Зарисовки на снегу

Ночная прохлада приятно остужала разгоряченное лицо, пока мы на полной скорости летели по разбитой дороге, петляющей между вековыми соснами. Середина июня в наших краях — время обманчивое, коварное. Днем солнце палит так, что из деревянных заборов со свистом вытапливается янтарная, липкая смола, а воздух над асфальтом дрожит, как над раскаленной печью. Но стоит часам пробить полночь, как от болот и камышовых зарослей Черной речки, выползает такой ледяной, сырой, тяжелый туман, что он за пару минут пробирает до самых костей, плевать ему на плотную ткань одежды. Но мне сейчас было абсолютно, кристально наплевать на холод. Внутри меня горел такой пожар, что никакой сибирский туман не смог бы его потушить. Я до упора, до боли в суставах выжал ручку газа. Мой старый, потрепанный, видавший виды мотоцикл, который я всю прошлую весну перебирал по винтику, до единого подшипника, в душном гараже у дядьки, отозвался глухим, яростным, утробным рычанием. Этот звук, тяжелый и сильный, эхом разносился по засыпающей, настороженной тайге, распугивая ночных птиц. Желтый, слегка подрагивающий луч фары лихорадочно выхватывал из кромешной, чернильной темноты крутые повороты, торчащие из земли извилистые корни деревьев, похожие на лапы чудовищ, и серые придорожные валуны. Обычный городской водила здесь бы и пятидесяти метров не проехал — оставил бы колеса в первой же колее. Но я вел уверенно, жестко перехватывая руль на ямах. Эту дорогу к обрыву над Черной речкой я знал как свои пять пальцев. Каждую ямку, каждый наносной холмик — я мог бы проехать здесь с завязаными глазами, ориентируясь только по шуму сосновых крон над головой. Но самым лучшим, самым сумасшедшим во всей этой бешеной гонке было ощущение того, как крепко, до хруста в ребрах, ко мне со спины прижимался Антон. Его длинные, худые, почти девичьи пальцы были мертвой хваткой замкнуты на моей талии, прямо поверх старой, пошарпанной, намертво пропитавшейся бензином, мазутом и дешевым табаком кожанки. Он уткнулся носом мне куда-то между лопаток, пряча лицо от резких, бьющих наотмашь порывов встречного ветра. Я буквально кожей, сквозь все слои одежды, чувствовал каждое его частое, взволнованное, горячее дыхание. Оно билось в мою спину, как пойманная птица. Мой омега. Мой Зайчик. Он шел за мной без единого лишнего вопроса. Я просто заехал за ним, тихо свистнул под окном, и он сбежал ко мне, на ходу натягивая кеды. Никакого страха, никакой нерешительности — он доверил мне свою жизнь на этой ночной, слепой трассе, и от этого осознания у меня внутри сладко и властно ворочалось что-то приятное. От его тела даже сквозь тяжелый, въедливый запах выхлопных газов лавиной шел его собственный, неповторимый аромат. Сладкая, напитанная соком спелая голубика, прохладные, покалывающие нос колючие нотки перечной мяты и...моя собственная, тяжелая, смолистая кедровая хвоя. Последствия метки теперь ощущались почти физически, заполняя собой всё пространство вокруг, вытесняя из легких сырой воздух тайги. Я скользнул мимолетным взглядом в зеркало заднего вида: в полумраке едва угадывался изгиб его шеи. Свежий след от моих зубов на стыке его шеи и плеча, оставленный в ту сумасшедшую, пахнущую грозой ночь после выпускного, уже затянулся. Эта метка намертво переплавила наши феромоны, запечатав запах Тоши под мою единоличную, глухую защиту. Теперь всё изменилось. Любой проходящий мимо альфа — будь то местный деревенский выскочка или зажравшийся городской мажор — в ту же секунду понял бы, что к этому парню со светлыми волосами лучше даже не поворачиваться лицом. Лучше вообще не дышать в его сторону, если не хочется остаток дней провести на больничной койке, питаясь через трубочку. Мое клеймо. Мой вызов всему миру. Всю последнюю неделю в нашем поселке творился какой-то, невыносимый дурдом. Учителя в школе охали, причитали над ведомостями, родители суетились, носились с какими-то справками, бланками, целевыми направлениями. Катька Смирнова со своими преданными девчонками-наседками целыми днями плела новые интриги на деревянном крыльце школы. Они громко, так, чтобы все слышали, обсуждали, кто куда подает документы, какие баллы получил за экзамены, у кого шмотки круче для поездки в областной центр. Бяша вон вообще ходил гордый, как индюк на выданье. Его, видишь ли, наконец-то взяли в местный автодорожный техникум, без экзаменов, по какому-то блату через троюродного дядьку. Так он теперь зубы вставлять обещает и строит из себя серьезного, занятого работающего мужика перед Настей, даже сплевывать стал как-то по-особому, солидно. Наблюдать за этим без ржача было невозможно. Но сейчас, в два часа ночи, на этой совершенно безлюдной лесной дороге, вся эта суета, все эти мелкие поселковые сплетни окончательно растаяли. Они превратились в блеклый, далекий белый шум, который не имел к нам никакого отношения. Экзамены официально сдохли, отмучились. Аттестаты были запрятаны на самые дальние, пыльные полки шкафов, чтобы глаза их больше не видели. А впереди у нас оставалось целое, бескрайнее, абсолютно свободное лето. Первое лето в нашей гребаной жизни, когда никто — ни учителя, ни задерганные предки — не имел права указывать, во сколько возвращаться домой, с кем гулять и какую домашку делать к понедельнику. Мы были предоставлены сами себе. От одной этой мысли в груди зарождалось дикое, пьянящее, горячее чувство вседозволенности. Мы вырвались. Я резко сбросил обороты двигателя, когда колеса мотоцикла с глухим шуршанием сменили разбитый асфальт на мелкую, влажную гальку прибрежной полосы. Мы выехали на ту самую просторную поляну у высокого обрыва, где когда-то, в самый разгар трескучих, безумных зимних морозов, у нас случилось первое, тайное, корявое свидание. Я помню его до мельчайших деталей. Тогда мы едва могли дышать — не только от сковывающего стужи, от которой зуб на зуб не попадал, но и от дикого страха перед неизвестностью. Мы прятали онемевшие руки в карманы, топтались на месте и до крови кусали губы, понятия не имея, как подойти друг к другу, как сказать то, что горело внутри. Вокруг тогда выла вьюга, и лес казался мертвым, враждебным, полным тех жутких теней. Теперь же всё было по-другому. Вокруг буйствовала, дышала соками буйная летняя зелень. В густой, высокой траве наперебой, заглушая друг друга, трещали невидимые цикады. Воздух был настолько теплым, сухим и густым от аромата нагретой за день хвои и земляники, что казался почти сладким на вкус — хоть ложкой ешь. Я заглушил мотор и с силой выставил тяжелую металлическую подножку. Мотоцикл замер, накренившись набок, и начал лениво, мерно пощелкивать остывающим металлическим глушителем в наступившей оглушительной, величественной тишине тайги. Черная речка там, внизу, под обрывом, глухо и грозно ворочалась на каменных перекатах, разбивая пену о валуны. В ее темной, маслянистой воде отражались миллиарды крупных, невероятно ярких звезд, рассыпанных по чистому июньскому небу. Таких звезд не увидишь в городе — там их слепит фальшивый свет фонарей. А здесь небо казалось живым, дышащим куполом. — Ну че, Зайчик, прилетели, — я перекинул ногу через сиденье, сдергивая с рук тяжелые, потертые кожаные перчатки и поворачиваясь к своему молчаливому пассажиру. Антон медленно, очень осторожно сполз с заднего сиденья. Его ноги после получасовой бешеной тряски по кочкам и корням явно затекли, и он пару секунд смешно, неуклюже покачивался на месте, пытаясь поймать равновесие. Первым делом он залез тонкой рукой в карман, выудил оттуда свои круглые очки в тонкой оправе и аккуратно, привычным жестом водрузил их на переносицу. Он смешно заморгал длинными, густыми ресницами, оглядываясь по сторонам, словно проверял, не привиделось ли ему всё это. На нем была моя старая, широкая черная футболка с каким-то полинявшим рокерским принтом, которая на его худой, изящной фигуре висела мешком, доходя почти до самых колен. Она полностью открывала его бледные, острые ключицы и ту самую розоватую, манящую метку на шее, которая сейчас так отчетливо выделялась в лунном свете. Светлые волосы Антона совершенно растрепались в разные стороны от быстрой езды и ветра, превратив его прическу в какое-то пушистое, светящееся облако. От этого беззащитного, домашнего вида у меня внутри снова сыто, требовательно и жарко зарычал мой собственный внутренний волк. Мое. Никому не отдам. — Ромашка — Тоша тихо, облегченно улыбнулся. Он сделал неуверенный шаг ко мне и без долгих раздумий уткнулся лбом прямо в мою грудь, скрытую под жесткой кожаной курткой. Я почувствовал, как расслабились его плечи. — У меня до сих пор в ушах этот рев стоит..И сердце колотится где-то в районе горла, честное слово. Ты сошел с ума — так гнать по темноте. Там же яма глубокая, мы могли перевернуться. — Нормально я ехал, Петров, не ворчи. Контроль был полный, — я тихо, хрипло усмехнулся, обвивая его тонкую, гибкую талию своими огромными ладонями и прижимая омегу ближе к себе. Мне хотелось впитать его в себя, согреть после холодной ночной трассы, хотя он сам был как маленький радиатор. — Зато смотри вокруг, какая красота. Ни одной живой души на три километра в радиусе. Никаких тебе Катек с их дурацкими вопросами про экзамены, никаких родительских проверок и вздохов. Полная автономия, Тош. Только ты и я. Антон приподнял голову, заглядывая мне прямо в глаза сквозь идеально чистые, круглые стекла своих очков. В бледном, призрачном свете взошедшей луны его зрачки казались огромными, запредельно темными, почти поглотившими голубую радужку. И в этих глазах отражалось столько искренней, глубокой, непоколебимой веры в меня, что у меня пальцы на его спине против воли начали мелко, предательски дрожать. Я ведь, если говорить на чистоту, без дураков, никогда в жизни не считал его каким-то слабым, беспомощным, как думали некоторые придурки из параллельного класса, судившие людей только по умению махать кулаками. Мой Антон был самым умным, гордым и по-настоящему сильным парнем в этом чертовом, прогнившем поселке. Он умел держать удар там, где другие ломались. Умел мягко, но непреклонно, до последнего стоять на своем, защищая тех, кто ему дорог. Его внутренняя, духовная сила порой превосходила все мои дворовые понятия и кулачные законы. То, что этот чистый, невероятный, интеллигентный парень выбрал меня — обычного уличного хулигана с разбитыми костяшками и сомнительным будущим — я считал своей самой главной, самой важной и незаслуженной победой в жизни. Я осторожно, едва ощутимо ласкал его худые бока сквозь тонкую, прохладную ткань футболки, чувствуя, как постепенно выравнивается его рваное дыхание, как тепло моего тела передается ему. Нам обоим позарез нужно было это лето. Этот короткий глоток чистого, свободного воздуха между сложным, выматывающим, полным страхов школьным прошлым и той взрослой, пугающей неизвестностью, которая ждала нас в огромном, чужом городе через три месяца. — Знаешь, Ром... — Антон тихо переплел свои тонкие, длинные пальцы с моей широкой, мозолистой, покрытой мелкими шрамами от вечных уличных драк ладонью. — Я всю эту неделю чувствовал себя так, будто у меня земля из-под ног уходит. Мама постоянно плачет, перебирает мои детские вещи, складывает какие-то коробки.. Отец молчит часами на кухне, курит в форточку и смотрит в одну точку. Все только и говорят, что про институты, про переезд, про то, как тяжело нам там придется, какие там злые люди. У меня голова кругом шла. А здесь, с тобой, под этим небом, мне кажется, что мы со всем справимся. Что нет вообще ничего невозможного. Понимаешь? — А то, Зайчик, — я прижал его к себе еще сильнее, утыкаясь подбородком в его мягкую макушку, которая до сих пор пахла шампунем и немного — костровым дымом. — Прорвемся. Не таких ломали. Я уже с дядькой все вопросы перетер, созванивался с его знакомыми в городе. В автосервисе на окраине меня ждут с распростертыми объятиями, мастер сказал — толковые парни с руками всегда нужны. Руки у меня откуда надо растут, слава богу, гайки крутить умею, в движках разбираюсь. Заработаю я нам — и на нормальную квартиру, чтоб не в общаге толкаться, и на шмотки, и на все твои заумные, дорогущие учебники с чертежами. Главное, чтоб ты учился спокойно, башку себе лишними бытовыми проблемами не забивал. Ты у меня будешь самым лучшим, самым крутым студентом на всем факультете, понял меня, Петров? Антон негромко, очень тепло, как-то по-особенному рассмеялся, и этот чистый звук заставил мое сердце пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой. Он верил мне. Безоговорочно. Без тени сомнения. И ради этой веры, ради этой чистой улыбки я был готов расшибиться в лепешку, свернуть любые хребтовые горы, вытерпеть любую каторжную работу и перегрызть глотку каждому, кто посмеет встать на нашем общем пути или косо на него посмотреть. Ночь над Черной речкой казалась бесконечной, живой, дышащей и удивительно ласковой, совсем не похожей на те суровые ночи, что держали наш поселок в страхе долгими зимними месяцами. Я стоял на самом краю высокого, обрывистого склона, чувствуя, как под тонкими подошвами моих старых кед мягко, упруго пружинит сухой лесной мох и сухие сосновые иголки. Я никак не мог отвести взгляда от моего Ромашки. В серебристом, чистом сиянии взошедшей луны его резкий, упрямый, привыкший к дракам профиль казался высеченным из какого-то темного, благородного камня. Тяжелая кожаная куртка делала его плечи еще шире, монументальнее, а воротник слегка топорщился в сторону, открывая крепкую, жилистую шею. Мой альфа. Мой защитник. Человек, который за эту долгую, страшную зиму стал для меня центром всей вселенной, моим персональным солнцем. Он буквально вытащил меня из липких, удушающих детских кошмаров, защитил от жестокости местной шпаны, которая не прощала чужаков, и подарил ту умопомрачительную, болезненно-прекрасную ночь после выпускного, после которой у меня внутри не осталось ни капли сомнений, ни грамма страха перед будущим. Моя шея под воротником свободной футболки до сих пор хранила приятное, глубокое, собственническое тепло. Метка, которую Рома поставил в порыве нежности, связала наши жизни невидимыми, но абсолютно нерушимыми узами. Это ощущалось на физическом уровне: от моей кожи теперь постоянно, тонкой струйкой шел этот новый, сложный, переплевшийся аромат. Сладкая голубика и ледяная перечная мята больше не были сами по себе — они были надежно, плотно укутаны в его тяжелую, смолистую кедровую хвою. Этот запах дарил мне абсолютное, звенящее, монументальное чувство безопасности, где бы я ни находился. Стоило просто закрыть глаза, вдохнуть — и я знал, что Рома рядом, даже если между нами были километры. — Ром, посмотри, как изменилось это место.— я тихо нарушил лесную тишину, крепче сжимая его большую, горячую ладонь, чувствуя шероховатость его мозолей. — Помнишь, как в январе мы прятались здесь от ледяного ветра? Мне тогда казалось, что этот обрыв — край земли, за которым нет вообще ничего, кроме черной тьмы, вечного холода и чудовищ. Я тогда так боялся... А сейчас тут так тепло, птицы поют, пахнет травой. Мне кажется, отсюда можно разбежаться, оттолкнуться от мха и взлететь прямо к этим звездам. — Взлететь мы всегда успеем, Зайчик, — Рома вдруг как-то странно, рвано, тяжело выдохнул. Я почувствовал, как резко напряглись его пальцы, сжав мою ладонь чуть сильнее обычного. Я удивленно повернулся к нему всем телом, слегка поправив указательным пальцем очки на переносице, которые немного сползли от влажного воздуха. Ромка Пятифан, который обычно никогда в жизни не терялся, не колебался, всегда шел напролом, как танк, и знал четкий ответ на любой, даже самый сложный вопрос, сейчас выглядел непривычно. Это даже немного пугало. Его тяжелый взгляд метался по темной, бликующей глади реки далеко внизу, широкая грудь вздымалась высоко, прерывисто, а запах хвои вокруг нас вдруг стал острым, концентрированным, с явной горчинкой, выдавая глубокое, запредельное внутреннее напряжение. Он запустил свободную руку глубоко в правый карман своей кожаной куртки, судорожно, нервно что-то там перебирая пальцами. — Ром? Что-то случилось? — я сделал шаг ближе, сокращая расстояние между нами до минимума, обеспокоенно заглядывая в его потемневшие, почти черные глаза. — Тебе нехорошо? Бензином надышался, пока чинил? — Да нет, всё нормально, Тош... Просто... сука, базарить сейчас буду, а у меня язык как будто к небу прилип, деревянный стал, — он хрипло, вымученно ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было прежней развязной, уверенности. Только сплошное, лихорадочное волнение, которое я никогда в нем не видел. Он наконец с усилием вытащил руку из кармана и повернулся ко мне всем телом, глядя прямо в душу. — Короче, Петров. Слушай сюда внимательно и, пожалуйста, не перебивай, а то я окончательно мысль потеряю и разнервничаюсь, как девчонка. Мы через три месяца сваливаем в город. Там начнется совсем другая жизнь, новые люди, масштабы другие, институты твои заумные... Вокруг тебя сто процентов начнут крутиться всякие городские мажоры, чистенькие умники с твоего потока, которые книжек умных прочитали в сто раз больше моего, говорить умеют красиво. Я ведь знаю, кто я такой, Тош. Я трезво на вещи смотрю. Обычный пацан с рабочей окраины, хулиган, который будет в автосервисе по локти в мазуте гайки крутить, пока ты там свои графики и схемы чертишь пока не отучиться. Но я без тебя не смогу, Тош. Вообще не смогу, понимаешь? Сдохну просто. Ты мой омега, моя пара истинная, небом мне данная, и я хочу, чтоб всё у нас было по-взрослому. По-настоящему. Чтоб навсегда, до самой гробовой доски. Рома медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, раскрыл свою огромную, подрагивающую ладонь. На его широкой, темной коже, ярко освещенная чистым лунным светом, лежала небольшая, строгая коробочка из темно-синего, бархатистого материала. Мое сердце в ту же секунду пропустило удар, а затем бешено заколотилось в грудную клетку. В ушах зазвенело так сильно, гулко, что шум реки внизу и треск птиц полностью, в один миг исчезли, оставив нас в абсолютном вакууме. — Рома,— выдохнул я, чувствуя, как дыхание окончательно перехватило, а к горлу подступил горячий, сладкий, мешающий говорить ком. Глаза мгновенно защипало от подступающих слез. Его пальцы с глухим, четким щелчком открыли крышечку. Внутри, на черной шелковой подложке, покоилось кольцо. Это не было каким-то обычным, дешевым украшением из поселкового универмага с дурацкими стекляшками. Оно было сделано из благородного, белого золота. Строгое, лаконичное, идеальной круглой формы, с маленьким голубым камнем, без каких-либо вычурных камней, гравировок или узоров. Оно выглядело невероятно стильно, надежно и дорого. Белое золото мягко, благородно поблескивало в лунных лучах, отражая в себе всю глубину этой июньской ночи. — Я на него всю весну тайно откладывал, Тош, — тихо, почти шепотом, срываясь, продолжил Рома. В его голосе сейчас было столько неприкрытой, обнаженной, сумасшедшей нежности, что у меня мелко задрожали колени, и я ухватился за его куртку. — Дядька подкидывал тяжелые леваки в гараже, я по ночам фуры разгружал у трассы, собирал копейку к копейке, чтоб никто не знал.. Короче, выходи за меня, Зайчик. Понятно, что не прямо завтра мы в ЗАГС побежим, глупо это, надо сначала в городе зацепиться, хату нормальную найти, учебу твою запустить, чтоб ты на ноги встал. Но я хочу, чтоб это кольцо у тебя на пальце было уже сейчас. Здесь, на нашем месте. Чтоб любая тварь в городе сразу, издалека видела — этот парень занят наглухо, к нему хода нет. Что ты — моя законная омега, моя будущая жёнушка. Ты согласен, Тоша? Мир вокруг меня в это мгновение просто рассыпался на миллионы мелких, светящихся осколков. Не было больше никакого депрессивного поселка, не было будущих трудных переездов, не было страхов перед неизвестным, холодной Москвой. Остался только этот безумный, честный, до чертиков любящий альфа, который стоял передо мной на краю обрыва, протягивая мне всю свою жизнь, всю свою душу на ладони в виде этого строгого кольца. Все те долгие, мучительные месяцы, когда Рома, по его собственному признанию, был одержим мной, все наши тайные, полные напряжения взгляды за школой, драки с его бандой, тяжелые примирения, зимний ужас — всё сошлось, переплавилось в этой одной точке нашего абсолютного счастья. — Да, Ромочка, — сорвавшимся, хриплым от слез голосом, почти выкрикнул я, полностью теряя контроль над своими эмоциями. — Да! Конечно, да! Ты еще спрашиваешь, глупый мой, хороший! Я же люблю тебя больше жизни! Мне никто, вообще никто, кроме тебя, во всей этой вселенной не нужен! Рома издал какой-то глухой, торжествующий, победный звук, похожий на рычание преданного зверя, и в следующую секунду резко подхватил меня под бедра, с невероятной легкостью отрывая от земли. Футболка взметнулась вверх. Он закружил меня вокруг себя прямо там, на самом краю опасного обрыва, подставляя наши заплаканные, счастливые лица под свет июньских звезд. Его горячие, сухие, жаждущие губы впились в мои с такой дикой, необузданной, накопившейся страстью, что у меня перед глазами поплыли огромные цветные круги, а очки чудом не слетели на мягкий мох. Этот поцелуй был нашим окончательным, бесповоротным прощанием с трудным, пугающим детством. В нем была вся наша выстраданная, омытая кровью и страхом зимняя любовь, которая выстояла против всех штормов, против всего мира. Когда он наконец бережно, словно хрустальную вазу, опустил меня на землю, его руки всё еще продолжали мелко дрожать от пережитого шока. Рома аккуратно, с трепетом взял мою левую руку, бережно придерживая мои пальцы своими огромными ладонями, и медленно, с каким-то благоговением натянул колечко на мой безымянный палец. Оно село идеально, как влитое, приятно холодя кожу своим благородным, весомым металлом и одновременно до краев согревая душу осознанием того, что отныне мы связаны навечно, намертво. Никакие километры, никакие городские институты, новые лица или соблазны больше не имели над нами абсолютно никакой власти. Мы победили. Мы сидели на широком, продавленном кожаном сиденье старого мотоцикла до самого утра, тесно, без малейшего зазора прижавшись друг к другу. Рома укутал нас в один большой, старый шерстяной плед, пахнущий лавандой и сундуком, который он предусмотрительно прихватил из дома. Ночная прохлада постепенно, неохотно уступала место первым, робким, нежно-голубым лучам летнего солнца, медленно выползающего из-за зубчатого горизонта далекого хвойного леса. Небо на востоке окрасилось в невероятные, нежные розовато-золотые тона, прогоняя остатки ночной, густой тьмы из глубоких ям и оврагов. Белесый туман над водой медленно, клочьями таял, поднимаясь к небу и обнажая чистую, зеркальную, гладкую поверхность Черной речки, которая тихо, успокоенно несла свои прохладные воды куда-то в самую глубь бескрайней сибирской тайги. Я лежал, полностью расслабившись, откинув голову на широкое, надежное плечо Ромы, и лениво, умиротворенно перебирал пальцами мягкий край пледа. На моей левой руке, ловя первые, чистые лучи просыпающегося солнца, яркой, ослепительной искрой поблескивало кольцо. Оно смотрелось на моей худой, бледной руке удивительно правильно, гармонично, словно оно всегда, с самого моего рождения должно было там находиться. Рома крепко держал мою ладонь в своей, медленно, успокаивающе очерчивая большим пальцем контуры прохладного металла. Его хвойный запах сейчас был абсолютно спокойным, умиротворенным, сытым и бесконечно теплым, без капли ночной тревоги. — Ну че, Тоша, как себя чувствуешь в новом статусе? — тихо, с глубокой хрипотцой в голосе спросил он, нежно целуя меня в макушку и еще сильнее притягивая к своему горячему боку. — Рома, ну мы же еще не расписались официально, — я тихо, счастливо рассмеялся, хотя внутри от этих его слов всё сладко, до дрожи сжалось. — Я пока еще Антон Петров, будущий студент-дизайнер, прошу заметить. — Это временное явление, Зайчик, чисто бумажная формальность, — Рома довольно ухмыльнулся, и я затылком почувствовал, как он зажмурился от удовольствия, как сытый кот. — Главное, что кольцо на месте, клеймо стоит. Я теперь за тебя вообще спокоен, душа на месте. Пускай только попробует хоть один петух в городе к тебе подкатить или телефончик спросить — ты сразу левую ладонь вперед выставляй, чтоб это белое золото им глаза слепило, как дальний свет. Скажешь, что у твоего альфы тяжелый характер, пуля в голове и разряд по боксу, сразу все вопросы отпадут сами собой, гарантирую. — Ты просто невыносим, Ром, — я повернулся в его руках лицом к нему, ласково, едва касаясь пальцами его подбородка с легкой, жесткой трехдневной щетиной. — Всё переводишь на свои дворовые, бандитские понятия. Сила, кулаки, разряды.А я ведь люблю тебя совсем не за разряды по боксу, глупый. А за то, что ты под всей этой своей грозной кожаной курткой, под наглой ухмылкой прячешь самое доброе, преданное и верное сердце во всем этом мире. Рома ничего не ответил на это. Только его взгляд мгновенно потемнел, подернулся вернувшейся, глубокой нежностью. Он молча наклонился и поцеловал меня — на этот раз совсем по-другому. Медленно, тягуче, глубоко, без ночной ярости и спешки, но с такой бездонной, осознанной любовью и благодарностью, что у меня внутри снова разлилось приятное, густое голубичное тепло. Наши чувства не были мимолетным капризом подростковых гормонов или шуткой природы. Это был наш общий, выстраданный рассвет, начало долгого, сложного, но обязательно счастливого пути. Впереди у нас оставалось целое, огромное лето абсолютной свободы. Три месяца, за которые мы успеем накататься на нашем верном мотоцикле по ночным, пахнущим полынью дорогам, встретить десятки таких потрясающих рассветов у реки, собрать дорожные сумки и окончательно, без сожаления попрощаться с этим глухим, занесенным снегом поселком, который когда-то стал для нас местом кошмара, а теперь — местом нашей судьбоносной встречи. Мы больше не боялись будущего. Большой, чужой город со своими высотками, шумные, безликие улицы, тесная, но своя съемная квартирка на окраине, где на старенькой плите всегда будет шуметь и кипеть чайник с сушеной брусникой и мятой — всё это ждало нас впереди. Но мы были готовы. Наша собственная, большая вселенная, созданная нашими руками из осколков страха и запечатанная колечками, теперь двигалась только вперед, к нашему общему, заслуженному и абсолютно свободному счастью.