Зарисовки на снегу

Отпустил я его от той сосны на заднем дворе школы только тогда, когда у самого дыхалка окончательно забилась, а губы Тоши стали совсем пухлыми и горячими от моих поцелуев. В спортзале за нашими спинами всё ещё глухо бухали басы, цветные прожекторы лениво мазали по стёклам, но нам там ловить уже было нечего. — Ром... — выдохнул Антон, еле удерживаясь на ногах и поправляя съехавший набок воротник рубашки. Очки он так и держал в руке, растерянно оглядываясь по сторонам. — Мы... мы куда теперь? Обратно нельзя, там Оксана Павловна, да и Катька с Полиной нас потеряют... — Насрать на них, Тош, — я перехватил его пальцы, бережно забирая у него очки и аккуратно пряча их в глубокий внутренний карман своей кожанки, чтоб не дай бог не разбить. — Пускай ищут. Бяша со своей Настюхой подстрахуют, если че, он сообразит, че предкам наплести. Погнали ко мне. Мать с батей уехали в город на все выходные, хата пустая. Понимаешь, че это значит? Тоша замер на секунду, его световые волосы смешно растрепались от бега, а по шее, прямо над воротником праздничной рубашки, пополз густой, яркий румянец. Он сглотнул, глядя на меня своими потемневшими, огромными глазами, и кивнул. Так доверчиво и осознанно, что у меня внутри всё аж перевернулось. — Пошли, Ром, — тихо сказал он. И мы рванули. Не по главным улицам, конечно, чтоб на пьяных одноклассников или бдительных поселковых учителей не нарваться, а дворами, через огороды и заросли сирени. Пахло этой самой сиренью, сырой ночной землёй и.. им. Этот безумный, сбивающий с ног коктейль из ледяной перечной мяты и сочной, невыносимо сладкой голубики шёл от Тоши такой плотной волной, что у меня в башке звенело. Он мой и то,что я его первый, единственный и последний (так ещё и истинный!), сука, кровь в жилах закипала. Я ведь, если честно, до начала наших отношений был им просто одержим, как маньяк какой-то. Я этого зайчика в своих мыслях перетрахал уже раза сто, наверное, ещё той суровой зимой, когда мы только-только начали общаться. Сидел на задней парте, зырил на его идеальную, прямую спину, на эти дурацкие очки, и у меня внутри всё просто горело от дикого, злого желания прижать его где-нибудь в тёмном углу и взять жёстко, до крика, чтоб только мой был. И вот мы летим по ночному посёлку, ему уже исполнилось восемнадцать в мае, школа официально закончена, и мы наконец-то одни. В квартиру мы буквально влетели, тяжело дыша и едва не выломав дверной косяк. Я запер замок на два оборота, и в прихожей повисла глухая, звенящая тишина. Тоха прислонился спиной к стене, тяжело вздымая грудью. Белая рубашка у него слегка промокла, облепляя худые ключицы, и от этого вида у меня окончательно сорвало резьбу. — Ромочка...— тихо, с какой-то замирающей нежностью позвал он, протягивая ко мне руки. — Всё? Никуда больше не бежим? — Всё, Зайчик, приплыли, — хрипло выдохнул я, шагая к нему вплотную и буквально впечатывая его своим телом в стену. Мои ладони, грубые и мозолистые от вечных поселковых драк, скользнули под его белоснежную рубашку, безжалостно сдергивая её с плеч и швыряя прямо на пол прихожей. Следом полетел и мой пиджак. Я впился в его губы поцелуем — голодным, сумасшедшим, вырывая из его груди тихий, беззащитный стон. Тоша ответил сразу, доверчиво приоткрывая рот, переплетая свой язык с моим с такой горячей, робкой страстью, что у меня перед глазами поплыли кровавые круги.(Хотя до отношений с Ромой ни разу не целовался!) Я подхватил его под бёдра — он оказался удивительно лёгким, мой Зайчик — и, не разрывая поцелуя, потащил в свою спальню. Толкнул ногой дверь, уронил его на старенький диван, который уже был застелен чистым бельём, и навис сверху, упираясь коленями в матрас. В комнате было темно, только тусклый свет от уличного фонаря пробивался сквозь занавески, ложась бледными полосами на его бледное лицо. — Ром, подожди, рубашку порвёшь... — прерывисто выдохнул Антон, когда я принялся судорожно, чуть ли не выдирать пуговицы на его груди. — Похер на рубашку, Тош, новую куплю, — прорычал я, но темп немного сбавил, давая его тонким пальцам самостоятельно расправиться со строгой белой тканью. Когда рубашка сползла с его плеч, я на секунду замер. Кожа у него в полумраке казалась белой, чистой, а запах сладкой голубики стал настолько густым, что казалось, его можно было трогать руками. Я спустился поцелуями ниже, покрывая мокрыми, горячими дорожками его шею, ключицы, заставляя Тошу сладко вздрагивать и выгибаться навстречу моим губам. Мы быстро избавились от оставшихся шмоток, оставаясь полностью голыми. Не разрывая поцелуев мы легли на кровать, я так этого ждал...и взгляд его потемневших глаз выдавал такое же лихорадочное нетерпение. Мой собственный вставший член тяжело упирался ему в живот, и Тоха тихо ахнул от этого горячего прикосновения. — Мой зайчик...такой красивый , сука, — выдохнул я, лаская руками его худые бока и медленно разводя его длинные, белые ноги в стороны. — Рома, я...я боюсь, — тихо признался он, хватая меня за плечи и крепко сжимая пальцы на моих мышцах. Его мятный запах стал чуть острее от волнения. — Но я хочу этого. Сделай это, пожалуйста. Я весь твой. Навсегда. — Не бойся, Тош. Я аккуратно всё сделаю, ты же знаешь, как я тебя люблю, — я поцеловал его в нос, успокаивая, а сам потянулся к тумбочке, где заранее припрятал тюбик с мазью. Я обильно смазал пальцы, чувствуя, как они скользят, и вернулся к нему. Действовать надо было осторожно, хоть внутри всё просто горело и требовало немедленного толчка. Я прижал его бедра ближе к его груди, открывая себе полный доступ к его аккуратной, зажатой дырочке. — Расслабься, малыш. Дыши глубже, — шептал я, плавно вводя первый палец. Антон судорожно выдохнул, его пальцы мёртвой хваткой впились в плед, а лицо слегка исказилось от чувства боли. Я замер, давая ему привыкнуть, медленно двигая пальцем внутри, растягивая. Вскоре добавил второй, аккуратно разводя их внутри него, прощупывая горячие, влажные стенки, которые судорожно сжимались вокруг моих пальцев. Тоша начал тихо, прерывисто стонать,зовя мне по имени: «Ромочка... Рома..», и то,что он звал меня действовали похлеще чего-либо. Его голубичный запах стал совсем томным, сладким, заполняя всю комнату. — Рома.. х-хорошо.. давай уже, я больше не могу так, — умоляюще прошептал он, закусывая губу и двигая бедрами навстречу моим рукам. Я вытащил пальцы, которые были сплошь покрыты смазкой, и устроился между его разведенных ног. Мой член, огромный, пульсирующий и багровый, упёрся прямо в его. Я крепко перехватил его за талию, притягивая ближе, и медленно, сдерживая весь свой бешеный напор, начал входить. — А-ах!.. — Антон громко, рвано вскрикнул, запрокидывая голову назад и намертво впиваясь ногтями в мою спину, оставляя там глубокие царапины. Он сжался, так сильно, словно решено оторвать мой ствол. Я замер, тяжело и шумно дыша через нос, чувствуя, как пот катится по моему лбу. Мой член вошёл только наполовину, и это было невероятно узко, горячо и плотно, просто до безумия. — Тоша, дыши, сука, дыши, а то я сейчас кончу прямо так, — хрипел я ему в самое ухо, слизывая капли пота с его виска. — Расслабься, Зайчик. Мой хороший. Позволь мне зайти полностью. Антон рвано задышал, слезы стали высыхать и он послушно стараясь отпустить напряжение, его бедра обмякли, и я с глухим стоном толкнулся вперёд, уходя в него до самого упора, до основания. Он выдохнул этот звук прямо мне в губы, сжимая ноги вокруг моей талии. — Всё.. Ром, я здесь.. двигайся, пожалуйста, — лихорадочно зашептал он, и его пальцы переместились мне на затылок, притягивая для нового, мокрого и глубокого поцелуя. И я начал двигаться. Сначала медленно, понемногу выходя и снова плавно погружаясь в его обжигающее, невероятно узкое тело. Каждый толчок отзывался во мне дикой, животной волной удовольствия. Тоша стонал под моими губами, его тело идеально подстраивалось под мои движения, а деревянные ножки дивана начали ритмично и глухо постукивать о стену. Я прибавл темп, толкаясь всё жёстче, глухо, чувствуя, как внутри него становится совсем мокро и горячо. Этот запах хвои, мяты и приторной голубики просто сносил крышу. Я трахал его так, как мечтал об этом все эти долгие месяцы — уверенно, мощно, заставляя его содрогаться под каждым моим выпадом. Антон плакал от избытка чувств, выкрикивал моё имя, полностью растворяясь в моих руках. Его собственный член уже вовсю истекал смазкой, пачкая его плоский, напряжённый живот. — Рома! Ромочка, я сейчас..! — сорванным голосом закричал он, судорожно сжимаясь вокруг моего ствола так, что у меня искры из глаз посыпались. Я понимал, что сам уже на грани. На самом пике, когда мир вокруг окончательно растворился, превращаясь в чистый взрыв башки, я прижался к его шее, прямо туда, где под кожей пульсировала самая нежная, сладкая жилка, источающая запах голубики и мяты. — Тош.. я поставлю метку?, — выдохнул я ему прямо в кожу, с трудом сдерживая финальный толчок. — Чтобы все знали. Чтобы навсегда. — Да..да, Ром! Мой. — лихорадочно зашептал он в ответ, сильнее сжимая ноги вокруг моей талии. Я зафиксировал его плечи и с силой, глубоко вонзил зубы в его нежную кожу, прокусывая её до первой солоноватой капли крови, оставляя там свой вечный, несмываемый знак. Антон громко, пронзительно вскрикнул, его тело судорожно выгнулось дугой, и в этот же миг он кончил прямо себе на грудь, даже не прикасаясь. Меня тут же накрыло следом — я сделал несколько последних, самых глубоких и яростных толчков, изливаясь в него, заполняя его изнутри до самых краев. В глазах потемнело, дыхание перехватило, и я просто рухнул сверху на его мокрое, тяжело вздымающееся тело, утыкаясь носом в его плечо. Но буквально через пару минут начался второй раунд,а следом третий и так до рассвета. Мы лежали очень долго, не двигаясь, ловя ртом воздух. Мой член медленно опадал внутри него, но выходить совсем не хотелось — хотелось продлить это чувство абсолютного, одуряющего кайфа. Я аккуратно перекатился набок, увлекая Антона за собой и крепко прижимая его спиной к своей груди, укрыв нас обоих краем легкого одеяла. — Ромочка..— тихо, совсем сонно позвал он через какое-то время, переплетая свои тонкие, подрагивающие пальцы с моими мозолистыми. — Что, Зайчик? — я отозвался сразу, целуя его в мокрый затылок. — Теперь точно,всё закончилось. И всё началось, — он слабо улыбнулся, прижимаясь ближе. Я легонько коснулся губами свежей, горячей метки на его шее, которая теперь отчетливо отдавала моей хвоей, запечатывая его уже родную голубику и мяту под своей защитой. Прошлые страхи, драки, школьные бланки — всё это сгорело к чертям в эту ночь. Здесь, в моей тёмной комнате, на скрипучем диване, мы наконец-то обрели друг друга полностью. Утренняя прохлада вползала в комнату сквозь узкую щёлку приоткрытого окна, разбавляя застоявшийся, тяжёлый и одуряюще сладкий аромат прошедшей ночи. Запах хвои, смешанный со спелой, сочной голубикой и перечной мятой, казался почти осязаемым, плотным, словно невидимое покрывало, укутавшее всю спальню. Я открыл глаза не сразу. Сначала просто лежал, прислушиваясь к непривычным, но таким правильным звукам,ровному, тихому сопению где-то в районе моей груди и мерному стуку сердца парня, который теперь официально, принадлежал мне до конца своих дней. Я повернул голову, стараясь не шевелиться, чтобы не дай бог не потревожить его сон. Тоша спал, свернувшись калачиком и уткнувшись носом прямо мне в грудь. Без своих вечных очков, со спутанными, растрёпанными светлыми волосами, которые сейчас золотились в первых робких лучах июньского солнца, он выглядел совсем по-детски беззащитным. На его бледном плече одеяло слегка сползло, обнажая худые ключицы и...мою метку. Я замер, разглядывая багровый, слегка припухший след от своих зубов на стыке его шеи и плеча. Моя метка. Настоящий, вечный знак альфы, который намертво скрепил наши судьбы. Вокруг укуса кожа ещё сохраняла розоватый оттенок, и оттуда, тонко и чисто шёл запах, теперь навсегда разбавленный моей хвоей. Внутри меня утробно, сыто заурчал мой собственический инстинкт. Он мой. Наконец то мой! Абсолютно весь. А самое главное, что теперь ни одна тварь в этом посёлке, да и вообще во всём мире, не посмеет даже косо посмотреть в его сторону. Моё. Подтвержденный этой ночью. Я осторожно потянулся, чувствуя, как затекли мышцы спины после всех наших ночных марафонов. На коже остались глубокие, уже подсохшие царапины от Тошиных ногтей — он цеплялся за меня так, будто мы падали в какую-то бездну. Я ухмыльнулся про себя. Подумать только, Ромка Пятифан, гроза местной шпаны, вожак, которого боялись даже заезжие городские пацаны, сейчас лежал на старом продавленном диване и боялся сделать лишний вздох, чтобы не разбудить своего личного, домашнего котёнка. Вспоминал, как сидел на уроках геометрии, тупо залипал на его прямую, идеальную спину, на то, как он смешно грыз колпачок ручки, когда не мог решить какую-то особо заумную задачу. Я ведь тогда реально с ума сходил. Картинки в башке рисовались такие, что на переменах приходилось в туалете ледяной водой успокаиваться. Я представлял, как сорву с него этот мешковатый свитер,за которым скрывалась обалденная фигура, как заставлю кричать моё имя, как докажу ему, что все эти его книжки и графики — полная херня по сравнению с тем, что творится между нами. И вот — дождался. Восемнадцать лет стукнуло, школа сдохла в конвульсиях выпускного бала, и мы здесь. Антон завозился, смешно сморщил нос и приоткрыл глаза. Несколько секунд он тупо пялился в пространство перед собой, круглыми, непонимающими глазами изучая узоры на старых обоях моей спальни, а потом, видимо, вспомнил всё, что было несколько часов назад. На его щеках мгновенно расцвёл такой густой, яркий румянец, что мне захотелось немедленно затискать его до смерти. — Рома. — тихо, сипло с непривычки прошептал он, пытаясь натянуть одеяло до самого носа. — Ты..ты уже проснулся? — Давно уже, Зайчик, — я улыбнулся, притягивая его к себе за талию прямо через одеяло и утыкаясь носом в его пахнущую голубикой макушку. — Лежу вон, любуюсь своим законным добром. Че ты прячешься-то сразу? Ночью вроде не такой скромный был, кричал на весь дом так, что я думал, соседи ментов вызовут. — Рома! — Антон вспыхнул ещё сильнее, пряча лицо в моих ладонях. — Перестань, пожалуйста. Мне и так..непривычно. И вообще, у меня всё тело болит, спина как будто деревянная, а шея.. шею тянет. При упоминании шеи он аккуратно коснулся пальцами того места, где красовалась метка. Его глаза округлились, он перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде было столько всего — и лёгкий испуг, и бесконечное, слепое доверие, от которого у меня в груди опять заворочалось что-то горячее. — Болит, да? — я посерьёзнел, убирая его руку и сам аккуратно прижимаясь губами к укусу. Тоша вздрогнул, но не отстранился, наоборот, подставил шею удобнее. — Потерпи, малыш. Это только первые пару дней так. Зато теперь ты мой. Официально. Против судьбы не попрёшь, Петров. Мы истинные, понял? Теперь мы связаны так, что никакой хирург не разрежет. — Я знаю, Ромочка — Антон расслабился, обвивая руками мою шею и зарываясь пальцами в мои жёсткие тёмные волосы, окончательно путая и без того растрёпанную причёску. — Я это ещё зимой понял. Когда ты смотрел на меня как на сокровище у меня внутри как будто колоколбчик сработал. А твой запах.. я его среди тысячи узнаю. Табак. Густой такой, тёплый. Он меня всегда успокаивал, даже когда ты злился и орал на кого-то. — Ну ни хера себе, колокольчик у него сработал, — я тихо поржал, перебирая его светлые, мягкие пряди. — А я вот, Тош, думал, что просто крышей поехал. Реально, сидел за партой и просчитывал, как тебя из школы утащить. Ты мне все карты спутал своим появлением в посёлке. Был нормальный пацан, авторитет держал, а тут приехал этот зайчонок из города, бьёт не хуже меня, и всё — Пятифан поплыл. Бяша надо мной ползимы угарал, мол, Ромыч у нас теперь стихи начнёт писать. — И писал? — Антон хитро прищурился, в его глазах замелькали те самые весёлые искорки, которые я так любил. — Ага, щас, разбежался, — я шутливо щёлкнул его по носу. — Стихи — это по твоей части, Петров. Ты у нас стобалльник, интеллигенция городская. А я парень простой, я действиями доказываю. Ночью вон доказал так, что у тебя до сих пор ноги подкашиваются, небось. — Роман! — Антон снова шутливо ткнул меня кулаком в плечо, но тут же поморщился от резкого движения. — Ладно, хватит. Надо вставать, наверное. Родители точно будут меня искать. Я ведь обещал маме, что приду не поздно, ну, относительно поздно. Она и так на тебя косо смотрит в последнее время. Я нахмурился, вспоминая вчерашние сборы у него дома. Карина Михайловна реально ходила вокруг нас как коршун, всё пыталась Тохе воротнички поправить и на меня зыркала так, будто я её сына прямо сейчас в рабство цыганам продам. Зато Борис Александрович — мужик правильный, понимающий. Руку мне пожал так, что ладонь хрустнула, и в глазах у него было чёткое: «Присмотри за парнем». Мужская солидарность. — Да ладно тебе, Тош. Твой батя — мировой мужик, он всё выкупил. Сам мне вчера сказал, чтоб я за тобой присматривал в городе. Так что предки твои в курсе, что ты в надёжных руках. А Карина Михайловна...ну, поворчит и успокоится. Куда она денется, когда у неё зять такой крутой будет? Антон тихо рассмеялся, утыкаясь лбом в мою ключицу. — Зять? Рома, ты забегаешь далеко вперёд. Нам ещё институт пережить надо, переезд в город, общежитие или квартиру.. Кстати, про квартиру. Ты правда думаешь, что мы сможем снять что-то приличное на твою подработку и мою стипендию? — Да даже не думай об этом, Зайчик, — я перевернулся, оказываясь наполовину сверху и прижимая его руки к матрасу, но без капли вчерашней агрессии, очень бережно. — Я в городе уже всё созвонился. У меня там дядька двоюродный автосервис держит, подгонит мне место нормальное, пацаны знакомые подсобят. Нам на нормальную хату хватит, ещё и на брусничный чай твой останется. Будешь сидеть, учебники свои зубрить, а я — бабки зарабатывать, учиться и тебя охранять. Идеальный план, я считаю. — План хороший, Пятифанов,— Антон потянулся к моим губам, увлекая меня в новый поцелуй. Этот поцелуй был совсем не похож на ночной ураган. Он был тягучим, ленивым, насквозь пропитанным утренней негой и вкусом сладкой голубики. Я легонько прикусил его нижнюю губу, чувствуя, как Антон тихо вздыхает мне прямо в рот, полностью расслабляясь под моим весом. Его тело, ещё хранящее следы нашей ночной близости, ощущалось таким тёплым, родным, будто мы всю жизнь так лежали. Часам к одиннадцати утра мы всё-таки заставили себя выползти из кровати. Тоха наотрез отказался надевать свою испорченную, измятую рубашку, так что мне пришлось выдать ему свою старую чёрную футболку. На его худом теле она висела как мешок, открывая слишком глубокий вырез на шее, из-под которого как раз была отчётливо видна моя багровая метка. Выглядело это до такой степени сексуально и по-хозяину, что я еле удержал себя от того, чтобы не затащить его обратно на диван. Мы сидели на моей тесной кухне, Тоша пил чай, аккуратно придерживая кружку обеими руками, а я курил в открытое окно, лениво пуская кольца дыма в тёплый летний воздух. На столе лежал его мобильник, который уже раз пять вибрировал от входящих сообщений. — Кто там строчит? — я кивнул на телефон, затягиваясь горьким табаком. — Смирнова небось? Или Бяша проснулся? Антон взял трубку, полистал экран и улыбнулся: — Игорь пишет. Спрашивает, живы мы вообще после вчерашнего или нас «лешие утащили». Пишет, что они с Настей сейчас пойдут к гаражам, зовут нас прогуляться в последний раз перед отъездом. — О, Бяха в своём репертуаре, — я ухмыльнулся, туша бычок о старую жестянку на подоконнике. — Лешие, блин. Сам как леший вчера в этом сером костюме ходил, Настюху чуть до икоты не довёл своими танцами. Ладно, давай собираться. Надо парней повидать, да и девчонок тоже. Смирнова вчера на выпускном вроде даже человеком выглядела, не язвила почти. — Катя хорошая, Ром, ты просто к ней предвзято относишься, — Антон поднялся, ставя кружку в раковину. — Она за Полинку очень переживала весь этот год. Они ведь тоже.. ну, ты понял. У них своя связь, очень крепкая. — Да вижу я, че я, слепой, что ли, — я подошёл к нему со спины, обнимая за талию и утыкаясь подбородком в плечо. — Смирнова из-за Морозовой любому глотку перегрызет, это я ещё зимой понял. Ладно, пускай живут как хотят. Главное, чтоб к нам не лезли со своими сплетнями. Пошли, Зайчик, очки свои надевай, а то опять мимо двери промахнешься. Антон тихо рассмеялся, доставая из кармана пиджака очки и аккуратно водружая их на переносицу. Всё, домашний котенок Петров вернулся на место. Только вот яркий, чёткий след на его шее выдавал, что этот зайчик теперь принадлежит самому опасному волку посёлка. На улице июнь вовсю жарил солнце. Дорога к гаражам шла через тот самый заброшенный яблоневый сад, где мы ещё месяц назад судорожно повторяли формулы перед экзаменами. Сейчас лепестки уже давно облетели, на ветках завязывались маленькие, зелёные плоды, а воздух был сухим и пыльным. Антон шел рядом, иногда слегка прихрамывая, и я каждый раз ловил его за руку, поддерживая за локоть. Он смущался, оглядывался по сторонам, но руку не вырывал — знал, что бесполезно. У старых беседок около гаражей нас уже ждала вся компания. Бяша, вернувшийся в свои привычные широкие спортивки и затасканную олимпийку (костюм-тройка явно отправился в шкаф до лучших времён), сидел на бревне и грыз семечки. Настя сидела рядом, бережно держа его за руку и о чем-то тихо разговаривая с Полиной. Катька Смирнова стояла чуть поодаль, прислонившись к кирпичной стене и лениво накручивая на палец светлый локон. — О-о-о! Какие люди без охраны, на! — Бяша подскочил с бревна, стоило нам только показаться из-за кустов сирени. — Ромыч, Тоха! Ну вы даёте, на! Мы думали, вы реально в лесу застряли, директор вчера со сцены твой аттестат, Тоха, Ксане Павловне отдал, орал, что вы сорвали торжественную часть! — Да ладно тебе, Игорь, не ори, — Настя поднялась вслед за ним, мягко улыбаясь нам. Она сразу перевела взгляд на Антона, подметила мою чёрную футболку на его плечах, а потом... её глаза округлились. Она явно увидела метку. Настя быстро прикрыла рот ладошкой, бросая короткий, понимающий взгляд на Полинку. Полина тоже подошла ближе. Её взгляд скользнул по Тошиной шее, и на губах появилась очень тёплая, какая-то светлая улыбка. Она посмотрела на меня, кивнула головой, как будто одобряя. — Поздравляю, мальчики, — тихо сказала Полина. — Теперь точно навсегда, да? — Навсегда, Полин, — ответил за нас двоих я, ещё сильнее притягивая Тошу за плечо к себе. — Без вариантов. Катька, заметив общую суету, тоже подошла ближе, сощурив свои накрашенные глаза. На секунду её лицо вытянулось, когда она разглядела багровый след укуса на Тошиной коже. Она хмыкнула, скрестив руки на груди, но в её голосе, вопреки ожиданиям, не было прежней желчи — только лёгкое, дружеское ворчание. — Ну надо же...Пятифан, ты всё-таки пометил своего интеллигента. Я думала, ты благородного из себя строить будешь до самого города. Антон, ты как вообще живой-то остался после этого дикаря? Он же кусается, небось, как собака бешеная. — Катя! — Антон густо покраснел, поправляя очки. — Всё нормально. Рома..он очень аккуратен. При слове «аккуратен» Бяша прыснул со смеху, чуть не подавившись семечкой, а Катька только театрально закатила глаза. — Ой, мамочки! Всё, пропал парень, окончательно одомашнили нашего стобалльника. Ладно, Пятифан, ладно. Рада за вас, честно. Хоть один нормальный альфа в этом захолустье оказался мужиком, а не треплом. — Смирнова, ты если сейчас не закроешь рот, я тебе семечек в причёску насыпаю, — без злобы, чисто по привычке огрызнулся я. — Че вы тут устроили консилиум? Пришли погулять или мою личную жизнь обсуждать? — Да ладно тебе, Ромыч, не кипятись, на!—Бяша дружески хлопнул меня по плечу. — Мы ж любя, на! Рады за вас, реально. Вот уедете вы в город, с кем я терки тереть буду? Тут же тоска зелёная останется. Настюха вон тоже плакать будет, что Тоха уезжает. Настя подошла к Антону и аккуратно обняла его за плечи: — Тош, ты главное пиши, звони, как устроитесь. Мы с Игорем тут до осени точно торчать будем, пока он документы в техникум подаёт. Не забывайте нас там, в своей городской жизни. — Не забудем, Насть, — Антон обнял её в ответ, его запах голубики стал очень нежным, спокойным. — Вы же наши друзья. Самые лучшие. Мы обязательно будем приезжать на выходные. Катька в это время незаметно подошла к Полине, беря её за руку и переплетая пальцы. Полина прислонилась плечом к её боку, и между ними тоже установилась та самая тихая, понятная только им двоим гармония. Вся наша старая школьная компания, которая ещё полгода назад готова была друг другу глотки перегрызть из-за глупых сплетен и поселковых разборок, сейчас стояла у старой беседки как единое целое. Мы выдержали этот адский год. Мы сдали эти чёртовы экзамены, мы выросли, нам исполнилось по восемнадцать, и впереди у каждого была своя, новая дорога. Но то, что случилось между мной и Тошей этой ночью, было выше любых выпускных и переездов. Наша любовь, зародившаяся от дикого взрыва эмоций на зимней лесной тропинке, создала свою собственную, нерушимую систему. Космос судьбы расставил все наши планеты по ид еальным орбитам, и теперь эта вселенная двигалась только вперёд — в наше общее, взрослое и абсолютно свободное будущее.