Зарисовки на снегу

Если вы думаете, что май и начало июня в одиннадцатом классе — это сплошная романтика, цветущая сирень, беззаботная юность и тёплые вечера у костра в предвкушении выпускного, то вы никогда не сдавали ЕГЭ в глухом посёлке под бдительным надзором министерских проверок. Время невинных зарисовок на снегу безвозвратно прошло, теперь весна окончательно выжгла остатки зимнего холода, превратив жизнь Ромки Пятифан в сплошной, непрекращающийся кошмар из тригонометрических формул, исторических дат и правил пунктуации. Ради своего зайчика, Рома был готов встать хоть с топором в руках, но против дурацких бланков ответов ЕГЭ и строгих тёток из районного отдела образования его проверенные дворовые навыки были абсолютно бессильны. Май стремительно катился к своему логическому финалу, принося с собой не только удушающую жару, но и такой запредельный уровень стресса, от которого у местных пацанов сдавали нервы. Даже Бяша, наш главный поселковый похуист, в эти дни ходил на удивление сосредоточенным, затихал у раскрытых окон школы и судорожно крутил в пальцах колпачок ручки, непривычно долго молча и напрочь забывая своё фирменное «на». Впрочем, этот сумасшедший марафон выжимал соки абсолютно из каждого, заставляя забыть про уличные разборки и дворовый авторитет ради заветных баллов. Если бы мне кто-то года два назад сказал, что я, Ромка Пятифан, буду в начале июня сидеть не на заброшке со своими пацанами и бутылкой прохладного жигулёвского, а над чёртовыми тренировочными вариантами профильной математики за одиннадцатый класс — я бы этому умнику сразу в челюсть прописал, чтоб не нёс всякой хуйни. Но жизнь — штука сука коварная, перевернула меня с ног на голову всего за какие-то пять месяцев, и вот он я. Сижу в душном школьном коридоре, спина затекла в одной позе, а в башке такой дикий винегрет из логарифмов, интегралов и производных, что выть хочется в голос. Начало июня в посёлке выдался на редкость жарким, удушливым, солнце пекло сквозь давно немытые школьные окна так, что старая масляная краска на подоконниках пузырилась и трескалась. Воздух в коридоре был плотным, липким, пахнущим хлоркой, дешёвым женским парфюмом училок и зашкаливающим, паническим потом тридцати испуганных одиннадцатиклассников, которым через пятнадцать минут предстояло зайти в аудитории. Стресс стоял такой, что его можно было буквально руками трогать в воздухе. Я сидел на низком деревянном подоконнике, вытянув свои длинные ноги и лениво крутил в пальцах чёрную гелевую ручку — наш главный инструмент на ближайшие четыре часа. Рядом со мной, буквально вжавшись в моё плечо своим худым, напряжённым телом, сидел Тоха. Его мятный запах (который он перестал скрывать за блокаторами) сегодня от дикого волнения стал обжигающе острым, ледяным, прямо как настоящая перечная мята, от которой у меня самого в носу покалывало. Он судорожно перелистывал замусоленные конспекты, очки постоянно сползали на переносицу, а пальцы мелко дрожали, заставляя бумагу шуршать на весь коридор. Я молча протянул руку, накрыл его ладонь своей огромной, обжигающе горячей лапищей, останавливая это сумасшедшее шуршание. — Зайчик, хорош, — тихо, хрипло сказал я ему на самое ухо, чтоб лишнее внимание дежурных учителей не привлекать. — Ты эту математику лучше самой Ксаны Павловны знаешь, зубы мне тут не заговаривай. Сдашь всё на максимальный балл, в свой институт в городе поступишь, как миленький. Хватит бумажками трясти, у меня от этого шума уже в башке двоится. Тоха поднял на меня глаза через свои слегка запотевшие стекла, выдохнул рвано, и его ледяная мята сразу стала капельку слаще, теплее, мгновенно смешиваясь с моим привычным запахом хвои и табака. — Ром, а если я в бланке графу ответов перепутаю? — прошептал он, прижимаясь ко мне ещё сильнее, и плевать ему было в этот момент на то, что вокруг куча народа ходит. — Если я вместо единицы двойку поставлю не в ту клеточку в первой части? Там же компьютер проверять будет, ему абсолютно пофиг на мои реальные знания, он просто зачеркнёт всё к чертям, и прощай бюджет... — Не перепутаешь, — я сжал его пальцы крепче, делясь своим дурацким, уличным спокойствием, которого у самого-то внутри было кот наплакал. — Я в соседней аудитории сидеть буду, через стенку от тебя. Если че — я этой компьютерной тётке лично всю систему сломаю, понял? Не дрейфь, Петров. Мы одиннадцать классов отпахали, неужели эту хуйню не напишем? Прорвёмся. В этот момент к нашему подоконнику, толкаясь плечами в толпе одиннадцатиклассников, пробился Бяша. Вид у него был на удивление придурковатый, но в глазах горел какой-то странный, лихорадочный азарт. Он поправил воротник своей олимпийки, сплюнул невидимую шелуху на пол и уставился на нас с Тохой. — Ромыч, Тоха, на! Вы че тут застряли, как памятники, на? Там Ксана Павловна уже списки вывесила, у меня третья аудитория, у окна, прикиньте! Буду сидеть и ворон считать, если логарифмы эти ссаные не поддадутся. Тоха, ты мне хоть перед смертью шепни, че там с формулой этой дурацкой по тригонометрии, которая с косинусом двойного угла, на? У меня в башке вместо неё только белый шум и каша! Тоха слабо улыбнулся, выравнивая очки на носу, и тихо ответил Бяше: — Там всё просто, Бяш. Разложи косинус как квадрат косинуса минус квадрат синуса, и всё само сократится. Главное, знаки в бланке не перепутай. — Да какие знаки, Тоха, на! — Бяша махнул рукой, но в блокнот к Тоше всё-таки заглянул, жадно впиваясь глазами в стройные ряды цифр. — Я туда зайду и чисто на интуиции вывезу, на. Этот ваш ЕГЭ меня не сломает, я его сам под себя подстрою, увидите! В этот момент к нашему подоконнику через толпу одиннадцатиклассников подошли Полина с Катькой Смирновой. За эту весну их парочка тоже окончательно перестала шифроваться перед нами, хотя в школе они всё ещё старались держать дистанцию ради приличия. Но сейчас обе выглядели так, будто их только что из петли вынули или на каторгу ведут. Смирнова, вечная школьная надежда, гордость параллели и первая сплетница, растерла весь свой гонор, корона с неё слетела напрочь, она шла, уныло волоча ноги, и судорожно повторяла под нос какие-то правила по русскому языку и литературе, которые им скоро предстояло сдавать. Полина шла рядом, бледная, с тёмными кругами под глазами от вечной ночной зубрёжки своей истории, но держалась куда строже и собраннее. Они остановились напротив нас, и Катька, мазнув быстрым взглядом по нашим переплетённым пальцам, не выдержала, устало и как-то обречённо фыркнула, хотя в её голосе уже давно не было прежней злости или высокомерия. — Ребят, вы серьёзно? Нас сейчас через министерскую мясорубку пустят, от которой вся наша жизнь зависит, а вы тут сидите, обжимаетесь на виду у всей школы. Пятифан, ты вообще в курсе, что тебя Оксана Павловна обещала лично на входе обыскать с металлоискателем? Вы с Антоном вообще в последнее время как сиамские близнецы стали, смотреть тошно. Из класса вместе, в столовую вместе, за углом после уроков вместе... Вас ещё со школы не выгнали только потому, что тебя, Ромка, все местные до смерти боятся, а Антон учится на золотую медаль. Я лениво повернул голову, зыркнул на Смирнову из-под бровей, так, чисто для профилактики, чтоб границы не путала и не забывала, с кем разговаривает. — Смирнова, базар фильтруй, а то я тебе твои конспекты в одно место запихаю, — буркнул я, хотя внутри особого зла на неё не держал — все мы сейчас в одной лодке тонули. — Кто обжимается-то? Мы морально готовимся, внутренний баланс ловим. А насчёт «неразлучны» — так завидуй молча, ты вон тоже Полинкин портфель до дома носишь, я ж не ору об этом на всю округу. Бяша тут же влез между нами, пафосно поправив кепку и ухмыльнувшись своей беззубой улыбкой прямо в лицо Катьке. — Слышь, Смирнова, на! Че ты на пацанов прыгаешь, а? Сама вон от страха трясешься, как осиновый лист, на! Лучше б у Тохи шпору какую попросила, у него голова — чистый компьютер, не то что твои зазубренные правила. Ромыч с Тохой — это вообще классика нашего класса, так что завали хлебало и иди свои бланки проверяй, на! Полина едва заметно улыбнулась, аккуратно приобняв Катьку, защищая свою альфу от моего и Бяшиного наезда. За эту долгую зиму и весну Полина сильно изменилась, куда-то полностью делась её гордость колючая и вечное недоверие, она стала намного мягче, спокойнее, особенно когда на Катьку свою смотрела. — Ладно тебе, Ром, не кипятись, — тихо сказала Полина, переводя внимательный взгляд на притихшего Антона. — Тош, ты как вообще? Живой? Выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит прямо на бланки. — Я в порядке... почти, — Тоха попытался улыбнуться, но вышло откровенно криво, очки опять сползли на кончик носа. — Просто спал сегодня от силы часа два, всё думал про эти геометрические задачи с трапецией и трёхмерными сферами из второй части. Если они этот кошмар туда засунут, я точно завалю профиль. — Нихера ты не завалишь, Петров, — жёстко отрезал я, поднимаясь с подоконника и заставляя Тошу тоже встать на ноги. — Так, девчонки, шагом марш к своим аудиториям, нечего тут панику наводить перед боем. Нам пора сдаваться. Я притянул Тошу к себе за плечо, делая вид перед проходящим мимо директором, что просто похлопываю его перед началом экзамена, а сам незаметно уткнулся носом в его светлый висок, глубоко вдыхая ледяную мяту и голубику. — Слушай меня сюда, Зайчик, — шёпотом, но максимально твёрдо сказал я ему, пока девчонки отходили в сторону своего кабинета, а Бяша уже вовсю строил глазки дежурной одиннадцатикласснице у дверей.(Настя если узнает убьёт его) — Заходишь в класс, садишься, очки протираешь и спокойно пишешь всё, что у тебя в голове есть. А там дохрена всего. Я буду сидеть через стенку. Подумаешь обо мне, если совсем прижмёт, понял? Я с тобой. Весь твой. Сдадим эту хуйню, получим аттестаты и пойдём в сад, я тебе вишнёвых слоек куплю целый вагон. Тоша посмотрел на меня, и в его глазах, наконец, промелькнул тот самый упрямый, гордый и сильный огонёк, за который я его и полюбил пять месяцев назад перед уроком физики. Он уверенно кивнул, поправил рюкзак на плече и зашагал к дверям класса, где уже вовсю дежурила строгая тётка с часами на руке и бланками в руках. Ад в одиннадцатом классе — это проверка не столько на знание школьных правил, сколько на абсолютную прочность нервной системы. Бланки ЕГЭ с чёрными гелевыми окошками казались пацанам какими-то инопланетными шифровками, а гробовая тишина в кабинете, нарушаемая только тихим тиканьем настенных часов и сухим шуршанием черновиков, давила на мозги похлеще любого самого сурового разговора с родителями. Ромка Пятифан, сидевший на задней парте у окна в соседней аудитории, на свои листки смотрел с откровенным презрением, но стоило ему мысленно представить прямую спину Антона через стену, его светлую макушку и упрямый взгляд, как внутри альфы просыпалось глухое, злое нежелание сдаваться этой системе. Они должны были пройти этот финал одиннадцатого класса вместе, без потерь. Первые два часа экзамена тянулись как дешёвая резина, сука, невыносимо медленно и мучительно. Я сидел, согнувшись в три погибели за маленькой школьной партой, которая была мне явно не по размеру со своими длинными ногами, и тупо разглядывал черновик. Вариант по математике попался — тушите свет, половину формул в тригонометрии я вообще как будто в первый раз видел, а уж про геометрические задачи во второй части и говорить нечего. Напридумывали хуйни для нормальных пацанов, чтоб только баллы срезать. Я поднял голову, аккуратно, чтоб надзирательница у доски не зашипела на весь класс, и посмотрел в окно. За стеной, в параллельном кабинете, сейчас сидел мой Тоша. Я буквально кожей чувствовал, как его чёрная ручка летает по бланку ответов, а светлая голова низко наклонена над столом. Его мятный запах в моём классе, конечно, не чувствовался — мешал душный воздух, запах старого лака и пыли, но я всё равно мысленно ловил эти редкие, тонкие волны прохлады, которые всегда шли от него. Мой Зайчик. Работает там, старается, ради нашего общего городского будущего из кожи вон вылезает, пока я тут шпоры в кулаке жму. Я сильно сжал зубы, шумно выдохнул через нос и снова уткнулся в свой листок. Так, Пятифан, соберись, блять. Если Тоха сдаст всё на высший балл и уедет в город в свой престижный институт, а ты останешься в этом захолустье штаны протирать из-за заваленного экзамена — ты сам себя до конца дней уважать перестанешь. Давай, вспоминай, че тебе Тоша на кухне всю весну вдалбливал под брусничный чай и пирожки матери, какие там формулы и правила. Я принялся выводить цифры в чёрных квадратиках бланка, стараясь совмещать ряды аккуратно, делая ошибку то в одной клеточке, то в другой от непривычки писать так долго, сосредоточенно и без мата. Пальцы сводило судорожно от напряжения, гелевая ручка казалась тяжелее, чем железный лом, но я упорно заполнял графу за графой. Ради него. Ради того, чтоб в июне на выпускном стоять рядом с ним и знать, что мы вместе прошли этот ад одиннадцатого класса. Когда прозвенел финальный сигнал и бланки у нас наконец отобрали, у меня было полное ощущение, что я вагоны с углями разгружал всю ночь в одиночку, голова гудела как чугунный котел. Мы вывалились на школьное крыльцо всей измученной толпой. На улице июнь вовсю дышал настоящей жарой, пахло отцветающей черёмухой, пылью и близким лето, солнце нещадно слепило глаза после полумрака классов. Тоша шёл рядом со мной, бледный как стена, его буквально пошатывало от переутомления, голода и пережитого стресса. Очки съехали на самый кончик носа, а тяжёлый рюкзак лямкой безжалостно оттягивал худое плечо. — Ром... я кажется в четырнадцатом задании ошибся с объёмом пирамиды, — тихо, потерянно сказал он, утыкаясь лбом в моё плечо прямо на глазах у выходящих из школы учителей и заезжей комиссии. — Там нужно было радиус сферы учесть, а я... я вообще про него забыл, голова под конец совсем от этого шума отключилась. Я без лишних разговоров перехватил и сжал его руку, а второй рукой крепко и надёжно обнял Тошу за талию, прижимая к себе и наплевав на всех косящихся на нас тёток из министерства. — Похуй на четырнадцатое задание, Зайчик, слышишь меня? — твёрдо и уверенно сказал я, ведя его в сторону школьных ворот, подальше от этой нервной суеты. — Одно задание ничего не решит, ты всю остальную сложную часть за два часа накатал, я сквозь стену слышал, как твоя ручка строчила. Всё, ад закончился, первый раунд одиннадцатого класса за нами. Пошли отсюда. У самых ворот нас снова перехватили Полина с Катькой. Смирнова уже вовсю махала руками, со слезами на глазах что-то доказывая Морозовой, которая только устало кивала в ответ, придерживая свой портфель. — Пятифан! Петров! — крикнула Катька, подбегая к нам, её лицо полностью раскраснелось от жары и споров. — Вы параметры проверили?! Там в системе уравнений какой ответ получился? У меня получилось три и пять, а Полина говорит, что там вообще корень должен быть! У меня сейчас инфаркт случится, честное слово! — Смирнова, отъебись со своими параметрами, а? — я даже не остановился, увлекая Тошу за собой по тропинке в сторону леса. — У меня в башке сейчас вместо математики белый шум, пустота и запах табака. Сдали и забыли, результаты через пару недель будут, вот тогда и поорешь на весь посёлок. Пошли, Полин, забирай свою королеву, ей вредно столько думать после экзамена, у неё корона от параметров перегреется. Полина негромко, очень понимающе рассмеялась, перехватывая притихшую Катьку за руку и утягивая её в другую сторону, к местному магазину за мороженым. — Удачи вам, мальчики! — крикнула Морозова нам вслед, помахав рукой. — Отдыхайте, сегодня точно заслужили! Они действительно заслужили этот короткий, но такой необходимый глоток свободы между экзаменационными кругами одиннадцатилетнего ада. Посёлок, замерший в предвкушении жаркого лета, казался сейчас каким-то затихшим, мирным и почти чужим, будто и не было здесь никогда ни детских страхов, ни зимних кошмаров, ни тех зарисовок на снегу, которые весна окончательно смыла своей бурной водой. Ромка уверенно вёл своего омегу по знакомой лесной тропинке туда, где между старых деревьев прятался их личный, никем не тронутый космос, готовый укрыть их от любой министерской проверки, любых жизненных невзгод и любых школьных бланков. Мы дошли до старого заброшенного яблоневого сада на самом краю посёлка, подальше от жилых домов и любопытных глаз школьников. Сейчас, в начале июня, он выглядел совершенно по-другому, не так, как в тот сырой мартовский вечер, когда я впервые набрался смелости назвать Тошу своим парнем официально на этой поляне. Старые, причудливо изогнутые деревья стояли все как один в густом, белом и пушистом цвету, и этот яблоневый аромат — сладкий, нежный, чистый — плотным облаком висел в воздухе, полностью вытесняя из головы всю школьную духоту, панику и запах хлорки. Тоша обессиленно, словно у него подкосились ноги, опустился прямо на старое поваленное бревно, которое уже успело прилично высунуть и нагреться под июньским солнцем. Он обессиленно откинул голову назад, закрыл глаза и глубоко, свободно вздохнул, подставляя лицо тёплым лучам, пробивающимся сквозь цветущие ветки деревьев. Его ледяная перечная мята от этого тепла и покоя наконец-то начала медленно оттаивать, снова превращаясь в ту самую, привычную мне сладкую и прохладную домашнюю мяту и голубику, от которой у меня внутри всё сладко заныло и успокоилось. Я сел рядом, сбросил наши тяжёлые рюкзаки на траву и без лишних слов притянул его к себе, аккуратно укладывая его светлую голову к себе на колено. Мои пальцы привычно и бережно скользнули в его мягкие волосы, перебирая светлые прядки, вытаскивая из них мелкие белые лепестки яблонь, которые медленно падали на нас сверху от лёгкого ветра, прямо как тот мартовский густой снег. — Ну че, Зайчик... отпустило немного? — тихо спросил я, глядя сверху вниз на его расслабленное, наконец-то спокойное лицо. Тоха медленно открыл глаза, посмотрел на меня через чистые, аккуратно протёртые стекла очков, и на его губах появилась та самая, слабая, но безумно счастливая улыбка, ради которой я был готов хоть завтра пойти и сдать все экзамены одиннадцатого класса на круглые пятёрки, лишь бы он так улыбался. — Отпустило, Ром, — тихо прошептал он, накрывая мою широкую ладонь своей тонкой ручкой. — Рядом с тобой вообще всё всегда отпускает, ты же сам знаешь. Весь этот школьный ад, ЕГЭ, бланки, злые училки... всё это кажется таким далёким, глупым и неважным, когда ты меня вот так держишь. Наш космос. Помнишь? — Помню, Тош, конечно помню, — я наклонился ниже к его лицу, упираясь своим лбом в его лоб, чувствуя его близкое, тёплое дыхание с привкусом той самой мятной жвачки, которую я ему перед входом в школу впихал. Тоша приподнялся немного, потянулся ко мне всем телом, и наш поцелуй среди этого цветущего яблоневого сада получился совсем не похож на те лихорадочные, испуганные и рваные поцелуи в школьном коридоре под присмотром Смирновой. Это было медленно, глубоко, с такой безграничной, запредельной нежностью, от которой у меня у самого внутри всё переворачивалось, выло и плавилось, как воск на огне. Я целовал его губы, сминая их мягко, бережно, чувствуя, как он доверчиво расслабляется в моих руках, полностью отдавая себя под мою защиту, без остатка. А вокруг нас, кружась на тёплом июньском ветру, медленно и плавно опускались тысячи белых лепестков цветущих яблонь. Они ложились на наши куртки, на траву, на рюкзаки с дурацкими черновиками, окончательно засыпая прошлые страхи, сомнения и весь этот экзаменационный ад одиннадцатого класса, уступая место нашему общему взрослому будущему. Самой настоящей весне, которую мы встретили вместе. Из лесной прохлады назад к посёлку мы выползли уже ближе к вечеру, когда удушающая июньская жара наконец-то спала, а небо над верхушками сосен окрасилось в мягкие розовато-золотые тона. Тяжёлый груз первого экзаменационного дня больше не давил на плечи, хотя впереди маячили ещё русский, история и литература у девчонок и Тоши. У самой окраины, прямо возле покосившегося деревянного забора, на брёвенах сидел Бяша. Но, вопреки всем ожиданиям, выглядел он сейчас на удивление умиротворенным. Широкая, почти счастливая улыбка так и сияла на его лице, а в руках он расслабленно вертел наполовину пустую бутылку лимонада. Рядом с ним, забавно болтая ногами в белых кедах, сидела Настя. Она бережно перебирала его непослушные волосы, что-то тихо напевая себе под нос. Увидев нас с Тохой, Бяша тут же вскочил, чуть не выронив свой напиток. — Здорово, пацаны, на! — крикнул он, победно вскидывая свободный кулак. — А я сдал! Прикиньте, всё решил, от первого до последнего задания! Ни одной шпоры не достал, всё сам написал, отвечаю! Я хмыкнул и недоверчиво прищурился, хотя внутри на самом деле знатно отлегло. Всё это время я шёл подозрительно близко к Антону — так, чтобы наши плечи то и дело соприкасались, обжигая сквозь тонкую ткань футболок, и мысль о том, что Бяша мог завалить, была единственным, что портило этот идеальный вечер. — Заливаешь, — осадил я его, пиная мелкий камешек под ногами. — Ты ж утром на удачу полагался,говорил вообще ниче не помнишь.Думал, в обморок прямо в аудитории рухнешь. Половину слов «на» растеряешь по дороге. — Да зуб даю, Ромыч! — возмутился Бяша, но тут же снова расплылся в улыбке, поглядывая на свою девушку. — Мне Настюха вчера весь вечер мозг выела, но всё по полочкам разложила. Я как вариант открыл — смотрю, а там всё то же самое, что мы повторяли. Формулы сами в башке всплыли, прикинь? Как по маслу пошло! Настя легко спрыгнула с брёвен и подошла к нему. Невысокая, хрупкая, с россыпью светлых веснушек на курносом носу — она всегда казалась мне слишком правильной для нашей компании(так же как и Тоша), но то, как она умудрялась усмирять этого бешеного бурята, вызывало уважение. С ней Бяша становился каким-то совсем другим, домашним, что ли. — Он правда молодец, — вступилась Настя, с искренней гордостью посмотрев на его сияющую физиономию, и по-хозяйски взяла его за руку. — Игорь очень старался. И вообще, он у меня умный, просто ленится иногда. От этого её мягкого «Игорь» Бяха даже немного смутился, шмыгнув носом, но грудь выпятил гордо, будто уже как минимум аттестат с отличием в кармане держит. — Ну, до официальных результатов ещё недели две куковать, пока эти проверяющие там разродятся, — подал голос Антон, поправляя очки. Он улыбался — тепло так, открыто, и от этой его улыбки у меня внутри опять что-то перевернулось. — Но если ты уверен, что всё сошлось, то это реально победа. — Да сто процентов правильно всё, на! Я перепроверил три раза! — замахал руками Бяша. Я тихо усмехнулся. Воспользовавшись тем, что эта парочка сейчас была полностью увлечена друг другом, я незаметно, но крепко переплёл свои пальцы с тонкими пальцами Антона. Спрятал наше касание в тенях сгущающихся сумерек, чувствуя, как Тоха на секунду замер, а потом доверчиво сжал мою ладонь в ответ. По его предплечью пробежала едва заметная дрожь, и меня это заставило улыбнуться ещё шире. — Ладно, раз такой повод, — протянул я, возвращая свой обычный нагловатый тон, но даже не думая отпускать руку Тохи, — грех не отпраздновать. Погнали до магазина, гений, угощаю. Заслужил.