Зарисовки на снегу

Холодный вечерний ветер так и норовил залезть под куртку. Я шёл по заснеженной тропинке, почти полностью укутав лицо в свой огромный красный шарф, и никак не мог успокоить бешено колотящееся сердце. «В выходные че делаешь? Погнали гулять», — голос Пятифанова до сих пор стоял в ушах, заглушая свист метели. Вот же наглый! И этот его взгляд... тяжелый, изучающий, от которого по спине пробежали странные мурашки, а в животе всё перевернулось. Я ведь сказал, что подумаю, просто чтобы не отвечать сразу. Чтобы не показать, как сильно меня выбило из колеи это предлажение. Дома встретило глухое, уютное тепло. Я торопливо скинул зимние ботинки и повесил куртку на вешалку. Из кухни доносился аппетитный запах ужина, но есть не хотелось совершенно. Все мысли были заняты только Ромой. Что это вообще за резкая смена тактики? Какой, к чёрту, репетитор? — Тоша! Ты пришёл! — из комнаты пулей вылетела Оля. Она крепко схватила меня за руку и потянула за собой. — Пойдём скорее, там как раз мультики начинаются! Я послушно поплёлся за ней. Мы устроились на диване перед старым телевизором,на экране шумно прыгали и кричали нарисованные персонажи, Оля звонко смеялась, то и дело пихая меня в локтем в бок, а я просто сидел, уставившись в одну точку. Пальцы сами собой судорожно крутили край домашней футболки. «Согласиться или нет?» — эта мысль буквально выжигала мозг. Пятифанов — альфа. Местный авторитет, опасный парень, от которого в посёлке все держатся подальше. Связываться с ним вне школы казалось настоящим безумием. Но почему-то от одной мысли, что я завтра скажу ему «нет», внутри становилось как-то тоскливо и пусто. Мой собственный запах — лёгкая, прохладная мята, которую я всегда старался ничем не выдавать, — сейчас, кажется, стал ярче из-за этого дурацкого волнения. На следующий день в школе я всё-таки пересилил свой страх. Когда Рома поймал меня в коридоре после уроков, выжидающе приподняв бровь, я лишь тихо буркнул: — Ладно. В субботу в три часа у магазина. Надо было видеть, как в ту же секунду торжествующе сверкнули его глаза. В субботу мороз кусал за щеки, и я уже трижды пожалел, что вообще вышел из дома. Я переминался с ноги на ногу возле старого деревянного магазина, пряча руки глубоко в карманы куртки. Очки постоянно запотевали от дыхания, из-за чего приходилось то и дело их протирать. — Не замерз еще, Зайчик? — раздался за спиной знакомый хрипловатый голос. Я обернулся. Рома шёл размашистым, уверенным шагом. Куртка настежь, шапка чуть сдвинута на затылок — словно ему вообще был нипочем этот собачий холод. Я инстинктивно сжался, ожидая, что он сейчас начнёт вести себя как обычно: нагло ухмыляться, отпускать дурацкие шуточки или бесцеремонно хватать за плечи. Но Рома остановился в шаге от меня. Руки в карманах, взгляд серьёзный, почти сдержанный. Это было так непривычно, что я даже растерялся. — Привет, Пятифанов, — тихо сказал я, поправляя дужку очков. — И вовсе я не замёрз. — Ага, вижу я, как ты дрожишь, — Рома коротко ухмыльнулся, но тут же кивнул в сторону лесной тропинки. — Пошли, тут недалеко. Покажу кое-что. Мы пошли по узкой, протоптанной в сугробах дорожке, уходящей прочь от жилых домов. Рома шёл рядом, на удивление чётко подстраиваясь под мой неторопливый шаг. Он молчал, и это молчание давило сильнее любых слов. Я то и дело косился на него через стёкла очков. Лицо у него было сосредоточенное, скулы напряжены, словно он изо всех сил сдерживал какого-то дикого зверя внутри себя. И всё же его привычная энергетика давала о себе знать,от Пятифанова шёл такой жар, что мне рядом с ним становилось душно, не смотря на мороз. — Ты чего притих? — не выдержал я, когда мы наконец вышли как оказалось к обрыву. — Обычно тебя не заткнуть, а тут словно воды в рот набрал. Перед нами открывался потрясающий вид. Огромное, заваленное чистым снегом озеро, окруженное суровым тёмным лесом, а над ним — блеклый, но красивый зимний закат. Место было глухим, тихим, и от этого по телу пробежал лёгкий трепет. Рома повернулся ко мне, лениво привалившись спиной к стволу старой сосны. — Да так. Не хочу тебя спугнуть раньше времени, Петров, — в его голосе проскользнули знакомые наглые нотки, но взгляд оставался странно тяжёлым. — Рад, что ты пришёл. Честно. — Серьёзно? А я думал, ты затащил меня сюда, чтобы прикопать в сугробе за все мои колкости, — попытался я съязвить по привычке, но голос предательски дрогнул в конце. Рома глухо хмыкнул, переводя взгляд на замерзшую воду. Он больше ничего не говорил, позволяя нам просто стоять в этой звенящей тишине. Но я буквально кожей чувствовал, как сильно его ко мне тянет. Каждый раз, когда я отворачивался, я ощущал на себе его пристальный, почти осязаемый взгляд, от которого по телу разливалось странное, слабое тепло. Он держал дистанцию,но хотел больше,чем просто молча гулять,я это чувствовал. Когда начало стремительно темнеть и мороз стал совсем невыносимым, мы повернули обратно. Всю дорогу до моего дома Рома так же молча шёл рядом, словно огромный преданный пёс. Мы остановились у моей заснеженной калитки. Вокруг — ни души, только тусклый свет одинокого фонаря выхватывал из темноты кружащиеся снежинки. — Ну, вот я и дома, — нарушил я тишину, топчась на месте и не зная, куда деть руки. — Спасибо за прогулку, Пятифанов. Рома ничего не ответил. Вместо этого он вдруг сделал резкий, плавный шаг вперёд, мгновенно сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров. Я инстинктивно отпрянул и прижался спиной к деревянному забору. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Рома наклонился ко мне, блокируя руками пути к отступлению. Я замер, боясь даже вздохнуть. Его лицо оказало совсем близко. Он не пытался меня поцеловать, нет. Он просто уткнулся носом мне куда-то в шею, чуть выше шарфа, и сделал глубокий, медленный, шумный вдох. В эту секунду его альфа внутри словно полностью подчинил меня себе. Голова пошла кругом. — Мята... — глухо, почти рычаще выдохнул Рома прямо мне в кожу, отчего меня пробила крупная дрожж. — Сумасшедший запах, Тош. Я от него скоро с ума сойду. — Ром... пусти, — прошептал я, пытаясь упереться ладонями в его грудь, но руки словно обмякли, не слушаясь. Он медленно отстранился, но уходить не спешил. В полумраке его глаза казались абсолютно чёрными и пугающе дикими. Рома плавно опустил руку, мимолётом скользнув пальцами по моему плечу, и тихо, с какой-то особеной, опасной ухмылкой произнес: — Ну всё, беги в дом, Зайчик. Греться. Но знай... теперь всё будет иначе. Он коротко подмигнул, развернулся и быстрыми шагами пошёл прочь, моментально растворяясь в морозной темноте поселковой улицы. А я так и остался стоять у калитки, судорожно хватая ртом холодный воздух. Сердце колотилось в ушах как сумасшедшее, а внутри всё буквально горело от его последних слов. Я понял одно: Пятифанов не отступит. И моя привычная сдержанность больше не сможет меня защитить.Я ещё долго не мог пошевелиться, просто стоял и смотрел на то место, где только что растаял в темноте силуэт Ромы. Метель снова начала усиливаться, крупные хлопья снега больно кололи раскрасневшиеся щеки, но я этого почти не замечал. Внутри всё буквально плавилось. Кое-как справившись с дрожащими пальцами, я открыл калитку и почти взлетел по крыльцу. Ввалился в тёплый дом, запер дверь и прислонился к ней спиной, шумно выдыхая. — Тоша? Это ты? — из комнаты послышался мамин голос. — Чего так поздно? Мы уже ужинать садимся. — Да, мамуль, я! Прогулялся немного, — крикнул я в ответ, стараясь, чтобы голос звучал как можно обыденнее. Стягивая куртку, я случайно задел воротник кофты, и до носа снова долетел этот сумасшедший запах: моя морозная мята и его тяжёлый, терпкий запах хвои и табака. Руки опять затряслись. Я быстро стянул с себя шарф, словно пытался спрятаться от этих ощущений, и прошёл в ванную. В зеркале на меня смотрел какой-то растрёпанный, совершенно обалдевший парень с неестественно ярким румянцем на пол-лица. Очки запотели, на кончике носа таяла снежинка. Я включил ледяную воду и судорожно плеснул себе в лицо раз, другой. Не помогало. Слова Ромы — «теперь всё будет иначе»— намертво засели в голове, пульсируя в такт сердцебиению. За ужином я сидел как в тумане. Оля вовсю болтала, рассказывая отцу про школьные дела, мама подкладывала мне в тарелку картошку, а я просто ковырялся вилкой в еде, тупо кивая невпопад. — Тош, ты чего такой смурной? — папа прищурился, внимательно посмотрев на меня из-под бровей. — Замёрз на улице, что ли? — А? Да нет, пап, всё нормально. Задумался просто... задали много, — соврал я, не моргая. После ужина я сразу сбежал в свою комнату и сел за письменный стол, открыл тетрадь по истории и уставился на чистый лист. Надо было отвечать на вопросы, готовиться к урокам, но строчки расплывались перед глазами. Вместо дат в уме упорно прорисовывалась наглая ухмылка Пятифанова. «И что теперь делать?» — паника мягкими лапами подбиралась к горлу. В школе мы могли делать вид, что это просто дурацкие стычки Я огрызался, он цеплялся — обычное дело. Но сегодня... Сегодня он вёл себя по-другому. Он не сорвался, не нажал. Эта его непривычная сдержанность пугала сильнее, чем если бы он полез драться. Рома контролировал себя. Контролировал ради меня. Я опустил голову на сложенные руки. Сердце до сих пор испуганно трепыхалось где-то в районе горла. Самое страшное было в том, что мне... не хотелось, чтобы он отступал. Эта дикая, неправильная мысль заставила меня зажмуриться. — Тош, а Тош, — тихо позвала Оля, заглядывая в комнату. — А ты завтра со мной на каток пойдёшь? Я повернул к ней голову. — Пойду, Олька. Обязательно пойдём. Я выключил настольную лампу и лёг на кровать, даже не раздеваясь. За окном выла настоящая, глухая зимняя буря, ветки деревьев скреблись по стеклу, словно предупреждая о чём-то. Но в этот вечер мне казалось, что самая главная, непредсказуемая буря в моей жизни только что началась. И её имя – Рома Пятифанов.