, у стеллажа с поэзией, и его лицо было бледным, а пальцы, вцепившиеся в край полки, побелели. Он смотрел на Кроули так, словно тот уже исчез, — и от этого взгляда у Кроули что-то неприятно сжалось под рёбрами. — Вот же чертовщина, — произнёс он, и его губы дрогнули в кривой усмешке. — А я только вернулся. Только-только диван нагрел. И на тебе — уже уходить. Он сделал шаг к Азирафелю. — Слушай, ангел, — сказал он, и его голос стал ниже, мягче, — это не драма. Это бюрократия. Меня вызовут, я им всё расскажу — ну, почти всё, — они поспорят, позаседают, поскрипят перьями. Ты же знаешь, как это бывает. У них там комитеты, подкомитеты, резолюции. Пока они разберутся, я уже соскучусь и начну сам к ним в дверь стучаться. Он помолчал, потом добавил, чуть тише: — Ты тут главное — не вздумай опять чинить половицы без меня. У тебя руки не из того места растут. Я видел ту доску, которую ты прибил. Три гвоздя — и все кривые. Позор, а не ремонт. Азирафель хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он только смотрел на Кроули — на его рыжие волосы, на острые скулы, на ленивую полуулыбку, за которой тот прятал всё на свете. Дагон, уже стоявшая в дверях, кашлянула. — Кроули. Время. — Да иду я, иду, — отмахнулся он. — Всё будет в порядке. Со мной всегда всё в порядке. Я же демон. — Кроули... — выдохнул Азирафель. — Я вернусь. Ты даже соскучиться не успеешь. У тебя тут книг — на триста лет чтения. И Мэгги заходила, кажется, ещё вчера. Скажи ей, что я куплю ту пластинку, которую она рекламировала. Эллу Фицджеральд. Пусть отложит. Он развернулся и шагнул к двери. Хастур схватил его за плечо, но Кроули даже не обернулся — просто повёл плечом, сбрасывая его руку, и вышел в темноту сам, выпрямив спину, с той самой вальяжной, чуть ленивой походкой, которая была его визитной карточкой последние несколько тысяч лет. Демоны потянулись за ним. Азирафель остался один. В магазине было тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивает старая лампа на прилавке, и чувствовал, как внутри, под слоем страха и пустоты, медленно разгорается что-то другое. Что-то похожее на тепло.