Сопряжение

Ты не можешь думать ни о чем, ни о ком другом. В каждом мозгоеде, повстречавшемся вам на пути, тебе отчаянно хочется узнать того, кто впервые подселил в ваши головы паразитов. Ваша встреча пусть и была непродолжительной, да и приятной ее, прямо скажем, тоже не назовешь, оставила неизгладимое, горько-сладкое послевкусие, таинственную недосказанность, неповторимое ощущение странного единения. Каким-то неведомым образом существо перед тобой за считанные мгновения отличилось устрашающей сознательностью, возможно даже индивидуальностью, а проявление подобных качеств в естественной среде обитания особенно глубоко надломило твое представление о свежевателях разума как о виде бездумном, бездушном, поглощенном исключительно идеей безграничной экспансии. Все это противно и противоестественно, и, конечно, в необычных желаниях повинен подсаженный вам паразит. Неясно только, с какой целью тебе искать чудовище? Убедиться, что убьешь его своими руками? А может иметь одну лишь призрачную возможность взглянуть на него еще раз?.. Погибших при столкновении, разбросанных по округе иллитидов ты каждого осматриваешь дважды. В местах, где пожары уже стихли, старательно расчищаешь завалы из плоти, пыли и не остывшего камня — вопреки множественным протестам очнувшейся Шэдоухарт. Вы за малым не бьетесь насмерть, когда она признает в твоих руках знакомую вещь. Вещь, еще совсем недавно бывшую в ее — Шэдоухарт — распоряжении. Важность предмета сообщается тебе почти инстинктивно: в низком монотонном гудении, в горящих символах на гранях, в странном шевелении чего-то живого внутри. Ты настаиваешь, и кое-как шипастый многоугольник оседает в твоем кармане. Хоть вы и условились впредь путешествовать вместе, ее неудовольствие твоим промедлением находит крайнюю форму выражения. — Дай мне немного времени. Мог выжить кто-то еще, — ты откидываешь вбок надорванную позвонковую пластину. С липким шлепком она пружинит об землю: грязно-серая губчатая материя, измазанная в остатках того, что совсем недавно текло по венам наутилоида. В протянутые руки оседает пепел. — Кого именно мы тут пытаемся спасти? Немедленно оставь этих тварей! Нужно спасаться самим, не то тоже окажемся под завалами! Я не собираюсь здесь умирать! Низкий, пробирающий гул разносится по округе. И дело тут больше не в паразитах: то дрожит и воет над головами несущая конструкция. Головной гребень накренился, мышечные подпорки пожрал пламень. Это место вот-вот обрушится. Из-под сдвинутого мусора, наконец, проглядывает распластанное тело. Стоя на коленях — в пыли, крови и копоти, опасливо тянешься проверить... что, пульс? Ты даже не знаешь, возможно ли отыскать в мозгоеде такую символическую вещь, как биение сердца. Существо никак не реагирует: подсохшая кожа бледнеет на свету, под пальцами проминается, и недвижимый, мертвенный холод неприятно ползет по рукам. Окончательно разуверившись, ты бережно выпускаешь безвольное запястье — внизу широким пятном растекается переливчатая субстанция. Это не он. Это не он. То одежды скромнее, то голова не такая. Оживленного заклятьем в лагере гоблинов ты допрашиваешь с исключительным пристрастием. Ты даже ловишь себя на безотчетном страхе — но, к счастью, как и в прочие разы, снова не находишь подтверждения. Не мог же он испариться? Или все-таки мог — скажем, буквально?.. Вспоминая катастрофическое крушение, приходится признать, что какие-то останки вполне могло разметать на молекулы, и нет смысла окучивать территорию, не имея на то веских причин. Ты думаешь, почему еще существуешь. Почему тебя и еще нескольких выживших не распылило вместе с обломками корабля. Какая высшая, не назвавшая себя сила уберегла вас от смерти, а главное — зачем? "Только не смей умирать без меня", угрожаешь ты мыслеобразу существа, встреченному всего раз в жизни, а найденный артефакт ощутимо дергается в кармане... или так тебе чудится. Помнят ли они — как помнишь ты, кто повинен во всех злоключениях? Догадываются ли, кого так отчаянно ищешь? Знают ли, что это одно и то же существо? Тебе никогда не приходилось замечать в себе этих наклонностей — отчасти потому, что встречи с поработителями гитьянки обыкновенно происходили только на страницах книг, а книг, особенно с картинками, у тебя было много. И мастеритые балдурские художники изображали их как нельзя более уместно: в виде абсолютного неисправимого зла, коим они, без сомнения, в сути своей и являются. Изменчивая, переливчатая, исходящая слизью фиолетовая кожа, непропорционально большие, нарывами вспухшие головы, длинные — в половину от огромного роста щупальца, но далеко не настолько же длинные, как облегающие их тело живые одежды, какие они отращивают себе при рождении. А рождаются, множатся иллитиды — как вам предстоит вот-вот убедиться на собственном опыте — из личинок, насильно подселяя свое пускающее корни отродье в головы ни в чем не повинных гуманоидов. И отдельного упоминания достойны, несомненно, их монструозные, обезображенные образом жизни лица. Горящие желтым слепые глаза, неуемный голод во взгляде, сокрытая в щупальцах пасть, что размежается лишь затем, чтобы кошмарным давлением в труху размолоть захваченный щупальцем череп, а после выесть оттуда еще теплое содержимое. Первозданный хаос — только упорядоченный, сведенный к нечеловеческому расчету, управляемый одним-единственным чудовищно властным разумом. Их боятся, их презирают, об их существовании не принято упоминать вслух. Но возжелать еще одной встречи? Встречи, которую вполне можно не пережить? Надеяться снова скользить взглядом, мысленно превознося неземные черты? Грезить возможностью записать, зарисовать этот опыт, навсегда отложить в памяти. В каком-то диком смятении рассудка ты отчаянно лжешь себе, подменяешь факты, до последнего все отрицаешь, но от распознанного самообмана спокойнее не становится. Рефлексия, похоже, вообще до добра не доводит. "Этого не происходит. Это не то, что чувствую я, но то, что внушает мне паразит. Симпатия. Податливость. Готовность добровольно вложить голову в щупальца", — почти криком заклинаешь ты себя, как будто резкие слова способны изменить устоявшееся уже восприятие. "Нужно избавиться от него как можно скорее и все пройдет. Забудется. Все будет как раньше". Как раньше, когда голова была на пару-тройку грамм легче, а мысли не уходили в сторону вопроса об этичности межвидовых отношений. Какое-то время вы бродите по округе, и выживших зараженных находится все больше. Ваши личинки мгновенно делятся воспоминаниями, и, ужиная у огня под бескрайним звездным небом, вы совместными усилиями восстанавливаете картину произошедшего. Ни у кого из них, однако, не оказывается нужной или хоть сколько-нибудь полезной тебе информации. Память обрывочна и искажена паразитами настолько, что, даже выложив куски на общее полотно, в дополненном образе не обрисовывается и намека на то, как же все-таки сложилась судьба того свежевателя разума. Отвоеванный артефакт — кусочек черненого металла необыкновенной остроугольной, даже кусачей огранки, ты неизменно держишь под рукой. Ночами под подушкой — на случай, если кое-кому все же приспичит вернуть его нечестным путем. Зачем-то берешь с собой всегда и везде, не имея и отдаленного представления о его применении. Все, что тебе доподлинно известно, это его осязаемая важность. Охраняешь, оберегаешь. Правда, излишней заботе все никак не выходит подыскать подходящую причину, которая, для разнообразия, не состояла бы из бесплотных, ничем не подтверждаемых догадок. Впрочем, чем дальше вы движетесь в поисках лекарства, чем упорнее тянете нить из клубка неизвестности, тем очевиднее проступает твоя интуитивная правота. Одно радует: никто не задает вопросов — не то из вежливости, не то из отсутствия интереса как такового. Твои пространные предлоги покинуть лагерь давным-давно исчерпали себя. Когда вам случается останавливаться у водоемов, ты подрываешься с места с особенным рвением. Дойдя до воды, плывешь, теснее прижимая артефакт к груди, а острые углы непреднамеренно вонзаются в кожу — в конце концов, это ты излишне усердствуешь, но боль тебя не отвращает. Перехватив поудобнее, набираешь в легкие побольше воздуха, чтобы целиком опуститься под воду и завороженно любоваться ярким, изменчивым сиянием, и как загадочно преломляет его водная толща. В подзатянувшихся странствиях ты понемногу узнаешь тех, с кем приходится делить пищу и кров. Шэдоухарт не свойственна инициатива, но молчаливый, неумело скрываемый интерес улавливается за версту. Твоя бессменная воительница и правая рука Лаэ'зель, предлагает себя с такой отчаянной, напускной самоуверенностью, что тебе на секунду становится ее жаль. Астарион не устает раздражать тебя наглостью, заявляя непрошенную близость в обмен на защиту. Гейл быстро отходит, и ты снова находишь его очаровательным в своем простодушном спокойствии, особенно на общем фоне из веселого гвалта и бесконечного выяснения отношений - очаровательным, но только в качестве друга. Карлах и Уилл проявляют внимание друг к другу, и ты благодаришь судьбу за то, что тебе не приходится отказывать еще и им. Сохранять продуктивно-партнерские отношения после отказа может быть проблематично. Вы пытаетесь избавиться от паразитов. Почти все — отчаянно, но ты, трудно признаться, без должного залихватского энтузиазма. Личинка в голове ощущается инородно, будто отросшая внезапно совершенно новая и не до конца повинующаяся тебе конечность — конечность, об удобстве которой не догадываешься, пока не испробуешь в деле. Под флагами избавления ты ведешь их вперед: навстречу неизвестности, навстречу приключениям, а, возможно, и в пасть неумолимой голодной бездне. Попытка убийственного целительства оканчивается распростертым на полу обожженным трупом. Кто-то находит отброшенную взрывом диадему. Лаэ'зель, все больше мрачнея, возится с телом: волочит следом, роняя сажу, оттаскивает в самый дальний угол, укладывает в тени. Тошнотворный, слащавый запах горелой плоти въедается в пальцы. Шэдоухарт сосредоточенно поддерживает поле немоты, заглушая все сопутствующие и весьма компрометирующие шумы. Чтобы не пришлось проверять, враждебно ли к вам окружение, Гейл готовится проделать запасной выход в стене, где, как вы знаете, пролегает естественная пещера.        Одну действительно ценную жизнь перед уходом ты все-таки решаешь сохранить. Ты сходу подмечаешь инородный предмет, едва нога переступает порог: сознательно ища взглядом либо, напротив, из чистой наблюдательности. Пользуясь всеобщей занятостью, ты незаметно для всех хватаешь со стола до краев наполненную бутыль. Ослабленный паразит внутри пребывает в неясном стазисе: выжидает своего часа, готовится раскрыть миру спрятанный в крохотном теле потенциал. Его, следуя найденным записям, поместили туда в надежде провести отложенное исследование, хирургически рассечь существо на части, разобрать на органы и подсистемы в неотесанных и грубых попытках докопаться до истины. Необъяснимая злоба налетом оседает в мускулах, заставляет готовиться к бою, которого не предвидится. Ты трепетно укрываешь сосуд в складках мантии. Что это было? Забота? Желание защитить? Стремление в будущем каким-то образом воспользоваться его могуществом? Мотивы туманны даже для их обладателя. — Вместо помощи — быстрая смерть. Хм. Стоило ожидать, — Гейл кажется чересчур серьезным, угрюмым, задумчивым. — Она хотела нас убить... Что ж! Не она первая, не она последняя. Но, да, ей следовало хотя бы попытаться помочь, не предлагать сходу травиться всем вместе, — Шэдоухарт с отвращением поглядывает на изумрудную склянку в его руках. Яд виверны это столь желанное, но несколько ультимативное решение проблемы. — Вы ее слышали, — он крепче сжимает пальцы, и стекло неприятно скрипит, — Может статься, лекарства и вовсе не существует. "Потому что это не болезнь. Симбиотическая жизнь — не отнимающая, но обустраивающая под собственные нужды, ассимилирующая. Жизнь неизлечима. Жизнь, свившая обиталище внутри жизни, неизлечима вдвойне". Ты тихо радуешься, что далеко не каждая твоя мысль достигает личинок союзников. Навалившейся тяжестью многогранник под одеждой напоминает о своем присутствии. — Цк-ва! Только исстик не увидит разницы. Она действительно пыталась помочь. Лучше принять быстрое избавление, чем пережить агонию превращения. Мой народ с незапамятных времен боролся с г'хайской заразой, и очевидно преуспел. Лекарство существует, нам только нужно успеть до него добраться. — Сейчас и впредь нам всем следует прикусить языки и не разбрасываться подробностями относительно нашего недуга, иначе следующая такая попытка может стать и последней, — ты обыденным жестом сдвигаешь складки ткани поверх проступивших округлостей. — Рассказать о нем придется, если хотим получить помочь в яслях И'ллек. Никто кроме нас не знает, как вытащить паразита, — соглашается Лаэ'зель. — Так что хватит попусту тратить драгоценное время! Идем в ясли немедленно. Мы в пути уже достаточно дней, еще немного и начнет трескаться кожа. — Не хочется признавать, но гит права. Щупальца мне не пойдут, так что придется нам в самом деле поторапливаться, — с напускной беззаботностью вздыхает Шэдоухарт. Губы кривит снисходительная ухмылка. Она боится. Никакая телепатическая личинка не понадобится, чтобы вычленить явственный страх. — А тебя, жрица Шар, они даже украсят, — отплевывается Лаэ'зель, отряхивая почерневшие ладони. Новый черный на коже странно подходит к полосам на шее и под глазами, дополняет боевой выкрас. Под острые ногти забились обугленные чешуйки. — В пустой голове до сих пор не прибавилось понимания. В комнате виснет убийственное молчание. То, чего не смогла добиться целительница Нетти, еще может случиться прямо сейчас. — Ну-ка, все, возьмите себя в руки, пора нам двигаться дальше. Гейл, оставь себе яд. Пригодится, на всякий случай. Что там с проходом, расчищен? Сейчас сдвинем обломки. Фиолетовое сияние окутывает пальцы, когда один за другим ты откидываешь с дороги крошащиеся куски. Бесценные барельефы испорчены безнадежно, но лучше выбраться так, чем простилать дорогу наверх еще большим количеством тел. Заклинание перышка помогает не чувствовать меры веса — нематериальный же, образный груз, всегда оставляется при тебе. Ты, как и прежде, кажешься хрупким оплотом миротворчества, хотя все внутри болит и сводит выжидательным напряжением. Природа этой боли, однако, носит отнюдь не физический характер, а в лагере не находится решительно ничего, что могло бы ее усмирить.

***

Впотьмах, с одним лишь светом луны в проводниках, оставив спящих товарищей далеко позади, ты бесцельно бредешь вдоль реки. На тебе легкая одежда для сна, свободные разрезы без заминки впускают на кожу прохладу ночи и сырость песка, точеная ручьем галька щекочет стопы. Дальше, еще дальше, огибая залесок, минуя поле, уйти прочь от ослепших глаз и застывших суждений. После очередного затяжного дня дорога вниз по течению отнимает последние силы, но другой возможности побыть в одиночестве до завтра не представится. О том, на что ты сегодня решишься, узнать не должен никто. — Как мне это сделать? — руки с колбой отчего-то подрагивают. Паразит в мутном растворе реагирует на присутствие: впервые за все время подает признаки жизни. Он дергается, расправляя сомкнутое в кольце тело, затем подплывает к стеклу, припадает пластом. Сквозь полуматовую поверхность видно, как в нетерпении сжимаются и разжимаются окружности его мышц. Тебе почти хочется исполнить ответное приветствие. Ты представляешь паразита ледяным и склизким, настойчиво раздвигающим смеженные инстинктом веки, вползающим куда-то вовнутрь, наседающим на стенки, проникающим в глазницу: пугающе, больно, чужеродно. Вопреки кричащему во весь опор инстинкту самосохранения, тебе почти хочется впустить его в себя. — Паразит сам знает, как, тебе нужно лишь проявить немного доверия. Расслабь тело, отпусти разум. Позволь себе довериться. Шум беглой воды заглушает даже мысли, но этот бесплотный голос, должно быть, укрывается гораздо глубже. Обманчивый, сладкоречивый голос извне, которому не должно и не может быть оказано и толики искреннего доверия. То, каким настойчивым и осведомленным гость из снов показал себя в вопросах избрания пути, неизбежно наводит на подозрение, что известно ему несоизмеримо больше, чем он стремится показать. Страх толкает вперед, толкает навстречу друг к другу, заставляет сплотиться за имением общего врага. Ваш хрупкий союз скреплен отнюдь не доверием, но взаимным и выжидательным опасением. Тогда почему же? С тяжелым сердцем ты исполняешь наказ: устойчивее становишься на крупную гальку, кладешь руку на крышку. Паразит сразу приходит в движение, подтягивается выше. С липким бульканьем выползает наружу, где ты с готовностью подсаживаешь его на палец, а емкость с бесполезной теперь жидкостью отбрасываешь на землю. Смолкает в кустах беспокойная трель цикады. — Теперь поднеси ближе, позволь проложить путь внутрь. Тебя коснется его могущество. Могущество никому не дается задаром. Что заплатишь, чем пожертвуешь? Во рту делается сухо от напряжения. Ты в нерешительности перемежаешь дезориентированное существо между пальцами. Как это будет? Снова проникновение через слизистую? Кажется, сжимающая боль в глазу не утихла еще с прошлого раза. Или быть может паразит проберется в мозг, следуя по ушному или того хуже — дыхательному каналу? Каждый из вариантов закономерно вызывает болезненные ассоциации, а следом приходит и отторжение. Ладонь зависает в опасной близости от лица. Ты, слепо щурясь, внимательно осматриваешь беспокойное существо: лунный свет слабо выхватывает сплюснутую конусом форму, незаметную почти голову и панцирное брюшко, срощенные воедино, и даже немного, пусть и искаженно, дает представление о фиолетово-розово-серой окраске. Короткие волоски прокалывают кожу, когда ты слегка приминаешь его пальцем. Паразит в руке оказывается на удивление теплым, мягким, и даже без преувеличения приятным на ощупь. Тебя одолевает двоякое чувство. Ты склоняешься еще ближе. Близко настолько, чтобы выдохнуть в него горячий воздух. Надолго прильнуть к нему губами. Ощутить под наслоением роговиц пульсацию крови. Вздрогнуть от слабого, частого, дерганого, сотрясающего хрупкое тело дыхания. Паразит замирает, и невозможно однозначно сказать, напуган он или, напротив, заинтригован. Совсем не ожидая подобной дерзости, ты зачем-то медленно вытягиваешь язык. Подвигаешь, предлагаешь, чтобы паразит мог устроить себя на нем. Однако он, будто не замечая, не торопится менять позицию. Тогда ты, немного осмелев, упираешь язык в основание, и одним длинным, давящим касанием проводишь мокрую линию от головы вдоль шершавого, рубцеватого брюшка — позволяешь себя распробовать. Остатки влаги из колбы вяжут и кисловатые на вкус, похоже на какой-то консервирующий состав. Словно очнувшись ото сна, паразит приподнимается, наощупь тянется следом, не позволяя отстраниться, и у самого уха звучно трещат желваки. Все-таки заинтригован. Еще никогда тебе не приходилось доказывать иллитидской личинке свою состоятельность. В творящемся безобразии неуловимо проскальзывает нечто поистине неописуемое - почти трансцендентное. — Да... так тоже получится, — волнительный выдох. Подсбившееся дыхание выдает смутный интерес, истинный смысл которого тебе все никак не удается ухватить. Ты заново подставляешь язык, и на сей раз паразиту приглашение не требуется: он складчато движется навстречу, вползает на кончик, подтягивая остаток тела. Крохотные зубцы задевают, царапают чувствительные рецепторы, провоцируя сокращение и судороги мышцы, когда существо поочередно перебирает конечностями, продвигаясь прямиком в горло. Губы смыкаются, и, навсегда отрезая себе путь к отступлению, ты окончательно запечатываешь их давлением ладони. Пребывая в сокровенном ужасе от происходящего, с прижатой ко рту рукой ты замираешь, забыв, как вдыхать, ожидая боли, ожидая неприятия. Ты знаешь — скорее помнишь, что это "оно": в черепе нарастает вытесняющее давление, и к ощущению постепенно примешивается оглушающий звон, гротескная какофония из шепота, щелчков и тонкой мышечной свирели, и все исторгаемое живым существом навылет прошибает перепонки. Хватаясь в припадке за голову, пытаешься заткнуть уши, не слушать подвижные голоса и двоящие ими надрывные глотки. Голоса, вещающие тебе на неизвестном, стрекочущем языке коллективного разума иллитидов — недоступном и древнем, как нераскрытая истина сотворения мира. Скоро ты понимаешь, что настойчивая мелодия плоти не проистекает откуда-то снаружи, а потому заглушить ее внешним воздействием оказывается невозможно. Ты исступленно, рывком ниспадаешь на колени, оседаешь прямо в мелкую воду, а полегчавшие от ноши пальцы безотчетно давят песок. В черной реке, в мутной воде ее едва отражается сомнение, но затем проявляются и другие, куда более выдающиеся борозды. Нечто неузнаваемое, обезображенное, но неумолимо торжествующее. Какая-то часть тебя теряется безвозвратно. Это не обязательно плохо, не обязательно это и хорошо: всего-навсего односмысленная констатация происшедшей перемены. В освободившееся пространство, стремительно наращивая утраченное, объединенными усилиями хищно встраиваются две новые. Солнце восходит рано, и на поляне, где вы обосновали стоянку, его ослепляющие лучи торопливо разгоняют сумрак, заставляют искать спасения в самых дальних углах навесов и тентов. Рывком проснувшись наутро в наспех разложенной, неуютной постели, ты зябко ведешь плечами: а может, только лишь сон? И тело твое все-таки осталось там, у истоков реки, забытое в бурном течении вод, разбитое, расколотое, лишенное воли, лишенное побуждения к жизни, утратившее смысл. Нескончаемый спуск вниз, вниз по реке: с головой, обращенной к звездам, с мыслью, рвущейся навстречу неизвестности, навстречу возможности прожить в поисках еще один день. На завтрак раздают остатки вчерашнего ужина. В деревянной походной посуде вы делите приятный овощной бульон, прожаренную в костре рыбу и даже немного черствого хлеба. Гейл, когда не творит чудеса буквально, бесспорно становится волшебником и на кухне. Все это припасы, собранные с чужих грядок, выуженные с чужих карманов, изъятые с чужих трупов. Трапеза проходит в оживленном обсуждении чего-то уж совсем из ряда вон выходящего. — Это была она, готов поклясться чем угодно. Сама богиня Мистра явилась мне во сне и предложила избавление, — занятый сбором остатков, Гейл подошел слишком поздно, чтобы самолично застать непрекращающийся галдеж. Как всегда излишне артикулируя, он удручает тебя неспособностью распознать очевидный обман. — Какого рода избавление? — твои перекрещенные руки сообщают крайнюю степень неудовлетворения. — Нет, стой, не говори. О чем-то подобном за завтраком рассказывали и другие. Этой ночью к каждому приходил кто-то особенный. — Могу лишь догадываться, что этот кто-то приходил и к тебе? Мистра говорила я должен... принять свой потенциал, что бы это ни значило. Если я правильно все запомнил — а я очень старался запомнить, ведь видение быстро закончилось, с этим как-то связаны личинки иллитидов, которых мы находили в телах фанатиков Абсолют. — Гейл. Мистра еще вчера ведала магией. С чего вдруг такая разительная смена интересов? Если ей внезапно захотелось помочь, она могла предложить свое божественное магическое вмешательство, например? Что-нибудь более или менее от нее зависящее. Но предлагать ускорить наше и без того безрадостное превращение в кальмаров? — Я... я не знаю? Может быть, — он ненадолго умолкает. Щурится, в задумчивости прикладывает пальцы к губам. — Я размышлял примерно так же, и чем больше думал, тем упорнее сомнение все никак не шло с головы. Я знаю... знал Мистру достаточно близко, но все равно не прощупал подвоха. Наверно, мне просто хотелось верить, что это она. В наших мозгах ведь уже сидит по одному паразиту, так? Пожалуй, не стоит упрощать ему задачу и приводить больше друзей. Больше паразитов, больший объем поглощаемой ткани, большее ускорение цереморфозу... А мы ведь еще не выяснили, сколько нам на самом деле осталось ходить... ну, собой. — Все эти образы, все эти красочные иллюзии не более, чем плохо укрытая ложь. Кто-то успешно порылся в твоей памяти, выудил оттуда дорогой сердцу образ и теперь использует его в качестве рычага давления. Возможно, это и есть тлетворное воздействие паразита. То, как он изменяет нас, влияет на принятие решений. Как бы там ни было, скажу тебе то же, что и остальным: не позволяй личинке одержать верх. Сопротивляйся, пока мы ищем лекарство. И тем более не думай о том, чтобы начать использовать способности. Паразит в голове язвительно напоминает о своем присутствии: извивается резче, вгрызается хищнее. Незримое, но прекрасно осязаемое натяжение теперь заполняет каждую когда-то свободную клетку черепа, меняет каждую мысль, лучом преломляет сквозь призму собственных устремлений. Сознание существа естественным образом заполняет твое, как твое заполняет его. Совсем скоро его намерение приходит ясным как день: существо, спешно перенимая повадки носителя, желает подчинять, властвовать. Тебе безмерно любопытно, во что еще удастся развить эту неукротимую повелительность. Вы приходите к обоюдному взаимовыгодному согласию не произнеся ни слова, и мускул не движется на лице.

***

— Значит, ты предпочитаешь не следовать собственным советам. Гость из сна неспеша усаживается рядом. Глаза блестят чуть выразительнее обычного, но ты стараешься этого больше не замечать. Фраза, произнесенная легким, благоговейным, но вместе с тем назидательным, покровительствующим тоном. С украшающей полуулыбкой на губах. Складная речь, собранная манера держаться, багровый подклад и узорные росчерки в золоте — все это в нем сообщает тебе благодетельность. Внушается всеми силами. Никакого противоборства сегодня не намечается, но, возможно, с минуты на минуту приладится избитое суждение нравов. — По всей видимости, я говорю им то, что они хотят услышать. Что подсознательно ожидают услышать. А подсознательное, как ты знаешь, у нас теперь довольно... общее. Нащупать желаемое в единой каше из страхов, надежд и идеалов совсем непросто, но, к счастью, никакое углубленное вмешательство не требуется, когда дело касается ненависти. Эта наша "связь" позволяет многое, хотя такого прямого единения, как... — ты быстро осекаешься, не позволив себе окончить мысль, оставляешь ее навсегда висеть среди звезд. Вокруг вас пышным цветом кустится растительность: неизменно нежные белые лилии и густые плети расползшихся лиан. Для кусочка камня, утопленного в астральной пустоте, здесь на удивление уютно. Тебе все хочется предложить пересесть на скамью... хотя в том, чтобы сидеть в заземлении без малого плечом к плечу, тоже есть какой-то свой особый шарм. Он не спешит продолжать беседу и держит многозначительную паузу, прежде чем озвучить следующий, абсолютно точный и безошибочный, в равности первому, факт: — И, кроме прочего, не открываешь им всей правды. — Лгу ли я? Говорю, но и не убеждаюсь в собственных словах, значит, не лгу как минимум себе. Убеждаю ли окружающих в ложных принципах? Ничуть, значит, и окружающим не лгу тоже. Сон идет легче на чистую голову. Не мне тебе об этом рассказывать. — Вопреки всему, что тебе довелось увидеть, в чем самолично убедиться, ты все еще видишь во мне угрозу. И не прекращаешь укреплять в этом мнении других. Я вижу в нас долгосрочных союзников, партнеров по делу. Тех, кого сближает общая цель. Наш противник опасен в коварстве, и нет нужды делать ему одолжение, враждуя еще и между собой. Мы должны рано или поздно научиться доверять друг другу. Он не намерен выпускать тебя из сна раньше, чем окончательно удовольствуется в своем любопытстве. Знает, что вы двое можете провести здесь хоть всю ночь напролет. Как это обычно и случается. Не то, чтобы кто-то из вас был особенно против. Ты отдаешься неожиданно приятному партнерству с лихвой. Подаешь в руку кинжал, и только и ждешь, когда им воспользуются. — И все же я рад, что ты не целиком отказываешься от моей помощи, — это звучит уже мягче, поощряюще. На такие слова хочется откликнуться. Еще ничье общество из тех, с кем вы делили напасти, проблемы и трудности, не приносило тебе столь искреннего, чистого, ничем не затуманенного удовольствия. Не привносило в твою жизнь так много необоснованного чувства безопасности, баланса и равенства. Ты целенаправленно идешь наперекор любой спасительной сути, смеющей ставить под сомнение оказываемое расположение. Неразрешимость противоречия не в первый раз повергает тебя в ступор. — Пока ты напомнил... В попытках убеждения я, конечно, могу рассчитывать на природное обаяние, вот только зачем? Лаэ'зель отсечет мне голову прежде, чем я успею сказать "личинка". Боюсь, такого лидерства не каждый сумеет признать. Им важно видеть цель, каждый день без оглядки мчаться вперед. В гонке, где промедление смерти подобно, рука направляющего не может ассоциироваться с угрозой. Огромный булыжник над вами опасно близко парит в невесомости, и ты невольно переключаешь настороженное внимание. — Да, для кого-то это может стать неприятным открытием, — проплывающая мимо тень опадает на лицо, до неузнаваемости искажая бывшие возвышенными черты, а загоревшийся в глазах алый блестит невыразимо зловеще. Гость из снов задерживает на тебе немного сощуренный и очень пристальный взгляд. — И все же это был твой осознанный выбор. В первый раз паразит не затронул твои личностные качества, и тебе было вполне по силам продолжать и дальше обходиться без него. Но выбор твой был иным. — Не пойми меня неправильно, — ты усилием отводишь и без того неприлично длительный уже взгляд, чтобы зрительный контакт потерял излишнюю напряженность, — Я хочу эту силу. Хочу ощутить ее, хочу понять ее природу, хочу менять с ее помощью окружение, хочу позволить ей измениться, хочу позволить изменить себя. Это как... непрерывный танец материи, выбитый на осколках цивилизаций и выписанный в портретах ныне живущих. Надеюсь, звучит не слишком вычурно, это стремление тяжело объяснить словами. — Не стоит испытывать из-за него неудобство. Есть вещи, которые немыслимо объяснить при помощи одних лишь слов, — он делает указательный жест рукой в перчатке: ниже, в сторону обрыва, где в отдалении среди останков загадочно высится коронованный череп: — Высшие явления, облекаемые нами в заведомо ненадежную словесную оболочку, неизбежно утрачивают обширный смысл, ибо передача их сводится к крайне ограниченному языком набору средств. Телепатическая связь, какую вы держите при помощи паразитов, отчасти решает эту проблему. Сейчас вы можете транслировать состояния, не прибегая ни к словам, ни к жестам, ни даже к органам чувств. — Как ни странно, пока это не особенно помогает, — ты ненадолго прикрываешь глаза, и с губ невольно слетает едва слышный выдох. Когда ты открываешь их вновь, гость из снов находится чуть ближе. Он слегка отклоняет голову, и золотые волосы свободно рассыпаются на плечи. Во всем виде, ожидая пояснений, читается недоумение. Ты находишь язык его тела несколько необычным. — Я... вижу сколь велик их страх перед неизвестным, непонятным. Ты помнишь?.. Покажись я им в ту ночь, убегая от света костра с врагом наперевес, какие нелестности услышу в свой адрес? Тень, наконец, отплывает в сторону, и облик гостя утрачивает скрытую угрозу. Снова светлое, беззлобное лицо выглядит непривычно. Он по-прежнему молчит, не мигая. Тебе кажется, что сникшие бутоны лилий покачивает ветер. Зябко поежившись, ты подгибаешь поближе колени: — ...а еще, быть может, в глазах напротив, наконец, проявится отвращение. Я стану монстром, не заслуживающим доверия, не достойным сочувствия. Одним из тех, кому, не взглянув, рубят голову. В их глазах... я изменюсь навсегда.