Favillae Regiminis

«Иногда самое громкое «я люблю» — это молчание, когда хочется кричать».

***

Ресторан назывался «L’Amant» — «Любовник». Ирония, которую Тэхен оценил бы, если бы у него остались силы на иронию. Он сидел напротив девушки — милой, улыбающейся, в платье цвета лаванды. Она рассказывала о своей работе, о новой коллеге, которая её бесит, о том, как хочет съездить в Париж. Тэхен кивал в нужных местах, улыбался, когда требовалось, и чувствовал, как под воротником рубашки чешутся засосы. Чонгук оставил их три дня назад. Три синих, фиолетовых, с прожилками крови — на шее, на ключице, на внутренней стороне бедра. Тот, на шее, Тэхен замазал тональным кремом и застегнул пуговицу, которой обычно не пользовался. Девушка не заметила. Она вообще ничего не замечала — или делала вид, что не замечает. — Тэхени, ты слушаешь? — она коснулась его руки поверх стола. — Да, — он мягко накрыл её пальцы своими. Тёплые, мягкие, пахнут цветами. Не такими, как руки Чонгука — грубыми, с мозолями от руля, с вечным запахом бензина и табака. — Ты говорила про Париж. Мы поедем. Обязательно. Она просияла. Тэхен почувствовал укол совести — такой слабый, что почти незаметный. Как булавка, которой прикалывают этикетку к новой рубашке. Не больно, но раздражает. — Я так тебя люблю, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. И подумал: «А я тебя — нет. Никогда не любил. Ты была просто удобной. Тихая, не задающая вопросов, не требующая страсти. Идеальная ширма для человека, который боится себя». Он ненавидел себя за эту мысль. ровно три секунды. Потом отключил чувства — как выключают свет, когда выходят из комнаты. — Закажи десерт, — сказал он с улыбкой, которая не достигала глаз. — Что хочешь. — Ты самый лучший, — она сжала его пальцы. Тэхен кивнул. А в голове уже прокручивалась картинка: Чонгук вчера вечером, голый по пояс, стоит у плиты и жарит яичницу в его квартире. Потому что Тэхен впустил его на час. Сказал, что «просто забрать документы». Но Чонгук задержался на два часа, и они так и не открыли папку с бумагами. «Ты думаешь о нём, — сказал внутренний голос. — Прямо сейчас, когда она держит тебя за руку». «Заткнись», — ответил Тэхен. Он вытащил телефон — якобы проверить рабочую почту. На самом деле — открыл чат с Чонгуком. Последнее сообщение было от вчера: «Спи, босс. Завтра приду на работу с новыми тату. Сюрприз». Тэхен не ответил. И сейчас не ответит. Он убрал телефон в карман и посмотрел на девушку. Красивая. Добрая. Верная. «Почему мне этого мало? Почему мне нужен тот, кто разобьёт меня вдребезги?» — Тэхени, у тебя что-то болит? — она нахмурилась, заметив тень на его лице. — Всё хорошо, — он улыбнулся. Ледяной, безупречный Ким Тэхен. — Просто устал на работе. — Ты слишком много работаешь, — она погладила его по руке. — Тебе нужно отдыхать. «Я отдыхаю, когда он рядом, — подумал Тэхен. — Это самый страшный отдых в моей жизни». Он заказал бутылку дорогого вина. Выпил два бокала. Девушка пила сок — она не любила алкоголь. Ещё одна деталь, которая когда-то казалась милой, а теперь бесила до зубного скрежета. «Она слишком правильная. Слишком хорошая. Слишком не для меня». Он представил, как было бы, если бы на её месте сидел Чонгук. Как он бы развалился на стуле, закинув ногу на ногу, как бы громко смеялся, как бы заказал самое дорогое мясо и съел бы руками, вытирая жир о джинсы. Как бы смотрел на Тэхена своими наглыми глазами и говорил: «Чего уставился, босс? Платить будешь ты, у тебя денег больше». Тэхен усмехнулся — нечаянно, краем губ. — Что смешного? — спросила девушка. — Вспомнил одну рабочую ситуацию, — соврал он. Она не стала уточнять. Никогда не уточняла. «Какая же ты удобная, — подумал Тэхен с горечью. — И какая же жалкая». Он заплатил по счёту, подал ей пальто, помог надеть. На улице было холодно, и она прижалась к его плечу. Тэхен позволил. Даже обнял — механически, как робот, которого запрограммировали на «правильное поведение». Они сели в такси. По пути к её квартире она положила голову ему на плечо и уснула. Тэхен смотрел в окно на огни ночного города и думал о том, что Чонгук сейчас, наверное, пьёт пиво в своей обшарпанной квартире или дерётся с кем-то в баре. Или лежит на диване и смотрит в потолок, сжимая в руке телефон. «Ты напишешь мне? — спросил мысленный Чонгук. — Ты же с ней, да? Правильный мальчик Ким Тэхен. Ходит на свидания. Спит с девушкой. А потом приходит ко мне, чтобы я сделал из тебя шлюху». Тэхен закрыл глаза. «Нет, — ответил он мысленному Чонгуку. — Сегодня я не приду. Сегодня я буду нормальным». Он проводил девушку до двери, поцеловал в лоб — не в губы, потому что губы помнили чужой вкус — и сказал «спокойной ночи». Она позвала его зайти. Он отказался — сослался на раннюю встречу. Она не настаивала. Никогда. Тэхен вышел на улицу, достал телефон. Чат с Чонгуком. Ноль новых сообщений. Он сам не отправил ни одного. Сегодня он выиграл битву с собой. Не написал. Не позвонил. Не приехал. Но проиграл войну ещё тогда, когда не удалил ту фотографию.

***

Чонгук узнал об этом вечере из Instagram девушки Тэхена. Он не следил за ней — вообще не пользовался соцсетями, считал их пустышкой для тех, кому нечем заняться. Но в тот день Мина — та самая, с третьего этажа — подошла к его столу и с деланной небрежностью сказала: — Смотри, твой босс такой романтичный. Водит свою девушку в дорогие рестораны. И сунула ему под нос телефон. На экране — фотография. Стол со свечами, два бокала, тарелки с изысканными блюдами. И Тэхен — на заднем плане, размытый, но узнаваемый. Улыбается. Смотрит на девушку, которая держит телефон, делая селфи. На девушке — счастливое лицо. Подпись: «Самый лучший вечер с моим любимым. Спасибо, что ты у меня есть ❤️». Чонгук смотрел на эту фотографию ровно пять секунд. Потом встал, молча взял куртку и вышел из офиса, не сказав ни слова. Мина что-то крикнула вслед — он не услышал. Внутри разрывалось что-то тёмное, вязкое, живое. Не ревность. Ревность — это когда ты боишься потерять. А это было другое. Это была ярость животного, у которого отнимают единственный кусок мяса. Он не имел права на Тэхена. Тэхен был не его. Но чувство собственности, которое разрослось внутри за эти недели, пустило корни так глубоко, что выдирать их было всё равно что выдирать позвоночник. «Он с ней. Улыбается ей. Пьёт вино. Держит за руку». Чонгук сел на мотоцикл, завёл с полуоборота и рванул с места так, что покрышки заверещали. Он не знал, куда едет. Просто хотел скорости, ветра, шума — чтобы заглушить то, что творилось в голове. Он оказался в своём районе. Там, где вырос. Где стены в подъездах разрисованы граффити, а по ночам пахнет дешёвым пойлом. Где его отец умирал от цирроза, а мать ушла, когда ему было семь. Где он научился драться раньше, чем читать. Чонгук заглушил мотор возле бара, который помнил его ещё пацаном. Вошёл внутрь. Воняло перегаром, жареным луком и безнадёгой. За стойкой сидели трое — местные алкаши, которые начинали пить с утра и заканчивали под утро. — Чонгук! — окликнул его один, лысый, с татуировкой «СЕМЬЯ» на шее. — Давно не видели. Проставляешься? — Отъебись, — бросил Чонгук, садясь в угол. Он заказал водку. Полстакана. Выпил залпом. Ещё. Ещё. Голова стала тяжёлой, но картинка перед глазами не уходила — Тэхен, улыбающийся ей. «Почему не мне? Почему ты никогда так не улыбаешься мне?» Он знал ответ. Потому что с ним Тэхен не улыбался. С ним Тэхен кусался, царапался, ненавидел, хотел, стонал, ломался. Но не улыбался. Никогда. Третий стакан. Четвёртый. К нему подсел мужик — грязный, с красными глазами, воняющий перегаром сильнее, чем сам бар. — Э, парень, — мужик хлопнул его по плечу. — У тебя лицо такое, будто баба бросила. Не переживай, найдёшь другую. Вон, Маринка из третьего подъезда... — Руки убрал, — тихо сказал Чонгук. — Да ладно тебе, я по-дружески... Чонгук ударил первым. Это был не тот хлёсткий, контролируемый удар, которому его учили в зале. Это был удар животного — дикий, небрежный, но с такой силой, что мужик отлетел к соседнему столику, свалив стулья и стаканы. Кровь брызнула на стойку — рассечённая бровь, разбитая губа. — Ты чё, сука?! — заорали дружки мужика. Чонгук уже не контролировал себя. Он вскочил, опрокинул стол, кинулся на второго. Кулаки месили чужое лицо, хрустели кости, чья-то кровь текла по его пальцам — своя или чужая, он не разбирал. В ушах шумело. Перед глазами — Тэхен и его девушка, Тэхен, который не написал, не позвонил, даже не посмотрел в его сторону сегодня. — Тварь, — рычал Чонгук, вколачивая кулак в чью-то челюсть. — Тварь! Втроём они всё-таки скрутили его. Удары посыпались со всех сторон — по рёбрам, по лицу, по почкам. Чонгук упал на пол, свернулся калачиком, прикрывая голову. Он не сопротивлялся. Потому что внутри уже всё горело, и физическая боль казалась облегчением. — Хватит! — заорал бармен. — Полицию вызываю! Мужики отступили. Кто-то плюнул на Чонгука, кто-то пнул в последний раз. Он лежал на грязном полу, в луже из разлитого пива и собственной крови, и смотрел в потолок, где кружилась муха. Телефон в кармане завибрировал. Чонгук достал его дрожащими, окровавленными пальцами. Тэхен? Нет. Реклама. Скидка на пиццу. Он усмехнулся разбитыми губами. Вкус крови — солёный, металлический. Как поцелуи Тэхена, когда тот кусал его до мяса. «Напиши ему, — шепнул внутренний голос. — Скажи, что тебе больно. Что ты разбил чужое лицо, потому что увидел его фотку. Что ты ревнуешь. Что ты сдохнешь без него». «Нет, — ответил Чонгук. — Он с ней. Ему плевать. Я для него — игрушка. Человек, который сам пришел». Он закрыл глаза. Встал, пошатываясь. Бросил на стойку мятую купюру — всю, что была, не глядя. Вышел на улицу. Холодный ветер ударил в разбитое лицо, и Чонгук постоял несколько секунд, прижимая ладонь к кровоточащей брови. Мотоцикл завёлся не сразу — пришлось трижды нажать на стартер. Он поехал домой, не включая фары, благо район знал наизусть. В подъезде нашарил ключи, поднялся на пятый этаж, ввалился в квартиру. Пусто. Темно. Холодно. Он не включил свет. Прошёл в ванную — плитка отваливается, зеркало треснуто, вода из крана течёт ржавая. Посмотрел на себя. Разбитая бровь, рассечена губа, скула распухла, рёбра болят при каждом вдохе. «Красавчик, — подумал он. — Тэхену понравится. Он любит, когда я избитый. Говорит, так интереснее». Чонгук сполз по стене на пол. Прижал колени к груди. Опустил голову. «Почему ты не пишешь? Почему ты даже не спросишь, как я? Почему я тебе не нужен, когда я не могу тебя трахать?» Телефон лежал рядом. Тёмный экран. Чонгук смотрел на него, и в голове пульсировала одна мысль: «Напиши ему. Скажи, что ты разбил лицо. Скажи, что тебе больно. Скажи, что ты хочешь его, что ненавидишь его, что готов убить ту суку, которая сидит с ним в ресторане». Он не написал. Вместо этого он открыл Instagram — в первый раз за год. Нашёл страницу девушки. Открыл ту самую фотографию. Тэхен на заднем плане — красивый, дорогой, чужой. Чонгук долго смотрел на неё. Потом сделал скриншот. «Зачем тебе это? — спросил он себя. — Чтобы мучиться? Чтобы каждый раз, когда будешь кончать, представлять, как он улыбается ей?» «Да, — ответил он. — Чтобы помнить. Чтобы не забывать, кто я для него. Всего лишь тайна. Всего лишь грязь». Он закрыл приложение. Положил телефон на пол. Лёг на холодную плитку ванной и уставился в потолок, где трещины складывались в узоры, похожие на татуировки Тэхена. У Тэхена не было тату. Его кожа была чистой, как первый снег. И Чонгук хотел оставить на ней следы — свои, чёрные, неизгладимые. «Но он не позволит. Он сотрёт. Как сотрёт меня, когда надоест». Чонгук закрыл глаза. В ушах всё ещё звенело от драки. Он не заплакал — он вообще не помнил, когда плакал в последний раз. Но горло сдавило так, что стало трудно дышать. «Я не напишу, — подумал он. — Никогда. Если я ему нужен, пусть сам придёт. А если нет...» Мысль оборвалась. Он не мог представить «если нет». Через час он уснул на полу в ванной, в собственной крови, с телефоном в руке, на котором так и горел скриншот чужого счастья.

***

Тэхен вернулся в свою квартиру в двенадцатом часу. Пусто. Тишина. Только холодильник гудит на кухне. Он снял пиджак, расстегнул рубашку, посмотрел в зеркало. Засосы на шее — уже желтеют, скоро исчезнут. Как и всё, что связано с Чонгуком? Нет. Эти следы исчезают, а те — нет. Он достал телефон. Чат с Чонгуком. Чонгук был онлайн минуту назад. Значит, жив. Тэхен написал: «Привет». Стереть. «Как ты?» Стереть. «Я скучаю» — стереть. «Я был с ней, прости» — стереть, стереть, стереть. Он ничего не отправил. Убрал телефон в ящик. Лёг спать. Но не спал. Ворочался, считал овец, пил воду, смотрел в потолок. Перед глазами — Чонгук. То, как он улыбался вчера, когда Тэхен запустил пальцы в его волосы. То, как он сжимал зубы, когда Тэхен уходил. То, как он никогда не просил остаться, но его глаза... «Он тоже не пишет, — подумал Тэхен. — Сегодня он молчит. Впервые за всё время». Это пугало. Это вырывало из-под ног опору. Потому что привычка к сообщениям Чонгука стала такой же необходимой, как кофе по утрам. Как работа. Как воздух. «Я не напишу первым, — решил Тэхен. — Я не буду слабым. Я не буду тем, кто сдаётся». Он уснул под утро, сжимая в руке подушку, которая пахла чужим потом — Чонгук спал на ней в прошлый раз.

***

На следующий день они встретились в офисе. Чонгук пришёл с разбитым лицом. Синяк под глазом, губа рассечена, на скуле — ссадина. Он не скрывал это. Наоборот — как будто выставлял напоказ. Тэхен заметил сразу. Сердце пропустило удар. Пальцы сжали ручку так, что она треснула — вторая за неделю. Он хотел подойти. Спросить, что случилось. Кто это сделал. Где болит. Прикоснуться к этим синякам, к этим разбитым губам, залечить своим дыханием. Он не подошёл. Чонгук прошёл мимо его кабинета, не глядя. Сел на своё место, надел наушники. Весь день они не обменялись ни словом. Ни одного сообщения. Ни одного взгляда. К вечеру Тэхен не выдержал. Написал: «Что с лицом?» Чонгук прочитал. Убрал телефон в карман. Не ответил. Тэхен ждал десять минут. Полчаса. Час. В груди разрасталась пустота — чёрная, тягучая, как нефть. Он написал снова: «Чонгук». Чонгук: «Занят». Тэхен: «Ответь на вопрос». Чонгук: «Похуй. Не твоё дело». Тэхен: «Моё». Чонгук: «Ты с ней был. Улыбался ей. Ночью спать с ней ложился. А я — никто. Так что тебя не должно ебать, что у меня с лицом». Тэхен сжал телефон. Пальцы дрожали — от злости, от бессилия, от желания разбить что-нибудь о стену. «Приди в мой кабинет», — написал он. «Не приду». «Я сказал — приди». «А я сказал — не приду, босс. Ты уволить меня хочешь? Увольняй. Я сам уйду». Тэхен встал. Вышел из кабинета. Прошёл через весь открытый офис под взглядами сотрудников. Подошёл к столу Чонгука. Тот сидел, задрав ноги, в наушниках, делал вид, что не замечает. Тэхен выдернул наушник. — В кабинет, — сказал он тихо, но так, что все услышали. Чонгук поднял на него глаза. Разбитые, опухшие, но всё такие же наглые. — Пиздуй отсюда, босс. Мне работать надо. — Чонгук. — Иди нахуй, Тэхен. Они смотрели друг на друга. Офис замер. Кто-то перестал дышать. Тэхен наклонился к самому уху Чонгука — так, чтобы никто не услышал — и прошептал: — Если ты сейчас не встанешь и не пойдёшь за мной, я велю охране вывести тебя. А потом приду к тебе домой. И сделаю так, что ты будешь умолять меня о пощаде. Выбирай. Чонгук усмехнулся. Кровь на разбитой губе выступила снова. — Люблю, когда ты такой, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Злой и красивый. Он встал. Подхватил куртку. Пошёл за Тэхеном в кабинет, покачивая бёдрами, насвистывая что-то весёлое. Дверь за ними закрылась. Шторы опустились. Через стекло было видно только, как Чонгук бросил куртку на пол, а Тэхен — забыв про всё на свете — взял его за разбитое лицо и поцеловал. Жёстко. С такой нежностью, от которой у Чонгука подкосились колени. Они оба знали, что это ничего не решает. Что завтра Тэхен снова уйдёт к ней. А Чонгук снова будет смотреть на фотографии в Instagram и драться в барах. Что они оба — два чудовища, которые не могут жить друг без друга, но и вместе их существование — это медленное самоуничтожение. Но сейчас, в этой стеклянной клетке, под прицелом чужих взглядов, они были только вдвоём. И этого было достаточно. Ровно до следующего утра.

«Мы не враги. Мы не любовники. Мы — две половинки одного проклятия. И когда оно кончится, мы оба просто перестанем дышать».

***

«Самые страшные раны — те, что не видно под одеждой. И самые верные — те, что наносят с поцелуем».

***

Она ничего не замечала. Это было одновременно спасением и проклятием. Тэхен возвращался домой с запахом чужого табака на пальцах, с синяками под воротником, с красными глазами после бессонных ночей — а она просто улыбалась, наливала ему чай и говорила: — Ты выглядишь уставшим, милый. Поспи сегодня у меня. Она не проверяла его телефон. Не спрашивала, почему он стал холоднее. Не закатывала истерик, когда он отворачивался от её поцелуев. Она просто любила. Той любовью, которая не требует доказательств, не ищет подвоха, не верит в предательство. И это было больнее, чем если бы она кричала. — Ты сегодня какой-то отстранённый, — заметила она однажды вечером, когда они смотрели фильм на её диване. Тэхен сидел, обняв её одной рукой, и смотрел в экран, но видел не кадры, а лицо Чонгука — разбитое, с рассечённой губой, которое не шло из головы. — Просто работа, — ответил он. — Ты много работаешь в последнее время, — она погладила его по груди, опустила голову на плечо. — Но я понимаю. Ты ответственный. Я горжусь тобой. Тэхен закрыл глаза. «Гордись, — подумал он. — Гордись своим идеальным бойфрендом, который каждую ночь трахается с байкером в грязной квартире или на полу собственного кабинета». — Тэхени, — она подняла лицо. В её глазах светилось столько нежности, что у него заныло под ложечкой. — Ты меня любишь? Он посмотрел на неё. Красивая. Родная. Чужая. — Конечно, — сказал он. Губы произнесли это автоматически, как программа, которая запускается по голосовой команде. Она улыбнулась. Поцеловала его в щёку. Не заметила, что он не поцеловал в ответ. Никогда не замечала. «Может, она притворяется? — мелькнула мысль. — Может, она знает и просто молчит, потому что боится потерять статус, деньги, удобную жизнь?» Тэхен отбросил эту мысль. Нет. Она не такая. Она искренняя. Она — единственная искренняя вещь в его фальшивом мире. И именно поэтому он не мог её бросить. Не потому, что она нужна ему. А потому, что она верит в него. А он не имел права разрушать эту веру. Хотя уже разрушил. Просто она ещё не поняла. Когда она уснула, свернувшись калачиком на его плече, Тэхен достал телефон. Чат с Чонгуком. Последнее сообщение — от вчера: «Отвали, босс. Я занят». Он не ответил. Не стал писать снова. Но в три часа ночи, когда девушка мирно посапывала рядом, Тэхен тихо оделся, вышел на балкон и закурил. Ту самую сигарету, которую Чонгук когда-то выбил у него из рук. «Ты не курильщик», — сказал тогда Чонгук. «Я много чем не был, пока не встретил тебя», — ответил он. Дым щипал горло. Тэхен кашлянул, но не бросил. Потому что горечь во рту была единственным напоминанием о том, что он ещё жив.

***

Чонгук решил, что лучший способ забыть Тэхена — это утонуть в других. Он начал с пятницы. Бар, где он не был три года — тот самый, где подавали двойные порции и не задавали вопросов. Там он встретил парня по имени Джин. Высокий, с широкими плечами и глуповатой улыбкой. Джин положил руку ему на плечо, спросил, не хочет ли выпить. Чонгук сказал «да». Потом они целовались в туалете, грубо, без нежности, и Чонгук чувствовал только пустоту. — Поехали ко мне, — предложил Джин. Чонгук поехал. Он трахал Джина на кровати, пахнущей лавандой — слишком нежно, слишком аккуратно. Чонгук закрыл глаза и представлял, что это Тэхен. Но Тэхен не был нежным. Тэхен кусался, царапался, требовал, ломал. А Джин шептал: «Тебе хорошо?» — Хорошо, — солгал Чонгук, чтобы Джин кончил быстрее. Джин кончил, Чонгук – нет. Чонгук оделся и ушёл, даже не попрощавшись. Суббота. Новый бар. Девушка с короткой стрижкой и пирсингом в губе. Она пила виски и курила одну за другой. Чонгук купил ей выпить, потом они танцевали, прижавшись друг к другу. Её руки скользили по его татуировкам, и она восхищённо выдыхала: «Красиво». Она оказалась сверху, поза наездника. Быстро, ритмично, без поцелуев — потому что Чонгук не целовал её ни разу. Кончил — и сразу отвернулся. Девушка обиделась. — Ты какой-то странный, — сказала она. — Ага, — ответил Чонгук. Он ушёл, оставив деньги на тумбочке, хотя она не просила. Воскресенье. Вечеринка в гаражах. Знакомые лица, рок-музыка, дешёвое пиво. Чонгук пил до тех пор, пока мир не поплыл. Кто-то — он не запомнил имя, только запах духов — увёл его в сторону, за гаражи, Чонгука усадили на капот машины и расстегнул ширинку. Парень взял в рот. Механически, без желания, без стыда. Просто чтобы сделать кому-то приятно. Чтобы самому ничего не чувствовать. — Ты лучший, — выдохнул Чонгук, кончая ему в рот. Чонгука вырвало, как только незнакомец ушел. Вытер губы тыльной стороной ладони. Кровь? Нет, просто слюна. Он брёл домой в пять утра, шатаясь, не чувствуя ног. В подъезде его вырвало второй раз. Он сел на ступеньки, уронил голову на колени. В голове пульсировало одно и то же: «Не помогло. Ничего не помогло. Он всё равно здесь». Чонгук достал телефон. Открыл скриншот — Тэхен и его девушка. Тэхен улыбается. Ей. Не ему. — Почему, — прошептал Чонгук в пустоту. — Почему не я? Ответа не было. Только эхо в грязном подъезде. Он напишет? Нет. Он поклялся себе — ни слова. Пусть Тэхен сам приползёт, если нужен. Пусть почувствует, каково это — быть брошенным. Но Тэхен не приползал. Тэхен вообще молчал. И это молчание было громче любой ссоры.

***

К середине недели Чонгук перестал выходить на связь полностью. Он не появился на работе. Не отвечал на звонки. Даже не читал сообщения — галочки оставались серыми. Тэхен сидел в кабинете и смотрел на экран, где горело «не доставлено» уже вторые сутки. Сердце билось где-то в горле. Нет, это не паника. Он не паниковал. Он просто... не мог сосредоточиться. Не мог работать. Не мог дышать полной грудью. «С ним что-то случилось, — думал Тэхен. — Он попал в аварию. Его избили до смерти. Он лежит где-то в канаве, истекает кровью, а я сижу здесь и боюсь ему написать». Впервые в жизни Ким Тэхен испугался по-настоящему. Не за себя. За этого наглого, своевольного, татуированного идиота, который перевернул его мир с ног на голову и теперь исчез, как будто его и не было. Он вспомнил, как Чонгук сказал однажды, смеясь: «Когда я сдохну, босс, ты даже не узнаешь. Потому что тебе насрать». «Мне не насрать, — подумал Тэхен. — Мне никогда не было насрать. Просто я не умею это показывать». Он взял ключи, вышел из кабинета, не сказав ни слова секретарше. Спустился на парковку, сел в машину. Поехал в тот район — туда, где стены в граффити, где пахнет свободой, где живёт человек, который держит его сердце в татуированных руках. Подъезд был открыт — сломанный замок висел на одной петле. Тэхен поднялся на пятый этаж. Постучал. Тишина. — Чонгук, — позвал он. — Открой. Ничего. Тэхен достал ключ — тот самый, дубликат, который Чонгук сделал, а Тэхен не стал забирать. Вставил в замок. Дверь открылась. В квартире стоял запах — перегар, несвежее бельё, застоявшийся дым. Темно, шторы задёрнуты. Тэхен включил свет — тусклая лампочка под потолком замигала. Чонгук лежал на полу в гостиной. В одной футболке, босиком. Лицом вниз. Пустые бутылки вокруг него — водка, пиво, что-то ещё. Разбитая губа, синяки на руках, ссадины на коленях. Он выглядел так, будто его переехал поезд. Сердце Тэхена рухнуло куда-то в пятки. Он подошёл, опустился на колени. Перевернул Чонгука на спину. Тот застонал — пьяный, полусонный, глаза не открыл. — Чонгук, — Тэхен потряс его за плечо. — Ты живой? — Нет, — прохрипел Чонгук. Глаза приоткрылись — мутные, красные, невидящие. — Я призрак. А ты говно, которое меня бросило. — Я тебя не бросал, — сказал Тэхен. Голос дрожал. Он ненавидел себя за эту дрожь. — Ты сам исчез. — А ты искал? — Чонгук усмехнулся, и от этой усмешки у Тэхена всё перевернулось внутри. — Ты приехал только сегодня. Три дня, Тэхен. Три дня я ждал, что ты появишься. И не появился. Ты меня не искал. Ты меня вообще не ищешь. Я для тебя... я для тебя никто. — Ты не никто, — голос Тэхена сорвался на шёпот. — Ты... — Кто? — Чонгук сел, пошатываясь. Его лицо было в синяках, в ссадинах, в следах чужих губ — Тэхен вдруг заметил засосы на шее. Свежие. Не его. И внутри что-то оборвалось. Холодная, липкая злость поднялась из глубины, застилая глаза. — Ты даже не знаешь, кто я для тебя. Потому что ты сам не знаешь, кто ты. — Убери, — сказал Тэхен, глядя на чужой засос. — Что? — Чонгук не понял. — Засос. На шее. Кто это сделал? Чонгук усмехнулся. Пьяно, нагло, с вызовом. — А тебе какая разница? Ты трахаешь свою девушку. А я трахаю, кого хочу. Мы в расчёте. Тэхен сжал кулаки. Костяшки побелели. — Ты спал с кем-то. — А ты нет? — Чонгук встал, нетвёрдо держась на ногах. — Или ты мне сейчас скажешь, что не прикасался к ней после того, как отсасывал у меня? — Это другое, — Тэхен прорычал это сквозь зубы. — Она моя девушка. — А я кто? — Чонгук повысил голос. — Твоя шлюха? Твоя дыра, которую можно использовать, когда тебе скучно? — Не смей, — Тэхен шагнул вперёд, схватил Чонгука за грудки, прижал к стене. — Не смей называть себя так. — А как назвать? — Чонгук не сопротивлялся. Его глаза горели — ненавистью, болью, чем-то ещё. — Ты не оставишь её. Ты не скажешь никому обо мне. Я твой грязный секрет, Тэхен. Я тот, кого ты стыдишься. Я тот, о ком ты думаешь, когда дрочишь в душе, но никогда не обнимешь при людях. — Заткнись! — Тэхен встряхнул его. — Не заткнусь! — закричал Чонгук. — Ты боишься! Ты боишься признать, что я значу для тебя больше, чем любой человек в твоей жизни. Потому что если признаешь — тебе придётся выбирать. А ты не умеешь выбирать. Ты хочешь и рыбку съесть, и нахуй сесть. Но так не бывает, босс! — Я сказал — заткнись! Тэхен ударил. Не сильно. Не так, как Чонгук бил тех мужиков в баре. Это был удар страха — отчаянный, неловкий. Он пришёлся в плечо, но Чонгук всё равно отшатнулся, ударился затылком о стену. В глазах — удивление. Потом боль. Потом — холодная ярость. — Ударил, — тихо сказал Чонгук. — Ты меня ударил. — Прости, — выдохнул Тэхен, и это слово было страшнее удара. Он никогда не извинялся. Ни перед кем. — Прости, я... — Не надо, — Чонгук вырвался из его хватки. Отступил на шаг. — Не надо меня жалеть. Не надо просить прощения. Просто... просто скажи правду. Хотя бы раз. — Какую правду? — Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня. Тишина. Только гул холодильника на кухне и хриплое дыхание обоих. — Я боюсь, — сказал Тэхен. Голос сломался на первом слоге. — Я боюсь, Чонгук. Я боюсь, потому что никогда... никогда в жизни ничего не боялся. А теперь я боюсь, что ты исчезнешь. Боюсь, что умрёшь в какой-нибудь драке. Боюсь, что однажды не смогу дышать без тебя. И от этого страха у меня руки трясутся. Я перестал спать. Я не могу есть. Я смотрю на свою девушку и не вижу её — я вижу тебя. Ты везде. Ты внутри меня. Ты — это я сам, только хуже. И я ненавижу тебя за это. И я не могу без тебя. И я... — он замолчал, прижимая ладонь к лицу. — Я не знаю, что это. Если не любовь. Чонгук смотрел на него. Глаза — мокрые, но он не плакал. Никогда не плакал. — А если любовь? — спросил он тихо. — Тогда я не знаю, что с этим делать, — ответил Тэхен. — Я не умею любить. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. — Ты меня ещё не сломал, — сказал Чонгук. — Но близко. Они стояли друг напротив друга — в грязной квартире, среди пустых бутылок и окурков, в трёх метрах от кровати, где Чонгук спал с кем-то другим, пока Тэхен улыбался своей девушке. И оба знали: они причинили друг другу боль. Но не могли остановиться. Чонгук сделал первый шаг. — Иди сюда, — сказал он и раскрыл объятия. Тэхен не двинулся. — Иди сюда, — повторил Чонгук. — Я не кусаюсь. Сегодня. Тэхен шагнул. Медленно, как на эшафот. Позволил обнять себя — впервые за долгое время не как любовник, а как... как человек, которому нужна просто тишина. Чонгук прижал его к груди. Зарылся лицом в волосы. Пахло дорогим шампунем и страхом. — Ты дурак, босс, — прошептал он. — Ты самый умный дурак, которого я знаю. — Я знаю, — отозвался Тэхен, уткнувшись носом в чужое плечо. — Я всё знаю. Я просто не знаю, что с этим делать. — А ничего не делай, — Чонгук погладил его по спине. — Просто будь. Здесь. Со мной. Прямо сейчас. Не думай о ней. Не думай о завтра. Просто будь. И Тэхен позволил себе это. Позволил себе слабость. Позволил себе не контролировать каждую секунду. Просто стоять в объятиях человека, который разбил все его стены, и чувствовать, как медленно, по миллиметру, лед внутри него трескается. Но не тает. Трескается. Потому что лёд не тает. Лёд учится гореть. Они стояли так долго. Минуту. Пять. Десять. Потом Чонгук поцеловал его — нежно, впервые так нежно. Провёл губами по щеке, по уголку губ, по закрытым векам. Тэхен вздохнул — прерывисто, как человек, который тонул и вдруг вынырнул. — Я не уйду, — сказал Чонгук. — Ты меня не прогонишь. — А если прогоню? — Вернусь. У меня есть ключи. Тэхен почти улыбнулся. Почти. — Идиот. — Да, идиот. В этот момент в кармане Тэхена завибрировал телефон. Девушка: «Ты придёшь сегодня? Я соскучилась». Тэхен посмотрел на экран. Потом на Чонгука. Тот не смотрел на телефон — смотрел на него. В глазах — вопрос, боль, надежда. Тэхен убрал телефон в карман. Не ответил. И сделал шаг, который уже нельзя будет отменить. Он шагнул не к двери — обратно в объятия Чонгука. И сказал то, чего никогда не говорил никому: — Я останусь. Сегодня. Не спрашивай про завтра. Просто... дай мне сегодня. Чонгук кивнул. И повёл его в спальню — не ту, где были следы чужих ночей, а в свою настоящую, с грязными простынями и запахом одиночества. Уложил на кровать. Сам лёг рядом. Они не занимались сексом в ту ночь. Просто лежали, обнявшись, в тишине, которая была громче любых слов. Иногда самый первый шаг — это не поцелуй и не признание. Это просто — остаться. Когда можно уйти. Тэхен остался. Чонгук уснул первым, уткнувшись носом в его грудь. Тэхен долго смотрел на него — на разбитое лицо, на синяки, на татуировки, которые когда-то казались ему признаком слабости. «Это сильные, — подумал он. — Это люди, которые не боятся показывать свою боль». Он провёл пальцами по татуированной руке Чонгука. Сосчитал шрамы на костяшках. Восемь. Всё ещё нечётное. Всё ещё бесило. Но теперь это бесило по-другому. «Иногда, чтобы перестать контролировать, нужно просто упасть. И понять, что падать — не больно. Больно — притворяться, что летишь». Телефон молчал. Девушка не перезвонила. Она привыкла, что он не отвечает. Она привыкла ждать. А Тэхен лежал в чужой постели, сжимая в объятиях человека, который разрушил его мир, и впервые не хотел собирать его по кусочкам. Он хотел построить новый. Но как? Он не знал. Знал только, что обратной дороги нет. Первый шаг сделан. Завтра будет второй.