Связанные. Распутывая узы

Северус Снейп дал им всего час на сборы. Кэтрин заметалась по номеру, скидывая в небольшую дорожную сумку свои нехитрые пожитки. Пара сарафанов, купальник, сандалии. Всё, что осталось от Виолетты Блум. Она укладывала вещи с лихорадочной аккуратностью, каждое платье сложила, каждый уголок расправила, будто пыталась продлить эти последние минуты. Ушло всего десять минут. Потрёпанный дневник, исписанный её жизнью лег сверху. Рядом с ним фиолетовая книга, «Сказки Барда Бидля», с которой всё началось. Та самая, что принесла ей надежду, а потом привела в тюрьму. Кэтрин провела пальцами по её обложке, чувствуя под подушечками бархатистую ткань и тиснёный знак Даров Смерти. Тео стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдал. Её светлые волосы, сосредоточенно наклонённая голова, тонкие пальцы, затягивающие ремешок сумки. Он смотрел так, будто хотел запомнить каждую деталь. — У нас ещё есть минимум сорок минут, — сказал он, мельком глянув на часы. Давай погуляем в последний раз по Риму. Кэтрин подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Если война в Англии затянется, мы вряд ли когда-нибудь сюда вернёмся, — закончил он её мысль. Они вышли на улицу, и Рим обнял их шумный, жаркий, пахнущий жасмином и кофе. Солнце уже не пекло, а ласково золотило крыши, спускаясь к закату. Сегодня они вели себя так, как и должны были вести себя всё это время — как жених и невеста, которые завтра уезжают домой. Тео держал её за руку, не отпуская, и Кэтрин не возражала. Они сели на скамейку напротив фонтана Треви, купили у уличного торговца два рожка: фисташковое и лимонное, и ели их, наблюдая, как вода блестит на солнце, как туристы бросают монеты, как жизнь течёт своим чередом. Они не говорили о том, что будет завтра. Не строили планов, не гадали, увидят ли друг друга в Лондоне, и кем они там станут. Сейчас только этот вечер, только Рим, только они вдвоём. Он всё время держал её руку, иногда наклонялся, вдыхал запах её волос. Касался губами её скулы почти невесомо, и каждый раз Кэтрин чувствовала, как сердце пропускает удар. Время, как назло, ускорилось. Час пробежал быстрее, чем они успели дойти до отеля. У входа, под старым платаном, где когда-то они прощались перед испытаниями, Тео остановился, взял её лицо в ладони, заглянул в эти голубые, чужие, такие родные глаза. — Прощай, Виолетта, — прошептал он. И поцеловал её. Не нежно, не осторожно, а страстно, как в последний раз, потому что, возможно, так оно и было. Кэтрин ответила, вцепившись в его рубашку, чувствуя, как печать на плече взрывается жаром, как мир сужается до губ, до дыхания, до этих секунд, которые нельзя было удержать. В отеле их ждал Северус Снейп у камина, скрестив руки на груди, с обычным непроницаемым лицом. Они попрощались с дядей Бернаром и шагнули в зеленое пламя.

***

Они вывалились из камина в полумрак, и первое, что почувствовала Кэтрин, запах старого дерева, пыли и чего-то невыразимо родного. Хогвартс. Она узнала бы этот воздух где угодно, даже после года в Италии, даже с чужим лицом. Кабинет директора был погружён в тяжёлые сумерки, шторы задёрнуты, лишь несколько свечей мерцали на столе, отбрасывая дрожащие тени на стены. Портреты бывших директоров зашевелились, зашушукались, с интересом разглядывая незнакомку в белом платье с дорожной сумкой через плечо. «Кто это?» — прошелестел чей-то голос. «Не припоминаю такую ученицу», — добавил другой. Только один портрет молчал и улыбался — Альбус Дамблдор. Он сидел в своей позолоченной раме, сложив длинные пальцы домиком, и его голубые глаза, такие живые, такие проницательные, смотрели на Кэтрин с мягкой, чуть печальной добротой. Казалось, он всё знал. Как всегда. Северус Снейп вышел из тени, отряхивая мантию от каминной пыли. Его лицо было напряжённым, глаза чёрными и глубокими, как бездонные колодцы. — Слушайте внимательно, — сказал он без предисловий. — Война не закончена. Волан-де-Морт контролирует Министерство и почти всю магическую Британию. Хогвартс — не исключение. Пожиратели Смерти приходят и уходят, как к себе домой. Я вынужден играть свою роль, чтобы сохранить школу и хотя бы часть учеников в безопасности. Он перевёл взгляд на Кэтрин, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на предостережение. — Менять внешность сейчас опасно. Ваше лицо, мисс Поттер, — он выделил фамилию, — не должно быть узнано. Даже здесь. Вы останетесь Виолеттой Блум до тех пор, пока я не скажу иначе. Никто — слышите, никто — не должен знать, кто вы на самом деле. Это вопрос жизни и смерти. Кэтрин кивнула, сжимая в ладони палочку. — Теперь — вам нужно укрытие. — Снейп сунул руку в карман мантии и извлёк маленький клочок пергамента. — Дом, который вы знаете. Который принадлежит вам по праву. Он вложил пергамент в её руку, и Кэтрин развернула его. Знакомый адрес: площадь Гриммо, 12. Сердце пропустило удар. Дом Сириуса. Дом, который она и Гарри унаследовали после смерти крёстного. Там, в старых стенах, ещё жили эхо прошлого — фотографии, книги, запах собачьей шерсти и свободы, которую Сириус так и не обрёл до конца. — Трансгрессируйте туда немедленно, — приказал Снейп. — В доме надёжные защитные чары, никто не войдёт без приглашения. Я свяжусь с вами, когда появятся новости. А пока — залечь на дно и не высовываться. Тео, всё это время стоявший молча, взял Кэтрин за руку. Его пальцы были тёплыми, уверенными. — Спасибо, профессор, — сказала она, и в этих двух словах было больше, чем благодарность. За всё: за зелье, за испытания, за спасение, за то, что он, рискуя жизнью, продолжал верить в неё. Снейп коротко кивнул не позволяя себе лишних эмоций. Но его глаза, когда он смотрел на неё, были мягче обычного. Кэтрин сжала руку Тео. Мир сжался, закружился в тумане трансгрессии — и Хогвартс исчез. Они появились на тёмной, мокрой от недавнего дождя улице. Площадь Гриммо, 12, скрытая от магловских глаз древней магией, проступала между домами, как призрак. Кэтрин подошла к тяжёлой чёрной двери, коснулась ладонью холодного металла и дверь со скрипом отворилась, впуская их внутрь. Запах дома Сириуса ударил в нос, пыльный, сладковатый, с нотками старого пергамента и табака. Кэтрин огляделась и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Это место было частью её прошлого, частью Гарри, частью всего, что она оставила, чтобы выжить. Тео закрыл дверь, задвинул тяжёлый засов. — Здесь мы будем в безопасности, — сказал он тихо. Кэтрин кивнула, всё ещё не веря, что они дома. Не в Риме, не в Италии, а здесь, в Лондоне, на улице, где когда-то прятался Орден Феникса. Здесь когда-то она была по-настоящему счастлива. Кикимера в доме не было. Кэтрин позвала его тихо, потом громче, в ответ только эхо, пробежавшее по тёмным коридорам, и скрип половиц под ногами. Она не знала о его судьбе. Может быть, Гарри отпустил эльфа на свободу, как когда-то мечтал. Может быть, Кикимер служил теперь в Хогвартсе, среди пыльных кухонь и огромных котлов. А может, его не стало, как и многих других. Кэтрин не хотелось думать об этом. Она поднялась по лестнице, помня каждую скрипучую ступеньку. В этой комнате она жила после того, как Гарри применил Патронуса, защищая Дадли от дементоров. В ожидании суда, в атмосфере страха и неопределённости. Теперь комната была пуста. Кровать застелена серым покрывалом, на столе слой пыли, занавески застыли, как окаменевшие. Кэтрин провела пальцем по подоконнику, оставляя полосу на толстом налёте времени. Внизу Тео зажигал свечи один за другим, и тусклый свет разгонял мрак по всем углам. Дом оживал, но оживал медленно, неохотно, как старик после долгой болезни. Она спустилась на кухню. Холодильник был пуст, только запах сырости и забытая банка с горчицей на дверце. Кэтрин провела рукой по шершавому дереву обеденного стола за которым два года назад, на Рождество, сидела вся семья Уизли, и Сириус, ещё живой, смеялся над шутками Фреда и Джорджа, а Молли раскладывала пудинг по тарелкам. Тогда, на мгновение, у Кэтрин было всё: семья, дом, будущее. Теперь от того Рождества осталась только пыль на столе и боль в сердце. Она вспомнила Фреда, как он целовал ее и как прижимал к себе, когда еще не было мыслей о Пожирателях. — А вдруг мне придётся провести всю жизнь в теле Виолетты? — усмехнулась она, сама не зная, шутит или нет. Тео, протиравший стойку влажной тряпкой, поднял голову и улыбнулся. — Может быть, это не самое плохое, — сказал он. — Виолетта прожила год. Они сели друг напротив друга за тот самый стол, и впервые за долгое время без страха заговорили о том, что скрывали в себе все эти месяцы. — Ты не любишь Кэтрин, — сказала она тихо, глядя в его карие глаза, которые сейчас казались почти чёрными в свете свечей. — Ты влюблён в Виолетту. А Виолетта скоро исчезнет. Тео долго молчал, вертя в пальцах вилку. — Кэтрин стала моим другом, — наконец ответил он. — Настоящим другом. Но Виолетта… — он запнулся, подбирая слова, — Виолетта стала моей первой искренней влюблённостью. Не потому, что была красивой или смелой. А потому что она смеялась над моими шутками, бросалась едкостью, когда я напивался, и плакала у меня на плече, когда думала, что я сплю. — Он поднял глаза, и в них стояла такая нежность, что у Кэтрин перехватило дыхание. — Когда ты снова станешь собой — зелёные глаза, каштановые волосы, — мы, скорее всего, не будем вместе. Потому что я буду помнить Виолетту. И ты будешь помнить Драко. А Кэтрин и Тео… они враги. Кэтрин опустила взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Тогда давай хотя бы это время побудем Виолеттой и Тео, — прошептала она. Он кивнул. Она сказала, что знает эту улицу и сходит за едой. Тео хотел пойти с ней, но она настояла, нужно, чтобы кто-то привёл дом в порядок. И потом, ей хотелось побыть одной, обдумать всё, привыкнуть к мысли, что война теперь не за горизонтом, а прямо за порогом. Кэтрин вышла на пасмурную лондонскую улицу, и первое, что она почувствовала холод. Не тот средиземноморский, мягкий, с нотами соли и жасмина, а пронизывающий, сырой, с запахом угля и мокрого асфальта. Она застегнула лёгкую куртку, которую нашла в комнате Сириуса и пошла к магазину. И вдруг она осознала: печать исчезла. То место на правом плече, где много месяцев пульсировала связь с Тео, теперь было пустым. Ни тепла, ни тревоги, ни даже привычного фонового гула. Тишина. Кэтрин замерла посреди тротуара, прижав ладонь к плечу, и почувствовала, как внутри разливается странная пустота. Она привыкла к нему, к его эмоциям, которые перетекали в неё. И от этого стало не легче, а тоскливее, как будто лишили части себя. Она прошлась по длинной улице, нашла небольшой круглосуточный магазин, такой же серый, как и всё вокруг, и купила яйца, хлеб, молоко, немного овощей. На первое время хватит. Стоя в очереди, она краем глаза заметила движение за витриной — мужчина в чёрной одежде, невысокий, с бледным лицом, смотрел прямо на неё. Когда Кэтрин вышла из магазина, он двинулся следом. Держал дистанцию, не приближался, но и не отставал. Сердце забилось быстрее. Кэтрин свернула в переулок, потом в другой, сделала крюк, снова свернула и наконец, услышав шаги за спиной, юркнула в узкий проход между домами. Мужчина прошёл мимо, не заметив. Кэтрин выждала ещё минуту и быстрым шагом, почти бегом, добралась до двери дома номер двенадцать, проскользнула внутрь, захлопнула за собой тяжёлую створку. — Ты долго, — сказал он, не оборачиваясь, протирая поверхность стола. — Я уже начал волноваться. Кэтрин прислонилась к косяку, чувствуя, как колотится сердце. — За мной следили. Мужчина в чёрном. Пожиратель? Не знаю. Я спряталась, он потерял меня. Тео замер. — Они могли почувствовать меня. Мою метку. — Он коснулся левого предплечья, где под тканью рубашки скрывалась чёрная змея. — Если Волдеморт узнает, что я вернулся в Лондон… или, хуже, что ты вернулась… — Он не узнает, — твёрдо сказала Кэтрин. — Мы будем осторожны. Не будем выходить вместе, никто не знает, кто я. Кэтрин подошла к нему, положила руки на плечи. — И если нас найдут, мы придумаем новый план. Как всегда. Тео выдохнул, накрыл её ладони своими. — Как всегда, — эхом повторил он. В этом доме, полном воспоминаний, было страшно спать поодиночке. Старые половицы скрипели сами по себе, портреты шушукались за закрытыми дверями, а в камине иногда вспыхивал огонь без чьей-либо помощи, будто дом, как живое существо, переживал своё одиночество. Кэтрин помнила, как здесь бродил Сириус, как эхо его шагов разносилось по коридорам. Теперь эти шаги принадлежали им двоим. Они ложились вместе. Сначала случайно — уставали, падали на кровать в комнате Кэтрин и уже не вставали до утра. Потом осознанно. Ей было спокойнее, когда его рука лежала на её талии, когда его дыхание смешивалось с её, когда тишину нарушал только стук двух сердец, не связанных больше печатью, но бьющихся в унисон. Изредка Кэтрин выходила на улицу, купить хлеба, молока, газету. Всё тем же быстрым шагом, опустив голову, не глядя по сторонам. Того мужчину в чёрном она больше не видела, и страх понемногу отпускал, уступая место тоскливой, тянущей скуке. Прошла неделя. Вторая. Вести от Северуса не приходили. Ни совы, ни патронуса, ни даже тихого треска каминной сети. Они были отрезаны от мира, как на необитаемом острове, только вместо океана вокруг старые стены и запах пыли. Всё, что они делали, переплеталось в бесконечный, однообразный круг: читали старые книги из библиотеки Сириуса, где на полях остались пометки его быстрым, нервным почерком. Кэтрин практиковала древнюю магию, Тео смотрел, иногда просил показать что-то новое, и она показывала сгустки тёмного света, мерцающие, как живые. Убирались в доме, драили полы, выбивали ковры, натирали серебряные подсвечники до блеска. Это было почти медитативно, погружаться в рутину, чтобы не думать о том, что будет завтра. А ещё — занимались любовью. А потом они снова убирались. Стирали простыни, мыли посуду, проветривали комнаты. Будто пытались вычистить из этого дома не только пыль, но и собственное отчаяние. Иногда, посреди ночи, Кэтрин просыпалась от того, что ей снился Драко, живой, улыбающийся, протягивающий руку. Она плакала тихо, чтобы не разбудить Тео. Но он просыпался, чувствовал, хотя печать больше не работала. Обнимал, прижимал к себе, шептал: «Всё будет хорошо». И она верила. Потому что верить больше было не во что. Когда сидеть в доме стало невыносимо, стены давили, время превратилось в вязкую патоку, а каждый скрип половиц казался предвестником беды, Кэтрин предложила Тео сходить в театр. — Я видела его, когда ходила в магазин. Небольшое здание, афиши, огни. Там ставят пьесу. Про любовь, кажется, — сказала она, стараясь говорить как можно беззаботнее. Тео отложил книгу, нахмурился. Его лицо, которое за эти недели стало почти родным, сейчас выражало неподдельную тревогу. — Северус приказал сидеть дома. Не высовываться. Пока он не подаст сигнал, мы даже нос не должны показывать на улицу. Кэтрин подошла к нему, села на колени, обвив руками его шею. Она почувствовала, как его тело напряглось, каждая мышца превратилась в камень, дыхание сбилось. Но она не отстранилась, наоборот, прижалась ближе, шепнула в самое ухо: — Один вечер, Тео. Мы будем в толпе, никто не узнает. Я надену то красное платье — помнишь? Ты подарил его на день рождения. Ты — свой чёрный костюм. Мы будем просто парой, идущей в театр. Никто не смотрит на влюблённых. Она говорила тихо, почти мурлыча, и чувствовала, как его сопротивление тает медленно, но верно. — Ты уверена? — выдохнул он, всё ещё сомневаясь. — Абсолютно. Нам нужно проветриться. Иначе мы сойдём с ума здесь, среди этих стен. Он сдался. Нехотя, с последним вздохом неодобрения, но сдался. Они нарядились. Кэтрин достала из сумки то самое алое платье — шёлк, струящийся, с открытой спиной и вырезом на бедре. Она надела его, чувствуя, как ткань скользит по телу, как воспоминания о том дне в Риме накрывают тёплой волной. Тео облачился в чёрный костюм. На улице их встретил удивительно тёплый вечер — лондонское небо расчистилось, и последние лучи солнца золотили мостовые. Кэтрин взяла Тео под руку, и они медленно пошли по знакомой улице, стараясь не думать о том, что в любую секунду может случиться что-то непоправимое. Но ничего не случалось. Люди шли мимо, не глядя, машины сигналили в пробках, и жизнь казалась почти нормальной. Театр оказался маленьким, уютным, с красными бархатными креслами и позолоченной лепниной. Они взяли билеты в партер, прошли в зал, где зажигались люстры, и сели рядом, в среднем ряду, где их не сразу заметить. — Никогда не думал, что магловский театр может быть настолько… живым, — сказал Тео, когда они вышли на вечернюю улицу. В его голосе звучало почти детское удивление. — У нас в поместье были только домашние спектакли. Эльфы разыгрывали сцены из волшебных легенд. Скукотища. Кэтрин улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь. — В магловской школе нас раз в год вывозили в театры. Это было единственное развлечение, которое Дурсли не могли запретить. Гарри и я сидели в темноте, держась за руки, и смотрели, как на сцене оживают чужие судьбы. Это было красиво. Тео взял её под руку, притянул ближе. Воздух был тёплым и влажным, пах мокрым асфальтом и цветами из чьего-то палисадника. Фонари разливали жёлтые лужи света, и тени переплетались в причудливый танец. Они завернули за угол и замерли. Трое мужчин в чёрных мантиях стояли под одиноким фонарём, и их лица скрывали маски. Один в серебристой, двое в угольно-чёрных. Они не двигались, не говорили, но вся их поза кричала: они ждали именно их. Тео медленно, чтобы не спровоцировать, вытащил палочку. Его рука скользнула за спину Кэтрин, загораживая её собой. — Идите прочь, — сказал он низко, почти шёпотом. Пожиратели не ответили. Они одновременно подняли палочки — и в тусклом свете фонарей блеснули кончики, нацеленные в их сторону. — Беги! — крикнул Тео, толкая Кэтрин назад. — Беги, я задержу! Но Кэтрин не побежала. Она не могла. Не хотела. Её пальцы сжались в кулаки, и она опустилась на одно колено, коснулась ладонью шершавого асфальта. Закрыла глаза. Прочитала короткую молитву, ту, которой учил дядя Бернар, на итальянском, древнем, почти забытом. «Terra, audi me. Separa inimicos» — Земля, услышь меня. Раздели врагов. Она представила, как под ногами пожирателей разверзается бездна, как асфальт трескается, как между ними и их преследователями вырастает стена. И земля послушалась. Асфальт заскрежетал, ломаясь с сухим треском, и из него взметнулись острые осколки, сплетаясь в толстую, неровную преграду. Пожиратели отшатнулись, на секунду потеряв равновесие. Кэтрин схватила Тео за руку. — Бежим! Они рванули в переулок, потом в другой, не разбирая дороги. Влетели в первое попавшееся здание, огромный стеклянный торговый центр, где даже в этот час горел свет, но людей почти не было. Эскалаторы застыли, эхо разносило каждый шаг. — Наверх, — выдохнул Тео, и они побежали по лестнице, перескакивая через ступеньки. Кэтрин слышала за спиной топот, пожиратели не отставали, но не решались колдовать в открытую: маглы могли заметить. Лестница кончилась. Они выскочили на крышу под открытое небо, где ветер трепал волосы и звёзды казались холодными и равнодушными. Внизу шумел город, а впереди был только край парапета и пустота. Кэтрин сняла туфли. Одну со стуком отбросила в сторону. Вторую, не раздумывая, запустила в ближайшего пожирателя, который выползал на крышу. Туфля ударила его в плечо. Он рассмеялся. И этот смех низкий, хрипловатый, с опасными нотками, заставил сердце Кэтрин пропустить удар. Где-то она уже слышала его. В Хогвартсе? — Акцио метла! — крикнул Тео. Ничего не произошло. Метла не прилетела. — Придётся тянуть время, — прошептал он, вставая плечом к плечу с Кэтрин. — Что вам нужно? — крикнула она в темноту, где три фигуры медленно, с явным удовольствием от игры, приближались к ним. Пожиратель в маске с серебристыми линиями — главарь, остановился в нескольких шагах. — Мальчишка, — ответил он, кивнув на Тео. — Ты нам нужен. Девчонку не тронем. Даю слово. Тео выпрямился. — Я не с вами. Оставьте меня в покое. — А мы и не спрашиваем, — усмехнулся главарь. — Пойдёшь по доброй воле — и никто не пострадает. Сопротивляться бесполезно. Кэтрин шагнула вперёд, загораживая Тео собой. — Зачем он вам? — Не твоё дело, полукровка, — бросил один из пожирателей. Но в этот момент вдалеке послышался свист. Метла. — Прыгаем! — крикнул Тео. Они схватились за рукоять, оседлали мётлу и оттолкнулись от края крыши в тот самый миг, когда пожиратели бросились к ним. Внизу распахнулась ночная пасть Лондона — огни, улицы, река. Кэтрин не оглядывалась. Она только сжимала Тео и чувствовала, как ветер вырывает слёзы из глаз. Они приземлились у дома номер двенадцать, влетели внутрь, и Тео захлопнул дверь, навалившись на неё спиной. Его грудь ходила ходуном, лицо было мокрым от пота. — Ты идиотка! — закричал он. — Безумная идиотка! Зачем ты осталась? Зачем мы вообще пошли в этот гребанный театр!? Кэтрин не слушала. Она стояла посреди прихожей, бледная, с растрёпанными волосами, и перебирала в голове увиденное. — Они не полетели за нами, — сказала она вдруг. — Что? — На крыше. У них были палочки. Они могли трансгрессировать, могли призвать мётлы. Но не стали. Почему? Тео замер, его гнев утих, сменившись недоумением. — Ты права. Они… отпустили нас. — И тот, в золотой маске. Его смех. — Кэтрин прижала ладонь к груди, где на прошлой ее версии когда-то висел кулон. — У одно из них был браслет с подвеской, такой же как тот, что мне подарил Сириус. Это был мамин кулон. Но почему он висел на руке у Пожирателя? Тео медленно отошёл от двери. — Ты думаешь, это был кто-то, кто знал твою мать? Или тебя? — Может через личную вещь они пытались найти следы Кэтрин Поттер, не веря, что та мертва? Или Гарри? Тео покачал головой, провёл рукой по лицу. Его трясло — от бега, от страха, от внезапного осознания. — Нам нужно сообщить Северусу. — Нет! Ни в коем случае! — Ты спятила? Нас чуть не поймали! — Не поймали же! Она повернулась и пошла в гостиную, упала на диван, поджала ноги. Тео не пошёл за ней. Он поднялся в спальню и громко, нарочито громко захлопнул дверь. Кэтрин осталась одна. Она смотрела на огонь в камине, где догорали поленья, и думала. О смехе. О браслете. О том, что кто-то из её прошлого теперь носит маску Пожирателя и охотится на Тео. Или на неё? Или на Гарри?