Personal Jesus

Винсент стиснул зубы. Что же, он знал, в чьё логово шёл. Улыбка телеведущего сверкала при свете софитов. Его глаза хитро прищурены, да так, что зрителям казалось, будто он рад видеть пастора. На деле всё было иначе: тот был строго намерен опозорить Уитманна на всё американское телевидение. В голове красным завопила сигнализация: он обязан быть на стороже, обороняться и воспользоваться возможностью прорекламировать церковь, как бы абсурдно это ни звучало. —...то есть вам после скандала в Центральной церкви снисходит сам Бог во снах и передаёт свою волю, я правильно понимаю? — Тот вежливо склонил голову набок. — Как нам известно, вас исключили из общины. Это подорвало доверие горожан к вам. Уитманн едва заметно повёл бровью, но тут же принял достойное выражение лица. Этот выродок пойдет на все уловки, да? Он пришел сюда, чтобы забрать у этого выскочки каждый цент рейтингов, переманить каждую заблудшую душу на своё религиозное и промывающее мозги шоу. И он добьётся этого. —Священники из Центральной церкви не любили мои неудобные вопросы. — Он тоже улыбнулся для вида. — Разве Бог не живёт в сердцах тех, кто искренне верит? Кто ближе к Нему: священник в обшитом золоте или бедняк с одной единственной иконой, молящийся каждый день? Тот не купился: —Как вы сказали ранее, он живёт в ваших снах, отец Уитманн. «Скандальная и сомнительная личность позабавит скучающий люд» — такого мнения были они, Винсент знал это. Они намерены сравнять его репутацию с землёй. —Сны — это неподконтрольное пространство, мистер. Вы ожидали, что Он лично спустится с небес? Телеведущий развел руками: —Прозвучало богохульно, отец Уитманн. Многие считают вас шарлатаном. А Уитманн только ждал этого. То, что даст возможность опустить прелюдии и сыграть на контрасте.

Обвинение.

—Конечно, я бы им и был, если бы доказывал одними речами. Однако... Несколько человек в мантиях вывели на сцену главного актера: подставного человека из Семьи, который притворялся во Внешнем и Внутреннем мире парализованным инвалидом. С новыми связями не было проблем с подделкой документов. —...люди охотнее поверят своим глазам. Телеведущий был всё ещё расслаблен. Он неспешно встал с насиженного кресла и обратился к зрителям: —Да, перейдём к главному. Мы перепроверили все медицинские карты и документы мистера Гайяра, так что этот человек — подтвержденный инвалид. Уитманн мигом воспользовался крохотной паузой, чтобы взять верх в вещании: —Мистер Гайяр мечтал о возвращении возможностей. Он отдал всего себя церкви: ежедневно молился, соблюдал правила, проживал внутри общины и даже пожертвовал на благотворительность всё свое имущество... Его голос стал более восторженным. Он обожал такой тип людей. Пусть эти грешники узнают себя в фальшивом Гайяре, пусть они помчатся в Семью — в место, где их ждут с особой любовью. —...И Бог послал новое испытание: способен ли он доказать свою преданность, если добьётся всего, чего желает? Если отнять главную нужду и смысл молитвы — способен ли он всё ещё идти по правильному пути? Телеведущий резко встрял в кадр: —Как вы можете доказать, что это не подставной человек, отец Уитманн? Несмотря на проверку, вы раньше показали себя как человека, которому нельзя доверять. Нельзя доверять? —О, Я это уже предусмотрел, мистер, благодарю за напоминание. Он властным жестом протянул руку, и из-за кулис бесшумно выскользнул один из Семьи, держа перед собой медный чайник. Винсент на секунду задержал его на уровне лица, давая операторам время взять крупный план. Пар клубился над носиком и растворялся в воздухе. Взгляды Гайяра и Винсента встретились, но спустя миг покорный актёр перевёл его обратно на ноги. Он сжал ткань одежды, ожидая боли, и прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать вопль. Тень Уитманна накрыла нижнюю часть туловища. Одними губами он произнёс то, что могло услышать только одно существо.

«Выполняй часть нашей сделки, Аластор»

На мгновение контур тени дрогнул рябью, но этого не заметил никто, кроме него. Ведущий программы подошёл ближе, чтобы своими глазами запечатлеть «божественное чудо». Тонкая струйка кипятка полилась одним наклоном кисти. Вся студия затаила дыхание; ведущий невольно подался назад, словно брызги могли долететь до него самого. Это был, несомненно, кипяток: пар был виден на камеру в прямом эфире, его же видели сотни людей в зале. Мистер Гайяр играл роль, но на секунду не смог скрыть удивление — он не почувствовал боль. Расслабленная поза интервьюера пропала, но он все ещё был настроен до ужаса скептически. Поцеловав крестик на руке, Винсент непрерывным движением перекрестил Гайяра. В следующий миг случилось нечто, чего в зале не ожидал никто: Гайяр болезненно застонал для вида (ведь ожогов на деле у него не было) и медленно встал. Послышался рой аплодисментов и удивлённых охов, пока Гайяр играл роль благодарного последователя. Он прошёлся вдоль сцены, демонстрируя каждому сомневающемуся зрителю: да, он идёт и да, отец Уитманн совершил настоящее чудо. Когда гул успокоился, телеведущий, следуя сценарию, только одному ему известному, изрёк следующее: —Отец Уитманн, это... очень поражает! Раз мы лично удостоверились в правдивости ваших слов, скажите, почему Бог исцеляет одних, но позволяет умирать другим? Он решил атаковать: заставить его сказать нечто сомнительное, ведь больше не было аргументов против него. Однако люди верят охотнее глазам, нежели слабым ораторам. —Ибо не все заслуживают искупления. —Даже дети? Винсент уже открыл рот для ответа, когда ведущий обернулся к залу: —У нас сегодня в студии есть один юный зритель. Тим, подойди, пожалуйста. Из первого ряда поднялся мальчик на костылях. Слабый и бледный, он представлял из себя олицетворение слова «жалость». Служащие и мистер Гайяр ошарашенно взглянули на него: мальчика не было в плане. Судя по нервозности ведущего, это была чертова импровизация. Незаметно от остальных, Уитманн тихо перевел дыхание. Он знал, на какое скандально-известное шоу пришёл, поэтому оставалось полагаться на себя. И на кое-кого особенного. —Этот мальчик с самого детства мечтает о здоровых ногах и каждое воскресенье ходит в церковь. Скажите, можете ли вы попытаться искупить его прямо сейчас? Все вокруг замерли в ожидании ответа. Телеведущий состроил выражение вежливого вопроса, хотя на деле внутренне ликовал — Уитманн был уверен в этом. Этот чёрт знал, что Гайяр был здоров. Возможно, они нашли брешь в документах, но всё равно позволили состояться представлению. —Уверен, что не получится. Мистер Гайяр отдал всего себя на служение церкви, отрёкся от всего земного, в то время как это дитя... Телеведущий перебил: —Дети чаще всего считаются безгрешными, не так ли? Может, вы всё же попробуете? Винсент раздумывал лишь секунду. Бесхозный мальчишка смотрел на него с надеждой, и пастор приложил все усилия, чтобы не скривиться. Тяжелый стук церковных сапог не был слышен, но ощущался в пространстве весьма отчётливо. Он накрыл мальчика своей тенью. Достал снова свой крестик и повторил предыдущее действие.

«Давай ещё раз. Сделка есть сделка, не капризничай».

Где-то за кулисами контрольный телевизор покрылся помехами. Отойдя снова на пару шагов, Винсент сначала подумал, что Аластор не послушал его. Мальчик продолжал стоять, опираясь на костыли. От этой картины Винсента прошиб лёгкий пот. Заносчивый блондин скрыл свою победную улыбку за показным кашлем, специально нарушая тишину. —Мистер... Вы сказали, — Мальчик повернулся к телеведущему, — сказали, что это не сработает... Тот недоуменно поднял бровь. И в этот же момент костыли с отчётливым звуком упали на пол. А сам мальчик сделал несколько шагов вперёд, звеня своими металлическими ортопедическими скобами. Зал взорвался аплодисментами. Не успел Винсент облегчённо выдохнуть, как ощутил на своих плечах знакомое давление. Микрофон неприятно загудел, намекая на присутствие того, кому он задолжал.

«Твои способности оставляют желать лучшего, пастор».

Страх сковал лёгкие. Винсент молниеносно метнул взгляд на телеведущего — тот не подал виду, лишь ошарашенно глядя на инвалида. Никто из операторов, его людей или зрителей не вздрогнул от радио-голоса с помехами. Все были увлечены лишь чудесным исцелением. То есть... Никто, кроме него, не услышал Аластора. Осознание сказанного демоном не сразу пришло в голову. Желать лучшего? В каком таком смысле? Мысль оборвалась, ведь её разрушил грохот упавшего тела. Ноги мальчика больше не двигались, снова став чужими и бесполезными. Волна коллективного оха прошлась по залу. Тот попытался снова встать, но у него ничего не получилось. Мозг Винсента принялся выискивать различные ходы. Почему он упал? Почему тот, чёрт возьми, упал? Аластор подвёл его? Нашел лазейку? Или же не был всемогущим?

«Твои способности оставляют желать лучшего, пастор».

Или же испытывал его? Маска профессионализма слетела с лица шоумена: —Что случилось? Отец Уитманн? Винсент оставался невозмутимым: —Боюсь, всё произошло так, как я и сказал. Он подошёл к лежащему мальчику, к которому уже успели подбежать члены Семьи. Они помогли ему встать, в отличие от застывшего телеведущего. А это, к слову, могло хорошо сыграть для их репутации. Но Тим лишь потерянно смотрел пастору в глаза. Тот знал, что Винсент помог ему, но не знал, за что поступил с ним так жестоко. Но Уитманна это не волновало. Ласково улыбнувшись, он провозгласил в микрофон свой вердикт: —Бог дал тебе шанс, — его корпус наклонился ниже, — и ты прошел несколько шагов. Но твоя вера дрогнула. Ты испугался, подумал, что чудо невозможно, что подобное не случается — и страхом убил зарождающееся семя. Пастор выпрямился. —Но ты можешь посадить его заново. Молись и не позволяй неправильным мыслям затуманивать разум. Когда будешь готов отдаться без остатка Богу — приходи, ведь наши двери открыты для каждого. Сейчас твоей веры... недостаточно.

***

Путь до гримёрной сопровождался головными болями. Виски пульсировали, одновременно с этим свинцовой тяжестью наливался затылок. Гайяр резко подошёл к нему, хватая за рукава, и при этом что-то тараторя: —Я не получил ожоги, øтец Уūтмäнн?! Нø кäk?! Ра3vē мbI н3... Звон в ушах усилился, заглушая чужую речь. Его схватили за рукав, и Уитманн мигом отдернул его. —Мн3 043н/ 501н/0... Он перестал сжимать чужое запястье (когда он успел это сделать?) и широкими шагами направился в гримёрную. Третья дверь, она была ближе всего по коридору. Вот он делает шесть шагов. Потом делает значительно меньше — тринадцать. Но дверь все не приближается, и он переходит на бег. Коридор вытягивается и снова сжимается, выбивая из груди воздух. —∅¡3√ ¥u¡Wä№№?? Винсент прибавляет ходу. Когда коридор снова растягивается, он делает рывок и чуть ли не выбивает дверь, автоматически закрывая её на защёлку. Его ноги будто парализуются, резко сгибаясь. Он с грохотом падает на пол, спиной глядя на желто-белый потолок. Сутана собирает пыль. Руки поднимаются к зеркалу, и лампочки по его периметру начинают активно мерцать. Он успевает схватить их и поглотить кожей — свет мгновенно гаснет. Но именно в этой темноте отчётливо слышится зловещий смех с помехами, который куда громче отвратительного писка в ушах.

—О, какой печальный вид, -отец Уитманн-!

Винсент стискивает челюсть, и его зубы крошатся мелкой крошкой. Ему не хочется это видеть, отчего он прячет их в ушах. Но это не помогает. Лампочки снова мерцают зелёным, тени становятся всё длиннее. Это становится невыносимым: он пытается неспешно подняться, его паралич перешёл с ног на левую руку. Зато есть правая, и он стряхивает прилипший бисер с сутаны, хватает нож со стола и убивает свою мать. Что она вообще делала у него в ванной? На ней было то же платье, что и в день, когда он в последний раз видел её. Её кожа бела, а не сера, она снова красивая женщина, без синяков и теперь — без своего болтливого языка. Но его мать — отпрыск Сатаны, в которого Уитманн не верит, но тем не менее у неё получается уболтать его кровавым бульканьем из горла. Винсент оскорбился её речам и снова занёс нож. Бог не бывает грязным, Бог свят, и он идеален.. uдеäлен?! u92ä13#! Кровь обливает все пространство, но Уитманн осторожен: он срывает ткань с её платья и затыкает щель под дверью, чтобы лужа не ушла дальше. Он режет лоскуты и запихивает их ей в рот, чтобы она наконец-то заткнулась. Голова кипит, желудок сводит от голода, а пульсация не перестает долбящим колом бить затылок.

—О, дорогой пастор, тебе так нужна моя помощь, так?

Винсенту нужна — он не сможет доесть её в одиночку. Он считает себя крайне бесполезным из-за этого. Он считает себя таким ⟨p3×∅v#blW. Он считает себя таким 00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000. ​Рука, что еще не превратилась в кусок мертвого гранита, намертво сжимает рукоять. Острие ножа теперь направлено прямо ему в сонную артерию. Ему нужно выпустить наружу скопившиеся нули, пока они не прожгли череп. Еще один миллиметр, сталь касается кожи, статика в ушах взрывается победным, оглушительным— ​Щёлк. Будто щёлкнули переключателем тумблера. Стало слишком тихо, ведь этот невыносимый писк пропал. Головная боль и свинцовые ощущения наконец-то ушли, заменяясь расслаблением. Винсент понял, что перестал тяжело дышать, что тяжесть и пелена в глазах отступили. В нос наконец-то ударяют запахи: мужской одеколон и... железо.

Что за херня только что произошла?

Он сидит на коленях. Кончик ножа все еще упирается в его собственную шею, оставляя на коже крошечную каплю крови. Рука, да и всё тело не были парализованы, а у его ног... Матери не было. Её в принципе там не было. У его ног в луже алой крови лежал изуродованный труп телеведущего. Дорогой шелковый пиджак разорван в клочья, а в растерзанный рот до самого горла забит кусок модного галстука. Сердце Винсента пропустило удар. Он резко вскочил, едва не поскользнувшись на багровом линолеуме. И только сейчас он понял, что чувствовал на своем плече когтистую ладонь, от которой и исходила эта расслабляющая энергия. Пастор медленно и очень медленно обернулся через плечо. Демон возвышался над ним. Он, всё так же улыбаясь, с явным аппетитом перевёл взгляд на свежее тело. —Что ты сделал со мной? Тот небрежно повертел посох в руках. —Ты же не думал, что можешь пользоваться силой демона бесплатно и когда захочешь, не так ли? Винсент прищурился, чувствуя, как внутри бешено колотится сердце: —Вздумал убить меня? Черта с два, пока не выполнишь свою часть сделки. Аластор склонил голову набок с болезненным хрустом. Его голова теперь была под неестественным углом, улыбка стала мрачнее, заставляя Винсента едва заметно сжать кулаки, чтобы не выдать собственный настрой. —Можешь не верить, но я ничего не сделал. Демон обошел пастора, приближаясь к телу. Винсент сжал челюсть, проверяя языком зубы — слава богу, все были на месте. —Я чуть не прирезал себя, — процедил он, не сводя глаз с увеличивающихся оленьих рогов. — Как ты это объяснишь? —О, приятель, значит лишь то, что ты находишь извращенное удовольствие в саморазрушении! Хм, весьма интригующий порок, это можно запомнить! Но, так и быть, я открою завесу тайны. Демон не должен находиться в человеческом мире. Ты пользуешься моими благами — я беру силу с твоих страданий, довольно логично, не так ли? Демон одним движением когтистой руки поднял тело за голову, словно тряпичную куклу. От этой картины Винсент невольно сглотнул. Что стоит демону опрокинуть машину, в которой он едет, или разрушить саму церковь? С каждым днём Аластор всё больше казался потенциальной угрозой. Его нужно взять под контроль. И, что важнее, нужно спасти собственный разум от повторения этого кошмара. Винсент встал и отряхнулся, хотя сутана была испачкана больше кровью, нежели пылью. —Страдания не обязательно должны быть моими, м? — Он сделал шаг ближе и вернул своему голосу привычную пастырскую властность. — Как обойдём твое глупое правило? Аластор издал короткий и до жути довольный смешок: —Утоли мой голод. Его пасть раскрылась, обнажая бесконечное количество рядов зубов. Желтые и острые, они впились в шею телеведущего, за один укус разделяя тело и голову. Пастор не спускал с него глаз. Если для того, чтобы он оставался в здравом уме и вел культ к величию, Богу за кулисами требовалось регулярное приношение... что же. Двери его церкви всегда открыты для новых грешников.