Память Змия

Лондон встретил его серым, сырым дыханием — тем самым, что пробирается сквозь пальто быстрее сассекского ветра, быстрее, чем ожидаешь, быстрее, чем успеваешь поднять воротник. Оно пахло бензином, мокрым асфальтом, жареными каштанами из лотка у автобусной станции и чем-то ещё — тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом большого города, который никогда не спит и никогда не затихает. Азирафель спустился с подножки автобуса на тротуар, и его тут же обдало мелкой водяной пылью из-под колёс проезжающего такси. Он поёжился, поднял воротник пальто и огляделся. Автобус высадил его у развилки — неприметного перекрёстка, где одна дорога уходила куда-то в сторону вокзала, теряясь в серой дымке, а вторая, изгибаясь, вела в самое сердце Сохо. Он знал это место — не памятью, нет, память молчала, — а каким-то иным, более древним чувством. Так птицы знают, куда лететь на юг. Так реки знают, где море. Он не мог объяснить, но его ноги сами выбирали направление, сворачивая в нужные переулки, замедляясь у нужных витрин. В кармане пальто лежала смятая бумажка — клочок, вырванный из блокнота, на котором он второпях нацарапал карандашом: «Уикбер-стрит». Адрес, который Кроули называл однажды и который он запомнил. Но правда, он не знал, как выглядит этот книжный. Не помнил ни цвета двери, ни формы дверной ручки, ни вывески. Только смутное, болезненное чувство, которое становилось сильнее с каждым шагом: где-то здесь — дом. Не тот, в котором он жил в Сассексе, с плющом на фасаде и скрипучими половицами. Другой. Настоящий. Город шумел. Лондон не был тихим — он никогда не был тихим, даже в ранний час. Автомобили гудели, автобусы пыхтели на остановках, велосипедисты лавировали между машин, пешеходы текли сплошным потоком, обтекая Азирафеля, как река обтекает выступающий камень. Он шёл наугад, то и дело останавливая прохожих — молодого человека в деловом костюме, спешащего куда-то с портфелем, женщину с коляской, старика с газетой, — но те лишь отмахивались или бросали на ходу: «Извините, не местный», «Не подскажу», «Не знаю», а то и вообще шли, будто бы его не существует.. Азирафель не обижался. Он просто шёл дальше, всматриваясь в витрины, в стёкла, в лица, в отражения. Книжные магазинчики попадались ему один за другим. Современные, с яркими обложками в витринах и табличками «Скидка 20% на бестселлеры»; букинистические, пыльные, с облупившейся краской на дверях и картонными коробками, выставленными на тротуар; дорогие антикварные лавки с бронзовыми подсвечниками в окнах и ценами, от которых у него самого замирало сердце. Он заглядывал в каждую. В одной пахло типографской краской и свежим кофе, и молодой продавец предложил ему «новый роман, все читают». В другой пахло плесенью и старым клеем, и пожилая дама в очках долго всматривалась в его лицо, прежде чем покачать головой: «Нет, простите, я вас не знаю». В третьей не было никого — только звякнул колокольчик над дверью да серая кошка лениво подняла голову от подоконника. Но это было не то. Он чувствовал — не то. Слишком ново. Слишком пафосно. Слишком живо для места, где, по словам Кроули, время застыло между страницами нечитанных фолиантов, как муха в янтаре. Магазин, который он искал, не мог быть ярким. Он не мог пахнуть типографской краской и бестселлерами. Он должен был пахнуть временем. Пылью. Какао. Лимонной полиролью. И ещё чем-то — тем неуловимым запахом, который Азирафель помнил из своего сна и который он не мог назвать словами, но узнал бы из тысячи. Свернув в очередной переулок — узкий, мощёный, зажатый между кирпичными стенами с пожарными лестницами, — он вышел на небольшую площадь. И замер. Здесь воздух вдруг стал другим. Тише. Плотнее. Словно в самом сердце гомонящего Лондона, за всеми этими пробками, сиренами, криками чаек и шумом подземки, сохранился кусочек старого, почти забытого века. Булыжная мостовая под ногами была мокрой от недавнего дождя и блестела, отражая серое небо. Старый уличный фонарь — кованый, чугунный, с плафоном в виде тюльпана — стоял на углу, и Азирафель мог поклясться, что видел его раньше. Не в этой жизни. В другой. Он огляделся. Слева от него приветливо светилось окно маленького магазинчика пластинок. Витрина была заставлена винилами — старые конверты, чёрные диски, картонные таблички с ценами от руки. Из приоткрытой двери доносились приглушённые звуки музыки — что-то джазовое, мягкое, с тёплым саксофоном. Над входом висела деревянная вывеска: «The Small Back Room». Азирафель задержал на ней взгляд и почувствовал странное, необъяснимое тепло — как будто он уже бывал здесь. Как будто он стоял на этом самом месте и смотрел на эту самую вывеску. Может, в другой жизни. Может, во сне. Справа — темнело окно ещё одного магазина. Книжного. У Азирафеля перехватило дыхание. Он не мог объяснить почему. Вывески на нём не было — только старый, выцветший номер на двери, выведенный золотой краской, почти полностью облупившейся. И пыльная витрина, за которой угадывались смутные очертания стеллажей — высоких, до самого потолка, заставленных книгами. Некоторые лежали стопками прямо на полу. Другие были раскрыты, словно тот, кто их читал, просто вышел на минутку и обещал вернуться. Внутри не горел свет, но это была не та безжизненная пустота, что бывает у заброшенных зданий — с битым стеклом, с паутиной по углам, с запахом сырости и тлена. Скорее, тишина того, кто просто ждёт. Долго. Терпеливо. Вечность. Азирафель стоял на тротуаре, не в силах отвести взгляд от этой витрины. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжимали ручку зонта, который он так и не раскрыл. Он узнал это место. Не умом — сердцем. Не памятью — чем-то более глубоким, что дремало внутри него все эти недели, месяцы, всю его короткую человеческую жизнь. Он был здесь. Он стоял на этом пороге. Он открывал эту дверь — сотни, тысячи раз. Он пил какао за этим прилавком. Он гладил корешки этих книг. Это был его магазин. Его. Но прежде чем подойти к двери — прежде чем достать из кармана ключ и проверить, подойдёт ли он к замку, — Азирафель вдруг почувствовал, что не готов. Что ему нужно перевести дух. Что ещё секунда, и его захлестнёт волной — той самой, что поднималась в груди, когда он смотрел на тёмную витрину, — и он просто не справится. Ему нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто, возможно, знает больше, чем он. Его ноги сами понесли его влево, к распахнутой двери магазина пластинок. Колокольчик над входом звягнул — коротко, приветливо, — и Азирафель шагнул внутрь. Внутри пахло винилом, старым деревом и ванильным чаем. Пол был устлан потёртым ковром, на стенах висели постеры — Дэвид Боуи, The Beatles, Queen, — а вдоль полок тянулись ряды пластинок в картонных конвертах, аккуратно рассортированных по жанрам. За прилавком стояла молодая женщина со светлыми волосами, собранными в небрежный небольшой пучок, из которого то и дело выбивались непослушные пряди. Она перебирала стопку пластинок, напевая что-то себе под нос — кажется, Эллу Фицджеральд, — и при звуке колокольчика тут же подняла голову. — Добрый день! — выпалила она с той искренней, чуть виноватой радостью, с какой встречают посетителей в магазинах, где их почти не бывает. — Вы к нам? Или, может, ищете что-то конкретное? У нас тут и джаз, и классика, и даже кое-что из семидесятых — вот, буквально вчера принесли Дэвида Боуи, раннее издание, представляете? Азирафель моргнул, всё ещё чувствуя за спиной притяжение тёмной витрины — как будто она держала его за плечи, не отпуская. Он заставил себя улыбнуться — той мягкой, чуть рассеянной улыбкой, которую Кроули называл его «визитной карточкой» и которая, по его же словам, «действовала на людей безотказно, потому что выглядела до смешного искренней». — Здравствуйте, — произнёс он и сам удивился, как сухо звучит его голос после долгого молчания. — Простите, я, наверное, вам помешал. Мне... нужна помощь. Женщина — Мэгги, как значилось на маленьком бейджике, приколотом к её джинсовой рубашке, — отложила пластинку и оперлась локтями о прилавок, выражая полную готовность слушать. У неё было открытое, доброе лицо и глаза, которые, казалось, видели в людях только хорошее. — Конечно-конечно, — сказала она. — Что случилось? Вы что-то ищете? Пластинку? Или, может, дорогу? У нас тут туристы часто путаются — Сохо, знаете ли, тот ещё лабиринт. Азирафель сделал шаг к прилавку и тут же остановился. Слова застревали в горле, путались, казались глупыми и неуместными. «Я ищу человека, который, возможно, демон». «Я потерял память». «Я, кажется, был ангелом». «Мне снится книжный магазин, которого я никогда не видел, и в этом магазине спит человек с рыжими волосами, и я кричу ему вслед, а он не слышит». Он не мог сказать этого. Ни одно из этих слов не годилось для обычного разговора с обычной женщиной в обычном магазине пластинок. Но он должен был спросить о главном. — Там, напротив, — он кивнул через плечо, в сторону тёмного окна. — Книжный магазин. Тот, что с пустой витриной. Вы не знаете... он принадлежит кому-то? Мэгги проследила за его взглядом, и её лицо неуловимо изменилось. Улыбка — приветливая, открытая — вдруг застыла. В глазах мелькнуло что-то — не удивление, нет, скорее узнавание, смешанное с настороженностью. Она выпрямилась, сложила руки на груди, и её голос, когда она заговорила, прозвучал иначе — мягче, но твёрже, словно она решала, можно ли доверять этому человеку. — А вы... вы по какому вопросу? — спросила она, и Азирафель уловил в её тоне ту особую, едва заметную нотку, с какой люди защищают то, что им дорого. Он помялся. Запустил руку во внутренний карман пиджака и нащупал там тяжёлый, нагретый телом металл. Ключ. Тот самый, который он носил с собой с самого первого дня, не зная, от какой он двери, от какого дома, от какой жизни. Он сжимал его в кармане, когда просыпался в холодном поту. Он держал его в ладони, когда сидел в кресле у камина и думал о Кроули. Он знал этот ключ на ощупь — каждую бороздку, каждый изгиб витиеватой головки, — но никогда не видел двери, которую он открывает. Теперь он знал. Дверь была напротив. — Я... — Азирафель вытащил ключ. Латунь тускло блеснула в свете лампы, и на мгновение в магазине стало так тихо, что слышно было только тихое шипение винила на проигрывателе. — У меня есть это. Я не знаю, откуда оно. И я не знаю, почему оно у меня. Я вообще мало что знаю о себе, если честно. Но мне кажется... мне кажется, что оно оттуда. Из того магазина. Мэгги уставилась на ключ. Её глаза расширились. Она замерла, не дыша, и несколько секунд просто смотрела на латунь, как смотрят на вещь, которую считали навсегда потерянной. Потом медленно, очень медленно протянула руку к руке гостя — но не взяла ключ, а только провела кончиками пальцев по его головке, по стёртой гравировке, по бороздке, словно проверяя, не мираж ли это, не сон ли. — Боже мой, — выдохнула она. — Так это вы. — Простите? — Азирафель нахмурился. — Вы... вы тот самый, — Мэгги подняла на него глаза, и в них стояло самое настоящее потрясение — то, которое бывает, когда человек встречает кого-то, о ком слышал много раз, но никогда не видел. — Вы — Азирафель. Мистер Фелл. Он вздрогнул, услышав своё имя из чужих уст. Оно прозвучало странно — непривычно и в то же время до боли правильно. Как нота, которую наконец-то взяли верно после долгого фальшивого аккорда. Как ключ, который наконец-то попал в свою скважину. Он слышал это имя от Кроули — много раз, в разных интонациях: с теплом, с сарказмом, с отчаянием, с надеждой. Но сейчас, произнесённое незнакомым голосом, оно обрело новую глубину. Словно весь мир признал: да, это он. Это его имя. Это его место. — Откуда вы... — начал он, но Мэгги уже перебила его, заговорив быстро, взахлёб, словно боялась, что он исчезнет, не дослушав. — Мистер Кроули. Он приходил ко мне. Несколько раз. — Она подалась вперёд, и её глаза блестели. — Первый раз — это было несколько недель назад… хотя нет, даже месяц, даже больше. Он вошёл вот так же, как вы сейчас, и спросил о магазине напротив. О книжном. Спрашивал, не знаю ли я, куда делся его хозяин. А я... я не знала. Совсем.. Представляете? — Она покачала головой, и в её голосе зазвучала горечь. — Я сказала ему, что этот магазин всегда был закрыт. Что я никогда не видела там никого. Что, может, это вообще не магазин, а просто... декорация. Заброшенное здание. Я так и сказала. Азирафель слушал, не перебивая. Его сердце колотилось где-то в горле. — А он... — Мэгги вдруг улыбнулась — грустно, но тепло, — он достал ключ. Точно такой же, как у вас. Положил его на прилавок — вот как вы сейчас, — и сказал: «Этот магазин — мой. Не в смысле документов, но в смысле... а, неважно. Просто — мой». Я тогда не поверила. Думала, не выспался или пьян.. Ну, знаете, людям свойственны — странности. Но он был так... так уверен. Так зол. И так напуган. Я никогда не видела, чтобы кто-то был так напуган и так зол одновременно. Она замолчала, переводя дыхание. Азирафель стоял, не в силах вымолвить ни слова. Ключ на прилавке вдруг показался ему не холодным металлом, а живым, дышащим свидетельством всего, во что он так боялся поверить. Кроули приходил сюда. Кроули стоял на этом самом месте. Кроули показывал ей этот ключ — их общий ключ, связывающий их сквозь время, сквозь забвение, сквозь саму реальность. — А потом, — продолжала Мэгги, — он вернулся. Через какое-то время. Попросил меня присмотреть за магазином. За обоими — за книжным и за своей квартирой. Дал мне ключи. Сказал, что уезжает и не знает, когда вернётся. — И всё? — Азирафель подался вперёд. — Он больше ничего не сказал? — Ничего, — Мэгги покачала головой. — Я спросила, куда он едет, а он только поморщился и ответил: «Подальше». Знаете, как он это говорит — вроде бы небрежно, а на самом деле так, будто каждое слово царапает горло. Я не стала допытываться. Он попросил только об одном: поливать растения в его квартире. Сказал, что они «очень нервные» и «могут засохнуть от стресса». Я пообещала. А потом он уехал. Азирафель почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Растения. Кроули говорил о них — однажды, в лавке, когда они сидели за чаем. «Я с ними строг, — сказал он тогда, криво усмехнувшись. — Но это работает». Теперь он оставил их на попечение почти незнакомого человека — просто потому что больше некому. Просто потому что единственный, кому он мог бы их доверить, не помнил его. — Где он сейчас? — спросил Азирафель, и голос его сорвался. — Он... он в Лондоне? Мэгги посмотрела на него долгим, тёплым взглядом, а потом развела руками, и в её жесте сквозило искреннее, ничем не прикрытое сожаление. — Я не знаю, где он сейчас. Он уехал несколько дней назад. Сказал, ему нужно время.. И выглядел он, сказать честно, не очень. Я таким его не видела никогда. Азирафель вздрогнул. Слова ударили под дых — не грубо, не жестоко, а так, как бьёт правда, которую ты и так знаешь, но боишься услышать от других. Это всё из-за него. Если бы он не захлопнул дверь. Не оставил бы его под дождём. И теперь Кроули где-то там — один, со своей болью, которую носил шесть тысяч лет, так и не научившись делить её с кем-то. Мэгги тем временем продолжала: — Но он оставил мне ключи. От вашей лавки. И от своей квартиры в Мейфейр — на всякий случай, если что-то случится. Он всегда так делает, когда уезжает надолго. Перепоручает свои растения, будто они — его единственные дети. — Она слабо улыбнулась. — Я пообещала поливать. Даже записала где-то... ах да, вот. — Она вытащила из-под прилавка помятый стикер. — «Понедельник — фикус и папоротник. Среда — монстера. Пятница — все остальные. Не хвалить». Они от этого расслабляются. Представляете? Азирафель представил — и не смог сдержать слабой, дрожащей улыбки. Это было так похоже на Кроули. Строгий садовник, который пугает свои растения до полусмерти и считает, что это лучший способ заставить их расти. — Квартира в Мейфейр, — медленно повторил Азирафель, пробуя слова на вкус. — Это далеко? — Не очень, — ответила Мэгги. — Но сейчас туда ехать бессмысленно — его там сейчас нет, я точно знаю. Но после смены, я могу вас проводить до неё. Азирафель опустил голову. Значит, Кроули всё ещё где-то там. Один. Злой. Испуганный. С разбитым сердцем, которое он никогда никому не показывал, — и которое Азирафель разбил, сам того не желая. Мэгги, заметив его состояние, вдруг встрепенулась, словно приняла решение, которое зрело в ней с той самой минуты, как он переступил порог. Она выпрямилась, одёрнула свою джинсовую рубашку и сняла с вешалки бежевое пальто. — Слушайте, мистер Фелл. Я сейчас закрываю на обед. У нас тут, знаете ли, не проходной двор — могу и на часок отлучиться. Пойдёмте. Я покажу вам ваш магазин. Он хотел возразить — что-то про то, что не стоит беспокоиться, что она и так слишком добра, что он сам найдёт дорогу. Но слова не шли. Потому что на самом деле он боялся. Боялся переступить порог один. Боялся, что внутри не окажется ничего — ни книг, ни запаха, ни следа. Что Кроули ошибся, и всё это — лишь плод его собственного отчаянного воображения. Что он приехал в Лондон, пересёк полстраны на старом дребезжащем автобусе, — только чтобы найти пустой, заброшенный магазин, в котором никогда ничего не было. — Спасибо, — выдохнул он вместо всех возражений. Мэгги кивнула, достала из-под прилавка связку ключей — ту самую, которую оставил Кроули, — и выключила свет. Колокольчик звягнул, когда они вышли, и она повернула ключ в замке, после чего кивнула Азирафелю в сторону улицы: — Идёмте. Это буквально через дорогу. Они пересекли мостовую — всего несколько шагов, отделявших один мир от другого. Мокрая брусчатка блестела под ногами, отражая серое небо, и где-то вдалеке, за крышами, снова начинали собираться тучи. Азирафель шёл, не отрывая взгляда от тёмной витрины, которая с каждым шагом становилась всё ближе, всё реальнее. Теперь, вблизи, он видел каждую трещинку в краске, каждый потёртый угол, каждую пылинку, прилипшую к стеклу. Дверь была старой, массивной, с латунной ручкой, потемневшей от времени, и крошечной щелью для почты, заклеенной изнутри пожелтевшим скотчем. На щели когда-то виднелась надпись — «НИКАКИХ РЕКЛАМНЫХ БУКЛЕТОВ, БЛАГОДАРЮ», — но теперь от неё остались только бледные следы клея. Мэгги остановилась у двери и выбрала нужный ключ — тот самый, с витиеватой головкой, точную копию того, что Азирафель сжимал в кулаке. Он смотрел, как она вставляет его в замочную скважину, как поворачивает — медленно, осторожно, словно боясь повредить старый механизм. Замок щёлкнул с тихим, почтительным звуком, и Азирафель мог поклясться, что дверь вздохнула. Узнала его. Поприветствовала. Мэгги отступила на шаг. — Я подожду здесь, — сказала она. — Это ваш момент, мистер Фелл. Вы должны войти первым. Азирафель кивнул, не в силах произнести ни слова. Горло перехватило, сердце колотилось где-то в горле, а пальцы дрожали, когда он протянул руку к дверной ручке. Он толкнул дверь, и та поддалась — легко, без скрипа, будто всегда была открыта для него. Будто ждала. И он вошёл. Внутри пахло. Не пылью и запустением — хотя пыли было много, она лежала на полках серым бархатом и поднималась в воздух при каждом движении. Не затхлостью и плесенью — хотя воздух стоял плотный, давно не проветриваемый, спёртый, как в комнате, где долго никто не жил. А чем-то другим. Чем-то, от чего у Азирафеля подкосились колени, а сердце пропустило удар. Книгами. Старыми, настоящими, живыми книгами. Свет из дверного проёма упал на пол, выхватив из темноты длинные ряды стеллажей, уходящих к высокому потолку. Они громоздились вдоль стен, теснились у окон, лепились друг к другу, как старые друзья, которым тесно, но они не жалуются. Некоторые полки были двойными, тройными — книги стояли в два ряда, и за первым угадывался второй, а за вторым, возможно, третий. На полу, у стен, высились стопки — одни аккуратно сложенные, другие покосившиеся, готовые рухнуть от малейшего прикосновения. На стуле у прилавка лежала забытая кем-то закладка — простая картонная полоска с выцветшим рисунком. На вешалке у двери висело старое пальто — не его, нет, но такое знакомое, такое родное, что у Азирафеля сжалось горло. Он шагнул внутрь — и его ботинок тихо скрипнул по половице. Половица вздохнула под его весом, и этот скрип — высокий, чуть ноющий, — пронзил его насквозь. Он замер. Знал этот звук. Знал эту половицу. Не умом — ногами, спиной, тем древним, животным чутьём, которое никогда не обманывает. Он стоял здесь раньше. Стоял тысячу раз. И всегда обходил эту доску слева, потому что справа она прогибалась сильнее. Сейчас, в полумраке, он точно помнил, куда нужно наступить. Он обошёл её слева. Не думая. Просто обошёл. И остановился. Прямо перед ним, на уровне глаз, на нижней полке одного из стеллажей лежала книга. Не новая, не блестящая — потрёпанная, в выцветшем зелёном переплёте, с корешком, который треснул от времени и был кое-как подклеен коричневой бумагой. Кто-то — он сам? — неумело, но старательно заклеил трещину, и бумага пожелтела, но всё ещё держалась. Азирафель протянул руку — медленно, боясь спугнуть момент, боясь, что книга исчезнет, как исчезают сны при пробуждении, — и взял её. Пальцы сами нашли нужное место, сама ладонь легла на корешок так, как будто делала это каждый день на протяжении сотен лет. Он открыл книгу. Титульный лист: «Поэмы. Уильям Блейк. Второе издание. 1794». Сердце остановилось. А потом забилось снова — так громко, так оглушительно, что, наверное, было слышно на улице, на площади, в магазине Мэгги напротив. — Блейк, — прошептал он одними губами. Голос сорвался. — Второе издание. Невероятно.. Он не помнил, чтобы когда-либо искал эту книгу. Но пальцы дрожали, а глаза щипало от слёз, которых он не мог сдержать. Они стояли в уголках глаз — горячие, обжигающие, — и он не пытался их вытереть. Просто стоял, прижимая книгу к груди, и чувствовал, как внутри что-то оживает. Что-то, что спало очень долго. —..Я искал его тридцать лет. Тридцать лет. Цифра возникла из ниоткуда — и вместе с тем была абсолютно точной. Он знал это. Не помнил, но знал. Тридцать лет он объезжал букинистические лавки, ярмарки, аукционы, всматривался в каталоги, писал письма коллекционерам. Тридцать лет он охотился за этим изданием — за конкретным, именно этим, с треснувшим корешком и коричневой бумагой, — и не находил. А оно всё это время лежало здесь. Ждало его. Он поставил книгу обратно на полку — бережно, почтительно, как ставят на алтарь святыню, — и пошёл дальше. Каждый шаг давался с трудом — не потому что пол был неровным, а потому что каждое новое открытие било под дых. Вот здесь, на верхней полке, должны лежать «Пророческие книги» того же Блейка — редчайшее собрание, которое он выкупил у разорившегося аристократа в 1892 году. Он поднял голову. Они были там. Прямо на том месте, где он их оставил сто тридцать лет назад. Корешки чуть выцвели, но стояли ровно — за ними ухаживали, их протирали, их берегли. Кроули. Кроули ухаживал за его книгами. Протирал пыль. Проветривал. Ждал. А вот — Шекспир. Первое фолио. Не факсимиле, не переиздание — настоящее, 1623 года, с выцветшими чернилами и пометками на полях, сделанными неизвестным читателем триста лет назад. Азирафель провёл пальцами по переплёту — и почувствовал, как под кожей разливается тепло. Словно книга узнала его. Словно она ждала. Всё это время — ждала. Он открыл её наугад — «Буря», акт четвёртый, — и увидел на полях крошечную, почти незаметную пометку, сделанную его собственным почерком: «Спросить у К. о буре в Эдеме». Он не помнил, когда написал это. Но почерк был его. Он переходил от одного стеллажа к другому, и каждое следующее открытие было болезненнее и радостнее предыдущего. Диккенс. Первые издания, в идеальном состоянии — те самые, которые он собирал по крупицам, выпрашивал у букинистов, выменивал на другие редкости. «Оливер Твист», 1838, три тома в оригинальных обложках — он помнил, как дрожали руки, когда он впервые взял их в лавке у старика на Чаринг-кросс-роуд. Остин. «Гордость и предубеждение», 1813 год, третий том с чуть повреждённым корешком — он купил его в Эдинбурге за три гинеи и потом неделю чувствовал себя преступником, потому что потратил слишком много. Джойс. «Улисс», парижское издание 1922 года, одна из тысячи — он подписал её на форзаце, и подпись была там, на месте, его собственным почерком, который он не помнил, но узнал бы из тысячи. «А. З. Фелл. 1923». Годом позже выхода. Он, наверное, ждал, пока книга дойдёт до Лондона. Или просто не торопился. Он никогда не торопился с книгами. — Боже мой, — прошептал он, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот пробьёт рёбра. — Это всё моё. Всё это — моё. Он обернулся на звук шагов. Мэгги стояла в дверях, не решаясь переступить порог. Она мялась на месте, теребя край пальто, и в её глазах блестело что-то — то ли от пыли, поднявшейся в воздух, то ли от слёз. — Мистер Фелл? — спросила она тихо, почти шёпотом, словно боялась нарушить тишину, царившую в магазине. — Вы так долго... я уж думала, не случилось ли чего. Азирафель покачал головой. Он не мог говорить. Голос застревал где-то в горле, перекрытый комом, который рос с каждым новым узнаванием. Он смотрел на полки, на книги, на пыль, танцующую в луче света, — и чувствовал, как внутри что-то встаёт на место. Что-то огромное, древнее, неподъёмное — то, чего ему не хватало все эти недели, месяцы, всю его короткую человеческую жизнь. — Всё... всё правильно, — выдавил он наконец. Слова давались с трудом, как будто он разучился говорить. — Всё здесь. Каждая книга. Каждая полка. Я... — Он запнулся, провёл рукой по корешку очередного фолианта — Мелвилл, «Моби Дик», первое лондонское издание, с великолепными гравюрами, — и его пальцы дрогнули. — Я не помню, как они сюда попали. Я не помню, как покупал их. Не помню, где стоял, когда держал их в руках в первый раз. Но я знаю каждую. Каждую до единой. Я просто забыл. Он замолчал и прислушался к себе — к тому, как внутри разливается странное, незнакомое чувство. Оно не было похоже на радость. Скорее — на облегчение. Как будто он держал что-то тяжёлое очень долго и наконец-то позволил себе разжать пальцы. Как будто он шёл куда-то целую вечность и наконец-то понял, что пришёл. Мэгги шагнула внутрь — осторожно, почти крадучись, будто боялась потревожить что-то хрупкое. Её каблучки тихо цокали по деревянному полу, и звук этот эхом разносился по магазину. — Мистер Кроули говорил, что вы их никогда не продавали, — сказала она негромко. — Он говорил, что они были вашей... как он выразился? Броней. Он так и сказал: «броня». И ещё говорил, что вы называли их «мои дорогие». Я запомнила. Это было так странно — называть книги «дорогими», — что я не могла забыть. Азирафель замер. Рука, тянувшаяся к очередному корешку, остановилась на полпути. «Мои дорогие». Слова упали в тишину магазина и разлились по нему, как свет, как тепло, как давно забытая мелодия, которую вдруг заиграли на старом пианино. Он услышал их — не слухом, нет, чем-то другим. Чем-то, что было глубже слуха, глубже памяти, глубже самой реальности. Он слышал, как произносит их — своим собственным голосом, тем, которого не помнил. «… Нет-нет, Кроули, эти не продаются. Они мои дорогие. Они здесь живут». — Я называл их так, — прошептал он, а затем прошёл в глубь магазина, туда, где за прилавком обнаружилась маленькая задняя комната. Дверь была приоткрыта — и Азирафель толкнул её легко, без усилия, как делал тысячу раз. Свет сюда почти не проникал. И именно здесь было то окно, выходящее в узкий проулок, справа от двери — подоконник, а на нём — герань. Один-единственный горшок, который он когда-то поставил сюда, потому что «цветам нужен свет, даже если это всего лишь северное окно». Знал, что на маленьком столике у стены — стопка каталогов, которые он так и не разобрал, и старая чашка с трещиной, из которой он пил какао каждое утро на протяжении ста пятидесяти лет. Знал, что в углу стоит скрипучий стул с продавленной подушкой — он купил его на блошином рынке в 1870-х и ни разу не пожалел. Он повернулся к окну — и замер. Подоконник был залит бледным, рассеянным светом, пробивающимся сквозь немытое стекло. Свет был скудным, северным, почти бесцветным — таким, от которого цветы не растут, а только выживают. И на этом подоконнике, в старом керамическом горшке с потрескавшейся глазурью, стояла герань. Не та чахлая, полумёртвая поросль, которую Азирафель ожидал увидеть, — сухие, скрюченные стебельки в мёртвой, потрескавшейся земле, коричневые и ломкие, как забытые обещания. Он готовился к этому. Готовился увидеть смерть — ещё одно подтверждение тому, что всё, к чему он прикасался, обратилось в прах. Что его магазин — мавзолей, а не дом. Что цветок, который он когда-то любил, разделил участь его памяти. Но герань жила. Из старой, серой, растрескавшейся земли пробились три новых побега — сочные, ярко-зелёные, с ещё не распустившимися листочками, каждый из которых тянулся к свету, как ладошка к солнцу. Они прорвали сухую корку, пробились сквозь то, что казалось мёртвым навсегда, и теперь стояли прямо, упруго, словно говорили всем своим видом: «Я здесь. Я справился. Я дождался». Листья были свежими, чуть влажными на ощупь, с тонкими прожилками, которые просвечивали насквозь, когда на них падал свет. Они ещё не успели запылиться — кто-то ухаживал за ними совсем недавно. Рядом с ними, на одном из самых старых, самых корявых стеблей — том, что казался безнадёжно мёртвым, покрытым сухой коростой, — набух крошечный бутон. Бледно-розовый у основания и насыщенно-алый на кончиках, он был похож на уголёк, который вот-вот разгорится. Он ещё не раскрылся, но уже горел — тихим, упрямым огнём. Азирафель смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то отзывается — так же тихо, так же упрямо, так же неистребимо. Он опустился на корточки перед подоконником. Колени хрустнули — человеческое тело, такое хрупкое, такое несовершенное, — но он не обратил на это внимания. Он не мог отвести глаз от цветка. Протянул руку и кончиками пальцев осторожно, почти благоговейно коснулся одного из новых листьев. Тот был прохладным, чуть шершавым на ощупь, но упругим — полным сока, полным жизни. Он вздрогнул под его прикосновением, но не сломался. Выстоял. — Как? — прошептал Азирафель одними губами. — Как это возможно? Он знал эту герань. Знал — не умом, а сердцем, — что без полива, без света, без ухода она должна была засохнуть. Превратиться в бурый, хрупкий скелет, рассыпающийся от одного прикосновения. Должна была умереть, как и всё в этом магазине, как и память о нём. Но кто-то поливал её. Кто-то рыхлил землю — вон, на поверхности ещё виднелись следы от маленькой лопатки, той самой, что лежала тут же, на подоконнике. Кто-то ставил горшок так, чтобы на него падал даже этот скудный, северный свет, — двигал его, следя за солнцем, которое здесь, в проулке, показывалось лишь на пару часов. Кто-то протирал листья от пыли — на одном из них всё ещё оставался след. След от чьих-то пальцев. Длинных, узких, с чуть заострёнными ногтями. Азирафель провёл по этому следу своей ладонью — и почувствовал, как под кожей разливается тепло. Не воображаемое. Не надуманное. Настоящее, физическое тепло — такое, какое остаётся на вещах после того, как их коснулся кто-то, чьё тело всегда было чуть горячее человеческого. Словно солнечный луч, задержавшийся на листе чуть дольше, чем нужно. Словно эхо прикосновения, которое ещё не успело растаять. — Кроули, — выдохнул он, и это имя прозвучало в пустой комнате как молитва. Кроули был здесь. Возвращался. Поливал цветок — не раз, не два, с той странной смесью строгости и заботы, которая была свойственна ему во всём, что касалось живого. Протирал листья — теми же пальцами, которыми когда-то держал его за руку на краю пропасти во сне. Ждал — молча, терпеливо, не требуя ничего взамен, — пока высохшая земля снова станет влажной, пока мёртвые стебли оживут, пока среди серого запустения снова пробьётся зелень. Он ухаживал за геранью так, как ухаживают за тем, что дорого. Не надеясь на награду. Не ожидая благодарности. Просто потому что иначе не мог. Потому что этот цветок был частью Азирафеля. Потому что Азирафель был частью его. Потому что, пока герань жива, жива и надежда. —Так вот, куда ты пропадал.. Азирафель провёл пальцем по самому маленькому, самому хрупкому листочку — тому, что пробился последним и ещё не успел набрать силу. Листок дрогнул под его прикосновением, но не сломался. Выстоял. Как Кроули. Как он сам. Бутон на старом стебле вдруг чуть заметно качнулся — то ли от сквозняка, то ли от его дыхания, то ли от чего-то ещё, чему Азирафель не мог подобрать названия. Он замер, боясь спугнуть это движение, боясь, что оно исчезнет, как только он отведёт взгляд. Но бутон остался на месте — живой, налитой силой, готовый вот-вот раскрыться. Ещё немного — и цветок распустится. Ещё немного — и этот уголок магазина, где так долго царила смерть, снова наполнится жизнью. Ещё немного — и они встретятся. Он не знал, сколько времени просидел так — на корточках перед подоконником, глядя на герань, которая вопреки всему продолжала расти. Минуту. Час. Может быть, все шесть тысяч лет, спрессованные в один-единственный момент между вдохом и выдохом. Время в этом магазине всегда текло иначе — он помнил это, хотя не помнил ничего. Здесь можно было проспать целый век и проснуться, как будто ничего не случилось. Здесь можно было ждать целую вечность — и дождаться. Где-то за спиной раздался снова тихий шаг. — Вы тут? — голос Мэгги снова зазвучал и также мягко. — С вами всё в порядке? Не пугайте, мистер Фелл. Азирафель медленно поднялся.. Его взгляд всё ещё был прикован к цветку — к крошечному алому бутону, который горел в пыльном сумраке комнаты, как обещание, как клятва, как маяк. — В порядке, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, словно из глубины колодца. — Всё в полном порядке. Просто... просто я понял кое-что. — Что именно? — осторожно спросила Мэгги, подходя ближе. Она остановилась в дверях, не решаясь переступить порог, и её глаза — тёплые, встревоженные — отражали тот же скудный свет, что падал на подоконник. Азирафель повернулся к ней. На его лице не было слёз — он не умел плакать, или разучился, или просто выплакал всё, что копилось внутри долгие годы. Но глаза блестели так, словно он только что увидел что-то огромное. Что-то, что не укладывалось в слова, но было абсолютно, неопровержимо реальным. — Он ведь не сдался? Так ведь? — сказал Азирафель, и каждое слово падало в тишину, как капля воды в пересохшую землю. — Даже когда я пропал. Даже когда сказал, что он меня пугает. Даже когда я — я, который должен был верить ему больше всех, — отвернулся. — Он вздохнул и улыбнулся. — Он ждал меня, — прошептал Азирафель. — Шесть тысяч лет ждал. А потом ещё несколько дней — пока я собирался с духом. Пока я сидел в своём домике, кутался в плед и боялся. Боялся поверить. Боялся вспомнить. Боялся, что всё это — правда, и что я — не просто человек, и что на мне лежит груз, который я не смогу нести. А он всё это время ждал. Мэгги молча подошла ближе и встала рядом, тоже глядя на цветок. Она не пыталась утешить его — она была достаточно мудра, чтобы понимать: есть моменты, когда утешения не нужны. Есть моменты, когда нужно просто стоять рядом. — Знаете, мистер Фелл, — сказала она наконец тихо, почти шёпотом, — я не очень разбираюсь в цветах. У меня дома только кактус, и тот, кажется, засох. Но я видела, как он смотрит на вашу дверь. Каждый раз, когда приезжал. Он стоял на тротуаре — вот так, как вы сейчас, — и просто смотрел. Иногда час. Иногда дольше. Как будто ждал, что дверь откроется сама. Как будто надеялся, что вы выйдете. Азирафель закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: Кроули, стоящий на мокрой мостовой под серым лондонским небом. Тёмные очки. Руки в карманах. Плащ, пропитанный дождём. И взгляд — тот самый, жёлтый, змеиный, — устремлённый на дверь, которая не открывалась. День за днём. Неделя за неделей. Он открыл глаза. Протянул руку и осторожно, почти невесомо поправил горшок, который чуть съехал к краю подоконника. Тот встал на место — ровно, устойчиво, — и бутон на старом стебле качнулся в последний раз, словно кивая. — Я больше не буду заставлять его ждать, — сказал Азирафель. Это не было обещанием. Это было утверждением — твёрдым, как латунь ключа, как земля в горшке, как сама реальность. Мэгги улыбнулась. — Вот и правильно, мистер Фелл. Вот и правильно. Она помолчала, переминаясь с ноги на ногу, и Азирафель заметил, что она то и дело поглядывает в сторону прилавка, где стоял старый чайник — тот самый, которым он, судя по всему, пользовался когда-то каждый день. — Простите, — сказала она, чуть смутившись, — вы не возражаете, если я заварю себе чаю? У вас тут всё равно чайник есть, а я свой термос ещё утром допила. Пока вы... ну, пока вы будете заняты, я могла бы... — Конечно, — ответил Азирафель и сам удивился, как естественно это прозвучало. Как будто он снова был хозяином этого места и мог предлагать чай любому, кто заходил на порог. — Отлично! — Мэгги просияла и направилась к прилавку, а Азирафель остался стоять. Он медленно обвёл взглядом всё, снова окно, кресло и стол. Маленький, круглый, заваленный бумагами. Азирафель подошел ближе, движимый скорее любопытством, чем осознанным намерением. Он помнил, что там, на этом столике, Кроули оставил кое-что важное. Что-то, о чём он рассказывал под дождём. Лист. Столик был завален бумагами — старые каталоги, квитанции, какие-то заметки, — но среди всего этого беспорядка лежал он. Сложенный вдвое, чуть светящийся по краям, тёплый даже на расстоянии. Азирафель протянул руку и взял его. Бумага была плотной, почти как пергамент, и от неё исходило слабое, едва уловимое сияние — серебристое, холодное, как лунный свет. Он развернул лист. И замер. Перед ним была страница из Книги Жизни — той самой, о которой рассказывал Кроули.. Но там — пусто. Это тот самый лист, где где должно было значиться «Азирафель, Страж Восточных Врат», не было ничего. Словно его строк никогда и не существовало. Словно ангела с этим именем не было никогда — не рождалось в свете, не стояло у Врат. Азирафель медленно опустился на стул. Он смотрел на пустоту — и не мог отвести взгляд. Пальцы дрожали, но не от страха. От чего-то другого. От того, что поднималось изнутри — огромное, древнее, почти забытое. Он коснулся страницы. И тогда это случилось. Память пришла не словами — образами. Они вспыхивали перед глазами, как зарницы в грозу, как обрывки старой киноплёнки, прокрученной слишком быстро, чтобы разобрать детали, но достаточно медленно, чтобы почувствовать. Он увидел — нет, не увидел, а пережил заново — как Кроули стоит в маленькой белой комнате, перед прозрачным стеклянным пюпитром. На пюпитре — раскрытая книга. Кроули колеблется — Азирафель чувствовал его колебание, как своё собственное, чувствовал, как колотится его сердце, как мысли мечутся в голове. А потом — резкое движение. Страница вырвана. Книга на мгновение вспыхивает — не ярко, а так, словно внутри неё что-то вздохнуло, — и снова становится просто книгой. Кроули стоит с вырванным листом в руке, и его лицо... Его лицо было лицом человека, который только что переступил черту, за которой нет возврата. И он знал это. И всё равно сделал. Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Азирафель снова сидел в задней комнате своего магазина, сжимая в руках лист из Книги Жизни. Но теперь он знал. Знал не со слов Кроули — а видел своими глазами. Кроули рискнул всем — своим существованием, своей душой, своей жизнью, — чтобы вырвать эту страницу. Чтобы сохранить хоть что-то. Чтобы был шанс. Но это было не всё. Память — настоящая, та, что дремала где-то под сердцем, — начала пробуждаться. Обрывками, осколками, но достаточно яркими, чтобы Азирафель задохнулся. Он увидел Эдем — не как абстрактную картинку, а как место, где он когда-то стоял. Тепло солнца на лице. Запах свежей травы. Огромное, сияющее небо. И человек — нет, не человек, демон — с рыжими волосами и жёлтыми глазами, который стоял у стены и смотрел на него с любопытством. «Что, прохлаждаешься?» — спросил демон, и Азирафель — тогда ещё Азирафель-ангел — ответил что-то про то, что он не прохлаждается, а выполняет свои обязанности. И оба они знали, что это неправда. Он увидел книжный магазин — тот самый, где он сейчас сидел, — но другим. Солнечным. Тёплым. Полным жизни. Он сидел за прилавком, поправлял очки и что-то записывал в каталог, когда дверь открылась и на пороге появился Кроули — мокрый, злой и до невозможности прекрасный. «Ты не представляешь, что творится наверху», — сказал он, быстро убирая соринку с пиджака. Он увидел уток в Сент-Джеймсском парке. Замороженный горошек. Кроули, стоящего рядом с ним и делающего вид, что ему скучно. Но он не был скучающим. Он смотрел на Азирафеля — и в его глазах горело то самое тепло, которое Азирафель видел на закате у моря. Он увидел Армагеддон — точнее, то, что должно было им стать, но не стало. Как они стояли вдвоём против всего мироздания, вспомнил про Адама. Особенно как Кроули держал его за руку. Как они смотрели друг на друга и понимали без слов: «Мы справимся. Вместе». Он увидел Гавриила и Вельзевул, уходящих вместе. Он увидел Мюриэль — смешного, наивного ангела-писаря, который никак не мог понять, что происходит. Он увидел Михаил — холодную, величественную, с ледяным взглядом, — и почувствовал, как внутри поднимается волна гнева. Она стёрла его. Она решила, что он — неудобный. Что он недостоин существовать. Видения схлынули так же внезапно, как нахлынули. Азирафель глубоко вздохнул и открыл глаза. Лист всё ещё был у него в руках — тёплый, чуть светящийся. Он вспомнил не всё. Только обрывки. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы понять: Кроули не лгал. Ни единым словом. Достаточно, чтобы почувствовать: его место — здесь. В этом магазине. Рядом с этим демоном. Достаточно, чтобы осознать: он должен найти его. Чего бы это ни стоило. Азирафель аккуратно сложил лист и убрал его в кармашек к себе. Потом встал, поправил пиджак и направился к выходу из задней комнаты. Мэгги уже заварила чай и теперь стояла у прилавка, обхватив чашку обеими ладонями. Увидев его, она подняла глаза. — Ну как? — спросила она осторожно. — Вы что-то нашли? — Да, — ответил Азирафель, и его голос прозвучал спокойно, твёрдо, как будто он наконец-то понял что-то очень важное. — Я вспомнил. Не всё. Но достаточно. — И что теперь? — спросила Мэгги, делая глоток чая. — Теперь, — сказал Азирафель, — я должен найти Кроули. Но сначала... Сначала вы обещали показать мне его квартиру. Мэгги кивнула, поставила чашку на прилавок и потянулась за пальто. — Идёмте, мистер Фелл. Это недалеко. Пешком минут пятнадцать-двадцать. Я как раз допила чай. Они вышли из книжного магазина, и Азирафель аккуратно запер за собой дверь — тем самым ключом, который носил с собой с первого дня и который наконец-то нашёл свою скважину. Латунь мягко щёлкнула, и он на секунду задержал ладонь на дверной ручке — тёплой, несмотря на прохладный день. Словно магазин прощался с ним. Или обещал дождаться. Путь до Мейфейра занял у них чуть больше 15 — 20-ти минут. Лондон в этот час был полон звуков: гудели такси, звенели велосипедные звонки, где-то играла уличная скрипка, а из приоткрытых дверей паба доносился смех. Но Азирафель почти не замечал этого. Он шёл и думал о листе. О пустоте на месте своего имени. О том, что Кроули рискнул всем ради этого клочка бумаги — и ради него. — Вот мы и пришли, — сказала Мэгги, останавливаясь перед современным многоквартирным домом с большими окнами и минималистичным фасадом. — Это здесь. Пентхаус. Самый верхний этаж. Мистер Кроули говорил, что купил его когда-то, потому что «змеям нужно пространство». Я не совсем поняла, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Она достала из связки нужный ключ и протянула его Азирафелю. — Держите, думаю, мистер Кроули будет рад, если он будет у вас и вам лучше войти одному. А мне... — она бросила взгляд на часы и ахнула. — О боже, уже почти три! Мне нужно возвращаться в магазин. У меня там заказ на Эллу Фицджеральд, который я обещала подготовить к вечеру. — Конечно, — сказал Азирафель, принимая ключ. — Спасибо вам, Мэгги. За всё. — Не за что, мистер Фелл. — Девушка помахала ему и ушла. Он поднялся на лифте на последний этаж, вставил ключ в замок и вошёл. Квартира Кроули была именно такой, какой Азирафель её себе представлял — хотя он не помнил, чтобы когда-либо здесь бывал. Минималистичной. Стильной. Слишком чистой для человека, который является действительно демоном. Огромные окна от пола до потолка выходили на лондонский горизонт, и серый дневной свет заливал просторную гостиную. Диван — чёрный, кожаный, явно дорогой. На журнальном столике — одинокий номер «Автомобильного еженедельника» и пустая чашка из-под эспрессо. На стенах — ни одной картины. Только идеально ровные линии, тёмные тона и абсолютный порядок. Но было кое-что ещё. Что-то, что не вписывалось в этот стерильный минимализм. Растения. Они стояли повсюду — в горшках, в кадках, на подоконниках, на специальных стеллажах у окон. Огромный фикус в углу гостиной, его глянцевые листья блестели в сером свете. Папоротник с невероятно пышной кроной, свисающей каскадом. Монстера с широкими резными листьями. Кактусы на подоконнике — колючие, суровые, но ухоженные. И ещё десяток других растений, названий которых Азирафель не знал, но чувствовал к ним странную, необъяснимую симпатию. Как будто они тоже ждали его. Как герань. Он подошёл к фикусу и провёл пальцем по одному из листьев. Тот был идеально чистым — ни пылинки. — Он и вас так же строго воспитывает? — спросил Азирафель вслух. Фикус, кажется, чуть дрогнул. Или ему показалось. В углу комнаты он заметил маленький зелёный пульверизатор, стоящий на подоконнике. Вода в нём была свежей — наверное, Мэгги заправляла его, следуя инструкциям на стикере. Азирафель взял его и медленно обошёл комнату, опрыскивая листья одно за другим. Фикус. Папоротник. Монстера. Кактусы — им, наверное, не нужно было много воды, но он всё равно слегка сбрызнул их, просто чтобы не обделять вниманием. — Вы все такие... красивые, — сказал он. Одно из растений — кажется, это был папоротник, — чуть заметно качнуло веточкой, хотя сквозняка в комнате не было. Азирафель улыбнулся. Он не знал, действительно ли растения могут реагировать на слова, но Кроули утверждал, что да. И Азирафель ему верил. Теперь — верил. Он как раз закончил поливать последний кактус и поставил пульверизатор на место, когда в дверь постучали. Громко. Требовательно. Совсем не так, как стал бы стучать Кроули — или кто-либо, кто пришёл с добрыми намерениями. И стал бы Кроули вообще стучать? Это же его квартира. Азирафель замер. Сердце пропустило удар. Но пришедший и не думал уходить. Стук повторился. Теперь уже не просто требовательный — настойчивый. Кто-то колотил в дверь кулаком, и от этих ударов вибрировала стена. — Кроули! — раздался грубый голос с той стороны. — Открывай! Мы знаем, что ты здесь! Хватит прятаться! Кулак снова обрушился на дверь. Требовательно. Нагло. Но а Азирафель замер посреди гостиной. В руке всё ещё был пульверизатор — последняя капля воды медленно скатилась с носика и упала на паркет. Он повернул голову к двери. Значит, пришли. Те, кто охотился на Кроули. Те, кому не было до Азирафеля никакого дела — маленький человек из антикварной лавки, бывший ангел, стёртый из Книги Жизни. Он поставил пульверизатор на подоконник, рядом с фикусом. Провёл ладонью по жилету — привычный жест, успокаивающий. В кармане лежали две вещи: латунный ключ от книжного магазина — холодный, надёжный, реальный — и сложенный лист из Книги Жизни. Тёплый. Живой. Тот самый, ради которого Кроули рискнул всем. — Ты думаешь, эта хлипкая дверь тебя спасёт? — голос за дверью был грубым, скрипучим, с той особой интонацией, какая бывает у существ, привыкших, что им подчиняются. — Мы выломаем её! И тогда, клянусь Серной Бездной, ты пожалеешь! Азирафель выпрямил спину. Поправил воротник. И, не оборачиваясь, спокойно, будто приглашая старого друга на чай, произнёс: — Иду. Не стоит портить дверь. Голоса за дверью стихли. Наступила удивлённая, почти осязаемая тишина — они ждали демона, а услышали голос мягкий, вежливый, совершенно им незнакомый. Азирафель пересёк гостиную неторопливым шагом — каждое движение было спокойным, почти величественным. Он не прятал глаза. Он не дрожал. Он просто шёл. Замок щёлкнул. Дверь отворилась. На пороге стояла Дагон. Высокая, тощая, с бледной, словно известняк, кожей. Глаза — холодные, немигающие, — казалось, видели насквозь. Одежда — строгий костюм мышиного цвета, сидящий безупречно, но не скрывающий нечеловеческой, хищной грации. За её плечом маячили двое приспешников — типичных адских клерков в потёртых мундирах, с лицами, на которых застыло угодливое выражение. Дагон склонила голову набок, разглядывая его. Её тонкие губы дрогнули. — А это ещё кто такой? — голос прозвучал с ленивой, надменной интонацией, которая говорила: «Ты здесь самая незначительная вещь, и тебе повезло, что я вообще снизошла до вопроса». Она прищурилась, окидывая взглядом его бежевый жилет и твидовый пиджак. — Администрация здания? Горничная? — Пауза. — Вылитый букинист. Приспешники противно хихикнули. — Я друг Кроули, — ответил Азирафель ровно. — Меня зовут Азирафель. Дагон уставилась на него. Её брови — тонкие, как лезвия, — медленно поползли вверх. Она ненадолго задумалась и затем обернулась к своим: — Вы слышали? У нашего ползучего гада завёлся друг. Приспешники снова захохотали, с оттенком угодливости. Дагон тем временем скользнула мимо Азирафеля в квартиру — не спрашивая разрешения, по-хозяйски, — и принялась медленно обходить гостиную, разглядывая обстановку с тем особым, оценивающим прищуром, с каким оценщик разглядывает имущество должника. Её взгляд задержался на растениях, на идеально чистых листьях, на пульверизаторе, оставленном на подоконнике. — И как давно ты его знаешь, этот «друг»? — протянула она, не оборачиваясь. — Пару дней? Пару недель? Он тебе, наверное, наговорил с три короба про свои подвиги? Что он — жертва, а все вокруг — злодеи? Она остановилась у окна, спиной к нему. Её тень — длинная, неестественно тонкая — легла на стену. — Так вот, запомни: он — лжец. И, судя по всему, ты — такой же. Ты не похож на его обычную шушеру. Слишком... чистенький. — Она обернулась через плечо, брезгливо поморщившись. — Даже тошно. Один из приспешников ткнул пальцем в сторону прихожей: — Гляньте, а у него ключи! Вон, на тумбочке лежат! Настоящий домушник! Дагон перевела взгляд на связку ключей, и её улыбка стала шире — холодной, понимающей. — Ого, да ты не просто друг. Ты, видимо, очень... близкий друг. — Она повернулась к Азирафелю. — Ладно, букинист. Она сделала жест рукой, и демоны, которые уже начали было шарить глазами по полкам в поисках чего-нибудь ценного, замерли. — Вон. Оба. Ждите внизу. У меня будет личный разговор с... другом Кроули. — Но.. — начал было тот, что чуть ниже. — Я сказала — вон! Голос её прозвучал как удар хлыста. Демоны, переглянувшись, поспешно ретировались, сбивая друг друга в дверях. Дверь за ними захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина — глубокая, звенящая, в которой слышно было только далёкий шум лондонской улицы да тихое тиканье старых часов где-то за стеной. Теперь в гостиной остались только двое: древний демон, возможно даже из Герцогов Ада, Азирафель не был в курсе и ангел, но уже человек. Дагон медленно обошла комнату. Её движения стали более расслабленными, почти ленивыми. Без свиты она словно сбросила маску официального лица и превратилась во что-то более опасное — в существо, которое просто любопытствует. — Азирафель, значит, — протянула она, пробуя имя на вкус, словно дегустатор, который никак не мог вспомнить знакомое вино. Она остановилась у окна и, не глядя на него, продолжила: — Странное имя. Знаешь, где-то в архивах... в старых, пыльных, забытых всеми папках... я видела его. — Она медленно повернулась. Её рыбьи глаза сузились. — Да вот вспомнить никак не могу. А у меня, знаешь ли, память отличная. Феноменальная, можно сказать. Я помню каждую душу, прошедшую через мой отдел, за последние три тысячи лет. — Она сделала шаг к нему. — А тебя — нет. Только имя. Словно кто-то вырезал кусок пергамента и замазал дыру белилами. Азирафель стоял неподвижно и лицо его оставалось спокойным. — Странно, правда? — тихо сказал он. — Бывает, реальность меняется. Не всегда заметно, но следы остаются. Дагон нахмурилась. Её бледное лицо исказилось гримасой напряжённой мысли. Она прошлась по комнате, затем резко остановилась напротив него — между ними было не больше двух шагов. — Что ты знаешь о реальности, человечек? — спросила она, и в её голосе, несмотря на презрительное «человечек», звучало странное, почти уважительное любопытство. — Ты слишком спокоен и уверен. — Я знаю, что реальность — это не камень. Это глина. И кто-то сейчас мнёт эту глину, как хочет. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Ваши... коллеги с противоположной стороны. Они вмешиваются в саму суть мироздания. Дагон замерла. На секунду в её глазах мелькнуло нечто, похожее на искреннее, неподдельное изумление. А затем — гнев. — Ангелы?! — переспросила она, и её голос сорвался на шипение. — Эти напыщенные индюки в белом?! Они что, совсем охренели? — Она нервно рассмеялась, но смех её был похож на лай. — Менять реальность по своему хотению? Это... это же… Она заходила по комнате, энергично жестикулируя. Её тень металась по стенам, принимая причудливые, почти звериные очертания. — Почему им можно?! А? Почему этим выскочкам можно играть в творцов, а нам, демонам, даже думать об этом запрещено под страхом вторичной смерти?! Это же вопиющая несправедливость! Двойные стандарты, мать их! Она резко развернулась и уставилась на Азирафеля. В её глазах горел огонь — не тот, которым жгут грешников, а тот, который разгорается в душе любого, кто чувствует себя обделённым. — Знаешь, в чём разница между нами? — спросила она, и её голос вдруг стал тихим, почти доверительным. — В том, что мы, демоны, хотя бы честны в своей подлости. Мы не прикрываемся святостью. А они... они творят свои грязные дела с улыбкой на устах и псалмами на устах. — Она сплюнула на дорогой паркет Кроули. — Тьфу. Азирафель проводил взглядом плевок, но ничего не сказал. Он понимал: перед ним не просто демон. Перед ним — бывший ангел, одна из первых павших, та, кто видела Войну и помнила времена до сотворения мира. Та, кто когда-то сделала выбор — и до сих пор несла его последствия. — Зачем вы ищете Кроули? — спросил он наконец. Дагон встряхнулась, словно отгоняя воспоминания. Её лицо снова приняло холодное, надменное выражение. — Потому что он — предатель, — ответила она, и в её голосе не было ни сомнения, ни жалости. — Демон, который забыл, кто он такой. Демон, который пробрался на Небеса без ведома Ада, без приказа, без санкции. Провёл небесную стражу, как новорождённых ягнят. И за это Небеса теперь требуют расплаты. Требуют выдачи. Азирафель молчал, ожидая продолжения. —Да, из Кроули отличный демон, дерзость, назойливость, умение выкручиваться.. Пф.. Демоны в тайне конечно гордятся тем, что он позволил себе такую наглость по отношению к Небесам, но гордость гордостью, а приказ есть приказ. Надо было свой жалкий нос держать подальше и теперь и Ад, и Небеса требуют справедливости — или того, что они называют справедливостью. Именно поэтому мы обязаны опередить их и взять Змея. Подарить такое удовольствие небесам? Ага, раскатали губу. Стоявший и вникавший в это Азирафель, будто бы подхватил её мысль. —.. Им на самом деле просто нужно закрыть рот тому, кто слишком много знает. Дагон же не ответила ровным счётом ничего, просто развернулась, и просто ушла. И вместе с ней ушла гроза. Дверь за ней захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком — не демонстративным, но достаточно громким, чтобы растения на подоконнике вздрогнули. Азирафель проводил её взглядом, не двигаясь с места. Он не бросился запирать замок, не выглянул в коридор, чтобы проверить, ушли ли демоны. Зачем? Если бы Дагон хотела его тронуть, она бы сделала это сразу, не тратя время на разговоры о справедливости, революции и честности в подлости. Но она ушла. Молча. Не попрощавшись. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Он подошёл к двери и запер её на замок — медленно, аккуратно, как запирают дверь не от врагов, а просто на ночь. Потом вернулся в гостиную и сел на диван. Растения вокруг замерли в почтительном молчании. За окнами темнело — день перевалил за вторую половину, и серое лондонское небо начало наливаться синевой. Он посмотрел на часы. Было начало шестого. Ангел вдруг понял, что устал. Не физически — хотя ноги гудели после всех пеших прогулок, — а иначе. Как будто всё, что случилось за этот день, наслоилось друг на друга и теперь требовало тишины. Не размышлений, не планов, не поисков — просто тишины. Он вышел из квартиры, запер дверь, спустился вниз и вышел на улицу. Лондон встретил его привычным шумом: такси, автобусы, прохожие, спешащие по своим делам. Но Азирафель шёл медленно, засунув руки в карманы пальто, и впервые за долгое время никуда не спешил. Он не искал адреса. Не вглядывался в лица. Просто гулял. Просто дышал. Просто позволял городу течь вокруг, как река обтекает камень. Он свернул на Чаринг-кросс-роуд — улицу букинистических лавок, которую любил когда-то, в другой жизни. Магазинчики уже закрывались: продавцы опускали жалюзи, гасили свет, выставляли на тротуар последние коробки с уценёнными книгами. Азирафель проходил мимо, заглядывал в витрины и чувствовал странное, почти болезненное узнавание. Вот здесь он когда-то купил «Потерянный рай» Мильтона — не тот, что ему был нужен, но всё равно хороший. Он вышел к набережной. Темза катила свои серые воды под мостом, чайки кричали над водой, и где-то вдалеке, за колесом обозрения, догорал закат. Тот самый — мандариновый у горизонта, розовый выше, бледно-голубой в зените. Тот самый, который он видел с Кроули из «Бентли» у моря. Теперь он смотрел на него один — но внутри не было пустоты. Было что-то другое. Что-то похожее на тихую, спокойную надежду. Он знал: Кроули где-то там. Живой. И пока он жив — всё ещё можно исправить. Закат догорел, и Азирафель, поёжившись от вечерней прохлады, повернул обратно. Ноги сами привели его к книжному магазину — туда, где на углу Уикбер-стрит темнела знакомая витрина. Он отпер дверь, вошёл внутрь, зажёг свет, осмотрелся и даже чуть прибрался. Спустя полчаса, снова крепко запер магазин и отправился обратно в Мейфейр. Квартира Кроули встретила его всё той же стерильной чистотой, которую нарушала только буйная зелень растений. Он включил свет в гостиной, снял пальто, повесил его на спинку стула и огляделся. Всё было на своих местах. Фикус. Папоротник. Монстера. Кактусы. Пульверизатор. Он взял его и обошёл комнату, опрыскивая листья. Растения, кажется, уже привыкли к нему — по крайней мере, не дрожали так, как утром. Одно из них — кажется, фикус — чуть заметно качнуло веткой, когда он проходил мимо. Азирафель улыбнулся. «И вам спокойной ночи». Он устроился на диване. Достал из стопки на журнальном столике старый номер «Автомобильного еженедельника» — Кроули выписывал его, наверное, с момента изобретения автомобиля, — и пролистнул несколько страниц. Там были фотографии винтажных машин, статьи о реставрации двигателей и колонка советов по уходу за антикварными авто. Он ничего не понимал в машинах, но читать было приятно — словно прикасаться к частичке Кроули, к его увлечениям, к его миру. Глаза начали слипаться. Он отложил журнал, укрылся клетчатым пледом, что отыскал, — и закрыл глаза. Где-то за стеной тикали часы. Где-то далеко шумел Лондон. Где-то ещё дальше — Кроули — и Азирафель знал, что они встретятся. Он не знал, когда. Но знал, что встретятся. С этой мыслью он и уснул — на диване, под пледом, в окружении растений, которые тихо шелестели листьями, словно перешёптываясь о том, что завтра будет новый день. И в этом новом дне, возможно, всё изменится.