Зарисовки на снегу

Он не отвел взгляд. Рома стоял в конце гудящего школьного коридора, привалившись плечом к дверному косяку, и чувствовал, как внутри него медленно, но верно разгорается ебаный пожар. Этот новенький... Антон. Тоша. Зайчик. Как бы его ни называли, он ломал все неписаные правила этого чертового поселка одним своим существованием. Любой другой на его месте, поймав на себе тяжелый, немигающий взгляд Пятифанова, давно бы стушевался. Опустил бы глаза в потертый линолеум, сгорбился, попытался бы слиться со стеной или, на худой конец, съебался бы в ужасе. Но не этот. Сквозь толпу снующих туда-сюда школьников Рома видел, как Антон медленно, почти с вызовом вздернул подбородок. Круглые линзы его очков блеснули в тусклом свете ламп. В его позе не было ни капли страха. Словно под этим дурацким, мешковатым свитером скрывался не хрупкий парень, а гребаная бомба замедленного действия. Внутренний альфа Ромы, который годами дремал от скуки в этой дыре, вдруг поднял голову, оскалился и довольно зарычал. «Смотри-ка, а у зайчика не только зубы острые», — усмехнулся про себя Пятифанов. Он буквально кожей ощутил этот вызов. Электрический разряд прошил позвоночник. Роме стоило огромных усилий не сорваться с места, не пересечь этот коридор в несколько широких шагов, не впечатать этого дерзкого мальчишку в стену, чтобы просто проверить — дрогнет он вблизи или нет? Но когда Полина окликнула Антона, и тот отвернулся, скрывшись за дверью, Пятифанов шумно выдохнул. — Ромыч, ты чего завис, на? — раздался над ухом голос Бяши. Друг вынырнул откуда-то сбоку. — Звонок уже был, историчка щас опять пиздеть будет, как резаная, если опоздаем. — Иду, — бросил Рома. Следующие два урока слились для Пятифанова в один тягучий, мучительный пиздец. Он сидел на последней парте, бездумно крутя в пальцах ручку, но перед глазами стоял точеный профиль новенького. Рома пытался разложить всё по полочкам. Что в этом Петрове такого, от чего его так жестко кроет? Внешность? Антон был объективно красив, но какой-то хрупкой, почти прозрачной красотой. Тонкие ключицы, под воротником рубашки, бледная кожа, светлые, вечно растрепанные волосы.. Он казался таким ломким, что, казалось, перешибешь пополам одним ударом. Но именно этот хрупкий пацан вчера размазал Семёна по полу. И самое главное — запах. Антон жрал блокаторы, это было очевидно. Но инстинкты альфы хуй обманешь. Рома уловил этот шлейф. Сладкая, одуряющая мята, от которой приятно холодило в легких, и терпкая, сочная голубика. Запах, похожий на дорогую жвачку или леденцы. Он был свежим, сладким, но совершенно не приторным. От него хотелось вдыхать еще и еще, пока легкие не разорвет к чертовой матери. «Интересно, какой он без этих таблеток?— Рома откинулся на спинку стула, задумчиво прикусив губу. — Наверное, вообще с катушек слететь можно».— Ромыч, алле! — Бяша пихнул его в бок. — Большая перемена, на. В столовку погнали, жрать охота пиздец. Рома моргнул, возвращаясь в реальность. — Погнали. Школьная столовая встретила их привычным гвалтом и густым запахом пережаренного масла. Очередь змеилась почти от самых дверей. Младшеклассники жались по углам, старшие нагло лезли вперед. Рома и Бяша прошли прямо к раздаче — никто даже пикнуть не посмел. Взяв свои порции, Пятифанов скользил взглядом по залу. И почти сразу зацепился за светлую макушку. Антон. Он стоял у столика с чистыми стаканами и наливал себе чай. Без своего огромного свитера — тот висел на стуле. В одной только белой рубашке. Рома еще раз отметил про себя, какой же он, сука, худой. Тонкая талия, узкие плечи. Настоящая фарфоровая кукла. Но куколка с характером. Внутри у Ромы зачесались руки. Ему до одури захотелось вывести Антона из себя. Сорвать эту маску спокойствия, заставить эти голубые глаза метать молнии. Ему нравилось, когда Петров бесился. Это было до смешного весело. Рома целенаправленно изменил траекторию. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы их маршруты пересеклись. Антон повернулся, держа в одной руке стакан с чаем, и сделал шаг вперед. Рома даже не подумал свернуть. Они столкнулись плечами. Антон оказался ожидаемо легким, его слегка качнуло назад, но он устоял. В этот момент, пробиваясь сквозь вонь столовки, в нос Роме ударил аромат сладкой мяты и голубики. Аж в голове помутнело. Горячий чай из стакана Антона плеснул прямо на рукав черной зипки Пятифанова. Новенький резко вскинул голову. И Рома увидел его глаза — яркие, пронзительно-голубые, как весеннее небо. И в этом небе сейчас полыхала чистая, ядовитая злость. Спокойный и отстраненный Петров исчез по щелчку пальцев. Наружу вылезла настоящая, колючая стервочка. — Ты че, блять, ослеп? — зашипел Антон, зло прищурившись. — Глаза на затылке не выросли, Пятифанов? Смотри, куда прешь! В столовой на секунду стало тише. Ближайшие столики замерли. Никто не смел так базарить с Ромой. А Рома.. Рома почувствовал, как по венам растекается чистый кайф. Его губы сами собой поползли вверх, растягиваясь в наглой, широкой ухмылке. В глазах заплясали веселые искры. Ему было до усрачки смешно и радостно от того, как легко этот спокойный пацан выходит из себя. — А ты че такой дерзкий, Зайчик? — протянул Рома, с насмешливым удовольствием разглядывая раскрасневшееся от злости лицо Антона. — Распрыгался тут. Места мало, что ли? — Мне-то, блять, хватает, — ядовито огрызнулся Антон, брезгливо стряхивая пару капель чая со своей рубашки. — А вот твое раздутое эго, видимо, в проходы не помещается. Тебе компас подарить, чтобы не путался? Рома тихо, искренне рассмеялся. Пиздец, какой же он охуенный, когда злится. Эта язвительность заводила альфу внутри Ромы похлеще любого феромона. — Да ладно тебе, не кипятись, Тоша, — Рома сделал шаг ближе к Антону, нависая над ним и наслаждаясь тем, как Петров рефлекторно напрягся, но не отступил ни на миллиметр. — Очки свои протри, а то так и убьешься когда-нибудь. Жалко будет такую красоту портить. Антон недоверчиво фыркнул, его голубые глаза презрительно сузились. — Иди нахуй, придурок, — процедил он сквозь зубы. — И тебе приятного аппетита, — подмигнул ему Рома, чувствуя себя абсолютно счастливым. Он развернулся и расслабленной походкой направился к своему столику, краем глаза заметив, как Антон, раздраженно закатив глаза, разворачивается и уходит, нервно натягивая свой мешковатый свитер. Рома плюхнулся на стул, не в силах согнать с лица идиотскую, довольную лыбу. Мокрый рукав кофты лип к руке, пахло дешевым столовским чаем и... сладкой мятой. — Ебать, Ромыч— Бяша сел напротив, вылупившись на друга огромными глазами. — Ты че его не ушатал, на? Он же тебя чаем облил! И базарил, как бессмертный! Хули ты лыбишься? — Да потому что он забавный пиздец, — хмыкнул Рома, подцепляя вилкой макароны. Настроение взлетело до небес. — Ты видел, как он зыркал? Прям котенок бешеный. — Какой, нахуй, котенок? — Бяша покрутил пальцем у виска. — Он борзый не по годам! Надо было ему прописать, чтоб знал свое место. — Захлопнись, Бяша, — миролюбиво, но с легкой угрозой произнес Пятифанов. — Пусть бегает пока. Мне по кайфу. Рома посмотрел в окно. Снег медленно падал на школьный двор. Игра только началась, и Пятифанов собирался растянуть это удовольствие. Выводить Антона из равновесия, заставлять его шипеть, язвить, злиться — это оказалось самым веселым занятием в его жизни. «Ничего, Зайчик,— с предвкушением подумал Рома, слизывая с губ вкус сладкой голубики, который, казалось, осел даже на языке. — Мы с тобой еще повеселимся. Обещаю, тебе скучно не будет». Бяша продолжал что-то бубнить под ухо, активно уничтожая свои макароны, но Рома его почти не слышал. В ушах до сих пор стоял этот возмущенный, звенящий голос Петрова. «Ты че, блять, ослеп?»,ага, ослеп. От твоих глаз, сука, голубых, в которых сейчас черти плясали. Пятифанов поймал себя на том, что сидит и тупо давит лыбу, глядя в свою тарелку. Бяша, заметив это, аж поперхнулся компотом. — Ромыч, слышь, ты реально какой-то странный сегодня, на. Тебя Семён вчера по башке не задел случайно? — Отъебись, Бяша, всё нормально, — Рома стряхнул с себя наваждение и принялся за еду. — Просто нашел себе развлечение на эту зиму. — Какое еще развлечение, на? — Увидишь. Жрать давай быстрее, щас математичка за опоздание три шкуры спустит. Звонок прозвенел как раз тогда, когда они выходили из столовки. В коридоре было не протолкнуться. Старшеклассники лениво расползались по кабинетам. Рома сразу выцепил взглядом светлую макушку в толпе. Антон шел чуть впереди, уже натянув свой огромный серый свитер, в котором снова казался мелким и беззащитным. Рядом с ним семенила Полина, что-то увлеченно рассказывая и активно жестикулируя. Петров слушал ее, засунув руки в карманы брюк, иногда кивал, но на лице его читалась легкая скука. «Ишь ты, интеллигент хуев, — подумал Рома, чувствуя легкий укол... нет, не ревности к Полине, а скорее зависти к тому, что она может просто так идти рядом и болтать с ним. — Ниче, Зайчик, скоро ты у меня по-другому запоешь». Кабинет математики встретил их запахом старых карт и мела. Математика, строгая женщина в очках, уже сидела за столом, листая журнал. Класс был совмещенный, так что народу набилось прилично. Антон сел на третий ряд, за третью парту. Полина хотела пристроиться рядом, но ее окликнула подруга с первой парты, и она, виновато улыбнувшись Антону, ушла туда. Место рядом с Петровым осталось свободным. Рома, шедший следом, принял решение мгновенно. — Бяша, пиздуй на заднюю, займи нам места. Я щас приду, — тихо скомандовал он. — А ты куда, на? — Надо перетереть кое-что, — Рома кивнул в сторону парты Антона. Бяша только удивленно хмыкнул, но спорить не стал и ушел в конец класса. А Рома уверенно шагнул к третьему ряду. Вместо того чтобы сесть рядом (это было бы слишком палевно даже для него), он сел на парту прямо позади Антона. Нарочно выдвинул стул с громким скрипом, привлекая внимание. Антон даже не обернулся. Только плечи его едва заметно напряглись под мешковатой тканью свитера. Он достал из рюкзака общую тетрадь, ручку и уставился на доску, делая вид, что Пятифанова здесь просто не существует. «Ну уж нет, блять, меня ты игнорить не будешь», — мысленно усмехнулся Рома. Он лег грудью на парту, пододвигаясь ближе к спине Антона. С такого расстояния блокаторы Петрова окончательно сдавали позиции. Сладкая мята вперемешку с сочной голубикой окутала Рому с головой. Настоящий наркотик. Рома прикрыл глаза на секунду, втягивая воздух носом, а потом шумно выдохнул прямо в затылок новенькому. Антон вздрогнул. Волоски на его шее встали дыбом. Рома покрутил в руках ручку и легонько ткнул ею Антона между лопаток. — Эй, Зайчик, — негромко, с ленивой хрипотцой позвал он. — Чего свитер обратно напялил? В столовке без него тебе лучше было. Фигуру, что ли, прячешь? Антон замер. Рома буквально видел, как в этой светлой голове прокручиваются шестеренки — отвечать или проигнорировать. В итоге язвительный характер Петрова победил. Он медленно повернулся вполоборота, смерив Пятифанова ледяным взглядом через плечо. — Пятифанов, у тебя че, недержание словесное? — тихо, но чертовски ядовито процедил Антон. — Отъебись от меня, а. Тебе в столовой мало было? Радуйся, что кофта твоя не пострадала. — И она не дешевая, между прочим, — Рома довольно хмыкнул, подпирая подбородок ладонью. Его безумно забавляла эта манера Тоши огрызаться. Такая чистая, нефильтрованная дерзость. — И вообще, ты меня облил, а теперь еще и посылаешь? Где твои манеры, Петров? Вас там в городе вообще вежливости не учили? — Меня учили не общаться с дегенератами, — Антон развернулся к нему сильнее. Очки чуть сползли на кончик носа, и из-за линз на Рому уставились эти невероятные голубые глаза. В них сейчас не было той глухой, мертвой отстраненности, с которой он смотрел на Семёна или парней в коридоре. Из-за злости и азарта в этих голубых глазах зажглись настоящие искры, какие-то бешеные, живые звездочки. Лицо Антона в этот момент выглядело настолько ярким, настоящим и прекрасным, что у Ромы на секунду перехватило дыхание. В груди затопило такой бешеной радостью, что хотелось орать. Ему до ужаса, до дрожи в коленях нравилось доводить Тошу до этого состояния. Да, сейчас он злился, но Рома смотрел на эти искры в глазах и думал о том, как, блять, охеренно будет когда-нибудь довести его этой же дебильной трепотней до искреннего, звонкого смеха. До чистой радости, чтобы эти звездочки горели не от злости, а от счастья. Чтобы Антон смотрел так на него одного. — Ну надо же, какая язвительная стервочка, — вырвалось у Ромы прежде, чем он успел подумать. Голос прозвучал слишком тихо и вкрадчиво. Антон от такого заявления на секунду даже дар речи потерял. Его щеки мгновенно вспыхнули едва заметным румянцем — то ли от возмущения, то ли от смущения. Он открыл было рот, чтобы выдать какую-то очередную порцию отборного яда, но тут их прервали. — Пятифанов! Петров! — громыхнул голос математички на весь класс. — Вы там сзади решили пожениться или что? Хватит разговаривать, трибуну нашли! Петров, к доске пойдешь задачу решать, раз такой умный! По классу прошел смешок. Антон резко развернулся обратно к доске, шумно выдохнув сквозь зубы. Рома заметил, как покраснели кончики его ушей. Пиздец, как же это было мило. — Извините, Тамара Васильевна, — ровным, идеальным голосом отличника произнес Антон, поднимаясь с места. От его недавней ярости не осталось и следа — маска правильного мальчика снова была на месте. — Я готов. Антон пошел к доске. Рома откинулся на спинку стула, вытянув ноги под партой, и завороженно уставился на него. Петров говорил гладко, правильно, без единой запинки. Математичка удовлетворенно кивала, а Рома вообще не вникал в суть того, что он там рассказывает про какие-то параболы или косинусы. Он просто залипал. На то, как Антон жестикулирует худыми руками, как поправляет очки средним пальцем (Рома готов был поклясться, что этот мелкий гаденыш сделал это специально, глядя в сторону задних парт, где сидел Пятифанов). На то, как мел зажимается между его тонкими пальцами. «Сука, ну точно кукла фарфоровая, — думал Рома, чувствуя, как внутри всё переворачивается от какого-то дикого, незнакомого тепла. — Хрупкий же пиздец. Руки тонкие, шея бледная... Как он Сёму-то уложил, во мне до сих пор не укладывается. Ну и храктер, блять.» Этот контраст между внешним видом и внутренним стержнем сносил Пятифанову крышу. Он понимал, что Антон — это не просто мимолетное увлечение. Это, блять, диагноз. Рома уже мысленно перестраивал свою жизнь под этого парня. Ему хотелось знать про него всё. Какую музыку он слушает в своих наушниках? Чего боится? Из-за чего может искренне, по-настоящему улыбнуться, так, чтобы эти звездочки в глазах снова зажглись? Рома поймал себя на мысли, что готов расшибиться в лепешку, лишь бы увидеть настоящую радость на этом лице. Не эту вежливую, фальшивую полуулыбку, которой он одаривал Полинку, а настоящую, предназначенную только для Ромы. Сталкинг? Ну, если называть сталкингом то, что Рома вчера проводил его до дома, прячась в кустах, то ладно. Но сейчас Рома понимал — этого мало. Ему нужно было больше. Ему нужно было постоянно видеть его, вдыхать этот мятно-голубичный запах, ловить эти колючие взгляды. Урок пролетел незаметно. Когда прозвенел звонок, Антон вернулся к парте, за секунду скидал вещи в рюкзак и закинул его на плечо, явно намереваясь уйти из кабинета быстрее всех, пока Пятифанов снова не начал к нему лезть. Но Рома не был бы Ромой, если бы отпустил его просто так. Когда Антон проходил мимо его парты, Рома чуть подался вперед и негромко произнес: — До завтра, Зайчик. Смотри под ноги в столовке, а то опять в меня впишешься. Я-то не против, мне даже понравилось, а вот чай твой жалко. Антон остановился на секунду. Он повернул голову, и на его лице снова проступила эта язвительная, сумасшедшая стервочка, которая так нравилась Роме. Голубые глаза полыхнули яркими искрами. — Пошел нахуй, Пятифанов, — ласково, почти интимно прошептал Антон, наклонившись к его уху, отчего у Ромы внутри всё просто взорвалось к ебеням от этого мятного коктейля. — И надейся, что в следующий раз это будет не чай, а кипяток. Прямо тебе на ширинку. Развернувшись, Петров быстро пошагал к выходу из класса, оставив Рому сидеть с абсолютно ошалевшим видом. Через секунду до Пятифанова дошел смысл сказанного, и он громко, на весь опустевший класс заржал, запрокинув голову. Бяша, подошедший с задней парты, посмотрел на него как на окончательно свихнувшегося. — Ромыч, ты че, блять, реально умом тронулся, на? — Бяша почесал затылок. — Че он тебе сказал? Че ты ржешь, как конь? — Ниче, Бяш, — Рома вытер выступившую от смеха слезу, поднимаясь со стула. В груди было так легко и горячо, словно на дворе была не суровая сибирская зима, а разгар весеннего тепла. — Просто этот Зайчик... он, сука, с огоньком. Закинув рюкзак на плечо, Рома пошел к выходу. Эта зима обещала быть самой жарковой, самой веселой и самой охуенной в его жизни. И он сделает всё, чтобы эти звездочки в глазах Антона загорелись от счастья рядом с ним.