Зарисовки на снегу

Если кто-то мне скажет, что одинадцать лет школы пролетают незаметно, я, пожалуй, сильно посмеюсь ему в лицо. Последние недели перед выпускным тянулись как целая вечность, сука, медленно и невыносимо. Ожидание результатов ЕГЭ превратилось в какую-то изощрённую, чисто психологическую пытку, от которой у всей нашей параллели медленно, но верно ехала крыша. Каждый божий день начинался одинаково: я просыпался ни свет ни заря, подходил к компьютеру и с замиранием сердца лез проверять сайт, где вместо заветных цифр висела одна и та же унылая, бесячая надпись — «в обработке». Посёлок замер в каком-то странном, липком и удушливом предвкушении финала. Нервы у всех были натянуты как гитарные струны. Катька Смирнова за эти дни, кажется, изгрызла себе все ногти под корень и перепортила кучу бланков, пока судорожно пересчитывала возможные баллы по сто раз на дню. Бяша на полном серьёзе клялся Насте, что если не наберёт проходной минимум, то заберёт документы и сразу пойдёт вкалывать на тот самый старый завод у окраины, чтоб на жизнь зарабатывать. Полина просто ходила бледной тенью, уныло волоча ноги по пыльным поселковым дорогам и прижимая к себе конспекты, которые уже никому были не нужны. А Рома...Рома просто был рядом. Всегда. Его тяжёлая, надёжная и обжигающе горячая ладонь на моём плече спасала меня от любого, самого дикого сумасшествия. Стоило мне в очередной раз загнаться из-за дурацких тригонометрических формул или неправильно заполненной клеточки в первой части, как он просто притягивал меня к себе, утыкался носом куда-то в шею и шумно выдыхал свой привычный, успокаивающий запах хвои и горького табака. И весь этот огромный, пугающий мир вокруг как-то сразу сжимался до размеров нашей маленькой комнаты, где не было места министерским проверкам и страха перед будущим. И вот этот день наконец-то настал. Сначала пришли результаты по математике. По нашему заброшенному яблоневому саду тогда разнёсся такой дикий, победный крик Бяши, что с веток, наверное, последние лепестки осыпались. Этот сумасшедший бурят каким-то абсолютным чудом реально сдал профиль! Причём написал всё сам, без единой шпоры, на вполне себе приличный балл, которого с головой хватало для поступления. Помню, как Настя плакала от радости, утыкался своим курносым, усыпанным веснушками носом в его грязную олимпийку, а сам Игорь стоял с такой гордой и дурацкой миной, будто он как минимум вселенскую олимпиаду выиграл. Катька Смирнова получила свои заслуженные высокие баллы, её корона тут же вернулась на законное место, и она снова начала гордо сиять на всю школу, весело поддразнивая Полину. А я...я просто сидел за столом, тупо пялился в экран и не верил своим глазам. Сто баллов. Чистые, идеальные сто баллов по профильной математике. И такие же 96 по истории и литературе. Это означало только одно — бюджет в престижном городском институте теперь был у меня в кармане без всяких условий. Рома тогда подошёл со спины, молча обнял меня за плечи, утыкался подбородком в мою макушку, и тихо, хрипло прошептал прямо в ухо. — Я же говорил, Зайчик. Прорвёмся. Ты у меня самый умный, Петров. Теперь держись, город, мы идём. И вот сегодня — официальный финал всего этого ада. Выпускной вечер. Дома с самого утра стоял такой переполох, будто мы не на школьный праздник собирались, а как минимум на аудиенцию к королю. Моя мама, с зажатыми в губах невидимками судорожно пыталась отгладить мой праздничный пиджак, то и дело всплёскивая руками и повторяя, что её мальчик вырос слишком быстро. Отец, сидел в кресле у окна, демонстративно развернув свежую газету, но я видел, как над краем бумажного листа поблёскивали его внимательные, слегка повлажневшие глаза. Он очень гордился моими ста баллами, хоть и пытался держать марку строгого главы семейства. — Антошка, ну не крутись ты! — прикрикнула мама, когда я попытался в очередной раз поправить воротник. — Борис, ну посмотри на него, вылитый ты в молодости, такой же худой и упрямый! Очки только посвежее купить надо было... — Нормальный парень, Карин, — глухо отозвался отец, аккуратно складывая газету и поднимаясь с места. Он подошёл ко мне, положил свою большую, тяжёлую руку мне на плечо и крепко сжал его. В этом жесте было столько несказанных слов поддержки, что у меня внутри разлилось тёплое, благодарное чувство. — Молодец, сын. Институт в городе — это правильный шаг. Главное, характер держи. Там, в городе, сопляков не любят. В этот момент в комнату вихрем влетела Олечка. Моя маленькая сестрёнка за эту весну тоже как-то незаметно вытянулась, но осталась всё такой же весёлой и прыгучей. На ней было нарядное пышное платьице, а в волосах торчали забавные заколки-бабочки. — Тоша! Тоша, ты такой красивый! Прямо как принцесса из мультика! — закричала она, с разбегу врезаясь мне в коленки и крепко обнимая. — А Рома тоже придёт? Он обещал мне показать, как делать настоящие дворовые свистки из веток! Мам, ну скажи Тоше, чтоб он Рому к нам в гости позвал завтра! Мама при упоминании Пятифана едва заметно нахмурилась — она всё ещё с лёгким недоверием относилась к моему парню с сомнительной репутацией, который в последнее время буквально поселился у нас на кухне. Но спорить с Олей не стала, лишь мягко улыбнулась, поправляя мне ещё раз воротник рубашки. — Ладно тебе, Оля, затискай брата, — улыбнулась Карина Михайловна. — Рома твой никуда не денется. Они теперь с Тошей в город вместе уезжают, так что насидишься ещё без них в тишине. Отец лишь хмыкнул в усы, хитро прищурившись. — Пятифан парень надёжный, хоть и шебутной. За Антоном присмотрит, если че. Я с его отцом разговаривал, там характер мужской, крепкий. Так что пускай едут. От этих слов родителей на душе стало так легко и правильно, будто огромный невидимый замок, который висел на моих плечах всю зиму, наконец-то со звонком распахнулся. Старый школьный спортзал, где мы ещё недавно сдавали нормативы и бегали в растянутых спортивках, сегодня было просто не узнать. Учителя и девчонки из младших классов наспех украсили его разноцветными воздушными шарами, которые смешно лопались от жары то тут, то там, длинными бумажными гирляндами и огромным, кривым плакатом над сценой — «Выпуск-2010». Воздух в зале был плотным, горячим, насквозь пропитанным праздничной суетой, дешёвым советским шампанским, которое пацаны умудрились пронести мимо бдительного надзора директора в рукавах пиджаков, и удушающе сладким ароматом парфюма девчонок. Музыка гремела из старых, хрипящих колонок на полную мощность, так что деревянный пол под ногами слегка вибрировал в такт музыке. Все вокруг кружились, громко смеялись, бесконечно фотографировались на старые мыльницы и радовались свободе. Но для меня весь этот вечер существовал будто в каком-то замедленном тумане, на заднем плане. Потому что мой Рома Пятифанов не отходил от меня ни на один единственный шаг, буквально кожей контролируя каждое моё движение. Выглядел он сегодня непривычно, даже как-то ошеломляюще круто, что у меня при первом взгляде на него в коридоре дыхание перехватило. Вместо своей вечной, затасканной спортивной куртки или чёрной кожанки, в которой он обычно ходил на уличные разборки, на нём были строгие тёмные брюки и белоснежная, идеально выглаженная рубашка и черный пиджак. Он, конечно, не был бы Ромкой, если бы застегнул её полностью — верхние пуговицы были небрежно расстёгнуты, открывая вид на крепкую шею. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад с помощью какого-то геля, но несколько непослушных, жёстких прядей всё равно упали на лоб, придавая его лицу привычный, дерзкий и опасный вид. От него пахло дорогой туалетной водой, которую ему, кажется, мать из города привезла, но сквозь этот искусственный шлейф всё равно ярко пробивался его родной, будоражащий запах густой хвои. Мой альфа. Местный хулиган, перед упрямым взглядом которого до сих пор затихали все младшие классы в коридорах, сегодня стоял рядом со мной посреди шумного зала, по-хозяйски закинув свою широкую, тяжёлую руку мне на плечи и лениво оглядывая толпу. — Тох, ты че такой бледный опять? — Рома наклонился ко мне так близко, что его губы почти коснулись моего уха, обжигая горячим дыханием. — Опять в башке свои дурацкие графики и функции пересчитываешь? Расслабься ты, блять, всё уже закончилось. Школа — всё, сука, в прошлом. Мы победили эту систему, понял? — Да я просто... до сих пор поверить не могу, Ром, — я слабо улыбнулся, привычным движением поправляя на переносице очки. — Смотрю на Оксану Павловну, она вон стоит у стены в своём праздничном костюме и даже ни на кого не кричит. Не швыряет указку, не ставит двойки за поведение. Странно это всё как-то. Будто завтра снова нужно будет к первому уроку бежать сквозь сугробы или удушливую пыль. — Да потому что она сама рада до жопы, что мы наконец сваливаем отсюда, особенно я, — Рома ухмыльнулся своей знакомой, нагловатой улыбкой, и в его тёмных глазах вспыхнули весёлые, опасные искорки. — Она ж за эти годы из-за моих косяков половину седых волос заработала. Теперь пускай другие учителя мучаются, а у нас с тобой своя дорога. В этот момент к нашему углу, толкаясь плечами в толпе надушенных одиннадцатиклассников, буквально подлетел Бяша. На нём был забавный костюм-тройка серого цвета, который явно сидел на нём чуть мешковато в плечах, но было видно,что чувствовал он себя в нём как минимум королём этой поселковой дискотеки. В одной ладони он аккуратно держал пластиковый стаканчик с яблочным соком (в который, судя по его хитрому лицу и характерному запаху, Пятифан лично подлил немного горячительного), а второй рукой крепко и надёжно обнимал Настю за талию, не отпуская её ни на миг. Настя в своём нежно-розовом платье с открытыми плечами выглядела просто очаровательно. Её зелёные глаза блестели от счастья, а россыпь веснушек на носу казалась ещё ярче при свете школьных ламп. Она то и дело поправляла Игорю воротник рубашки, который постоянно съезжал набок от его активных движений. — Ромыч, Тоха, на! Вы че тут как не родные в углу застряли, а? — прикрикнул Бяша, активно размахивая свободным кулаком и пытаясь перекричать грохот музыки, летящую из колонок. — Погнали в центр зала танцевать, на! Че вы как не наши! Смирнова там уже Морозову на медляк развела, вон, зыркают на нас из угла, как партизаны! Настюха, покажи им всем, как надо двигаться, на! Настя мягко, очень тихо рассмеялась, качнув головой, и слегка придержала Бяшу за руку, чтобы он не пролил свой сок прямо на праздничные брюки. — Игорь, тише ты, не ори на весь зал, — ласково осадила она его. — Дай мальчикам спокойно постоять, они и так за весь год нанервничались больше всех. Пускай отдыхают, как им хочется. Тут к нам из полумрака зала выплыли Катька Смирнова и Полина Морозова. Катька, несмотря на своё шикарное тёмно-зёленое платье и идеальную укладку, оставалась верна себе — в глазах так и плясали знакомые чертенята. Она мазнула быстрым, оценивающим взглядом по Ромкиной руке, которая всё так же тяжело лежала на моей талии, и ехидно хмыкнула. — Ну надо же, какие люди! Пятифан, ты рубашку-то у отца одолжил или сам шить научился? — съязвила Катька, но в её голосе уже не было прежней ядовитой злости — скорее, дружеское поддразнивание. — Антон, как ты его вообще заставил этот костюм надеть? Я думала, он на выпускной в своей кожанке придёт и с сигаретой в зубах прямо перед директором встанет. — Смирнова, захлопнись, а? — лениво огрызнулся Рома, но руку с моей талии даже не подумал убрать, наоборот, притянул меня к себе ещё капельку ближе. — Не порть вечер своими шуточками дурацкими. Сама вон вырядилась, как на всесоюзный конкурс красоты, аж глаза слепит. Морозова, ты как её терпишь вообще? Полина, стоявшая рядом с Катькой и мягко улыбавшаяся, аккуратно взяла Смирнову за локоть. Полина в своём белоснежном платье выглядела невероятно нежно, как лесной цветок, но взгляд её больших глаз был очень взрослым и понимающим. — Ладно вам, мальчики, не ссорьтесь хотя бы сегодня, — тихо сказала Полина, переводя внимательный, тёплый взгляд на меня. — Тош, поздравляю со ста баллами. Это реально круто. Вы большие молодцы с Ромой. Справились со всем. Катька на секунду замолчала, её лицо вдруг стало удивительно серьёзным и даже каким-то мягким. Она посмотрела на нас с Ромкой, потом на Полину, вздохнула глубоко и негромко произнесла: — Да ладно...Честно говоря, пацаны, вы реально крутые. Мы все крутые. Нас этот одиннадцатый класс чуть не угробил, но мы здесь. Пятифан, только попробуй мне Антоху в городе обидеть — я из-под земли тебя достану, все твои дворовые связи не спасут! Рома тихо усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло мимолётное уважение к Смирновой. — Не дождёшься, Кать. Моё не тронь, сам знаю, как беречь. Музыка в зале резко сменилась. Вместо быстрого, долбящего по мозгам ритма зазвучал какой-то старый, медленный и тягучий поп-хит прощания со школой. Свет в спортзале приглушили, оставив только несколько цветных прожекторов, которые лениво скользили по стенам и потолку. Девчонки и парни начали медленно сходиться в пары в центре зала, в полумраке замелькали силуэты. Я мельком повернул голову и увидел, как Катя бережно, с какой-то невиданной раньше аккуратностью держит Полину за талию. На лице Катьки в этот момент впервые за все одиннадцать лет не было и следа её привычного высокомерия или злости — только бесконечная, чистая и какая-то очень хрупкая нежность, которую она больше не боялась показывать перед всей школой. Мы тоже стали медленно танцевать. Рома вёл аккуратно и бережно(не зря я его учил). Когда музыка закончилась он резко, без предупреждения взял меня за запястье. Его пальцы были горячими, сухими и требовательными, они сжались на моей коже словно стальной замок. — Пошли отсюда, Зайчик, — не терпящим возражений, глухим тоном скомандовал он, увлекая меня за собой сквозь толпу. — Меня эта толпа народная уже подбешивать начинает, если честно. Все смотрят, шепчутся, переглядываются...Душно тут, сука, дышать нечем. Пошли. Я не стал даже спорить или сопротивляться. Моё сердце забилось где-то в самом районе горла, совершая сумасшедшие кульбиты, когда мы, быстро лавируя между танцующими фигурами одноклассников, проскользнули к тёмному боковому выходу из спортзала, который вёл прямиком во внутренний двор школы. Дежурившая у дверей училка химии, заметив наши торопливые силуэты, лишь понимающе вздохнула и демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что вообще ничего не замечает. Сегодня был такой день, когда выпускникам прощались любые, даже самые наглые выходки. Мы буквально выскочили на задний двор школы, громко хлопнув старой деревянной дверью. Прохладный ночной воздух середины июня мгновенно ударил в лицо, принося такое долгожданное облегчение после душного, липкого зала. Небо над нашим глухим посёлком сегодня было абсолютно чистым, глубоким, тёмно-синим, словно бархат, и всё до самого горизонта усыпанным крупными, невероятно яркими звёздами. Вокруг стояла оглушительная, непривычная тишина, нарушаемая лишь глухими, басовыми отголосками музыки, пробивающимися сквозь закрытые окна спортзала, да стрёкотом цикад в густой траве. Пахло сырой землёй, ночной свежестью, отцветающей сиренью и близким, бескрайним лесом. Рома не остановился на крыльце. Он упрямо, широкими шагами тащил меня за собой дальше, мимо заброшенного школьного стадиона, прямо к той самой старой дыре в покосившемся деревянном заборе, которая вела к протоптанной лесной тропинке. Мы бежали в полной темноте, спотыкаясь о какие-то невидимые кочки, сухие ветки и корни деревьев, и я в какой-то момент просто не мог больше сдержать тихого, абсолютно счастливого смеха, который рвался из груди. Это было похоже на самый настоящий, безумный побег. Побег из нашего детства, из этого старого, затерянного в тайге посёлка, из всех жестких рамок, бланков, правил и чужих ожиданий, которые нам так упорно пытались навязать взрослые на протяжении стольких лет. Мы остановились только тогда, когда жёлтые школьные огни остались далеко позади, полностью скрытые тёмными, величественными силуэтами вековых сосен. Вокруг нас тихо шумел наш сибирский лес — ласковый, тёплый и больше совсем не страшный, не таящий в себе никаких зимних кошмаров или детских страхов. Рома резко, рывком развернул меня к себе, прижимая спиной к широкому, шероховатому стволу старой сосны. Его дыхание было сбитым, тяжёлым, рваным от быстрого бега. В полумраке летней ночи его тёмные глаза хищно, лихорадочно поблёскивали из-под бровей, а запах хвои и табака вокруг нас стал настолько плотным и концентрированным, что у меня сладко закружилась голова, а колени на секунду стали ватными. — Всё, Петров, — тихо, хрипло сказал он, упираясь своими широкими ладонями в ствол дерева по обе стороны от моей головы, полностью лишая меня малейших путей к отступлению и нависая надо мной всем своим крепким телом. — Больше никаких уроков. Никаких шпор, дурацких бланков ответов, Оксаны Павловны и всей этой школьной хрени. Всё это закончилось к чертям. Теперь ты только мой. Официально. И никто нам больше слова сказать не посмеет. Я приподнял голову, чувствуя, как внутри меня разливается знакомое, вибрирующее и горячее тепло. Мой омега буквально пел от абсолютного восторга и покоя, чувствуя непреклонную силу, уверенность и надёжность своего альфы, который стоял сейчас напротив меня, защищая от всего остального мира. Любовь — она ведь реально как целая Вселенная. Теперь я это понимал отчётливо, как никогда раньше. Она зарождается от одного единственного, мощного взрыва — взрыва эмоций и бури чувств, который длится совсем небольшое количество времени, буквально долю секунды, но меняет всё пространство вокруг навсегда, безвозвратно. Из этого первобытного хаоса, из зимних драк, испуганных взглядов в школьных коридорах и тайных прикосновений на задних партах родилась наша собственная, огромная и непостижимая вселенная. И в этой нашей вселенной за эти пять месяцев было абсолютно всё. Был свой бескрайний, глубокий космос, где мы прятались ото всех на свете, засыпая под яблоневыми лепестками или мартовским снегом. Были свои планеты со всеми нашими разными переживаниями, страхами, сомнениями и дикой болью. Была холодная, пугающая планета моего одиночества, когда я только приехал в этот посёлок в очках и со своими дурацкими страхами перед местными пацанами. Была горячая, огненная планета Ромкиного бешеного характера, его уличного авторитета и злости, которую он вымещал на каждом, кто смел косо посмотреть в мою сторону. Были целые метеоритные дожди из Катькиных сплетен, Бяшиных вечных приколов и министерских проверок, которые пытались разрушить наш мир, разбить его на мелкие осколки. Но самое главное, что я понял здесь, под этими звёздами — мы ведь с ним истинные. Это не просто глупые сказки из старых книжек или редкие совпадения запахов мяты и хвои. Истинные — это пара, которая предначертана самой судьбой, высшими силами, космосом, если хотите. Это когда два абсолютно разных человека из совершенно противоположных миров сталкиваются в одной точке пространства, и их души мгновенно сцепляются намертво, образуя единое целое. Это связь, которую невозможно разорвать ни законами, ни расстояниями, ни министерскими экзаменами. Судьба вела нас друг к другу сквозь зимнюю мглу, сквозь лесные опасности и школьные коридоры, чтобы мы стояли здесь сегодня, чувствуя, как наши сердца бьются в одном бешеном ритме. Мы были созданы друг для друга задолго до того, как вообще появились на свет. В каждой из существующих вселенных. Этот первоначальный взрыв чувств, который случился между нами на перед уроком физики, посреди зимы, оказался сильнее любого внешнего давления. Он создал гравитацию, которая намертво связала нас двоих, заставляя планеты наших душ вращаться вокруг одного общего центра. И теперь эта вселенная была стабильной, сильной и бесконечной. Она расширялась с каждой секундой, вбирая в себя наши общие мечты о городском институте, о маленькой квартире, где на кухне всегда будет пахнуть брусничным чаем, и о будущем, в котором нам больше не придётся шифроваться и прятать руки в карманах брюк при виде учителей. — Я и так был всегда только твой, Ром, — прошептал я, глядя прямо в его темнеющие от страсти глаза и протягивая дрожащие руки к своему лицу. Я аккуратно снял с себя новые очки, бережно пряча их во внутренний карман праздничного пиджака, чтобы ничто больше не мешало мне чувствовать его близость. — Все эти пять месяцев, Ром. Каждую долбаную секунду, с самого первого дня, когда ты только посмотрел на меня перед физикой. Потому что против судьбы не попрёшь, сам знаешь. Мы предначертаны друг другу. Рома глухо, утробно зарычал — этот животный, собственнический звук пошёл откуда-то из самой глубины его мощной груди — и со всей накопившейся, сума сошедшей нежностью и силой впился в мои губы. Этот поцелуй был совершенно другим, совсем не похожим на тот робкий и испуганный поцелуй в школьном коридоре или на глубокий, медленный поцелуй среди цветущего яблоневого сада после экзамена. В нём сейчас было абсолютное, дикое торжество нашей общей победы и осознание нашей великой связи. Это была чистая, необузданная страсть, мы выдержали всё давление этого мира, прошли через все круги школьного ада, через страхи завалить экзамены и остаться никем, и наконец-то оказались на самом пороге своего собственного, взрослого и абсолютно свободного будущего. Его язык настойчиво, властно ворвался в мой рот, изучая каждый уголок, сминая мои губы до приятной, обжигающей боли, от которой внутри всё плавилось и текло, как горячий воск на огне. Его огромные, мозолистые ладони скользнули под мой расстёгнутый пиджак, сминая тонкую ткань рубашки на пояснице и прижимая меня к своему горячему телу так сильно, так отчаянно, будто он пытался навсегда приклеить меня к себе, сделать частью своего существа, чтобы ни одна сила в мире больше не смогла нас разъединить. Мы были истинной парой, и эта ночь была нашей. Я полностью потерял связь с реальностью, запустив свои пальцы в его аккуратную, праздничную причёску, безжалостно ломая и разрушая все утренние труды парикмахера, ухватывая жёсткие тёмные пряди и притягивая Рому к себе ещё ближе, если это вообще было возможно. Я полностью растворился в его запахе хвои, в его сводящем с ума тепле, в этой безумной, волшебной июньской ночи, которая принадлежала только нам двоим. Наш личный космос больше не прятался на зарисованных зимних страницах старых школьных тетрадей под строгими взглядами учителей. Он раскинулся здесь, вокруг нас, под этим огромным, бескрайним звёздным небом сибирской тайги. Все планеты наших переживаний наконец-то встали на свои идеальные орбиты, образуя гармоничную, сильную систему, которую никто и никогда больше не сможет разрушить. И впереди у нас была целая, огромная и неизведанная жизнь. Одна большая вселенная. Одна на двоих.