Через тернии к звёздам

      Туман не скрылся — даже после ночи он был таким же густым, как и тогда, когда Оскар с отцом только подъезжали к академии. Чем больше близилось позднее утро, тем сильнее горные вершины золотились первыми солнечными лучами — бледный персиковый оттенок постепенно переходил в золотистый. Красиво и даже слишком красиво для того места, где сегодня стук лезвий об лёд будет граничить с риском приложиться бедром об этот же лёд. Через какое-то время в идеальной утренней тиши прозвучала нежная мелодия — Оскар проснулся практически мгновенно. Этот навык он отточил ещё в Мельбурне, когда на протяжении многих лет ему приходилось топать ранним утром на тренировки и нужно было встать ещё до того, как мозг успеет предложить “Оск, ну ещё 5 минуточек, ну пожалуйста”. И если просыпается Пиастри быстро, то после этого самого пробуждения ему нужно хотя бы несколько секунд, чтобы привыкнуть к окружающей обстановке. Сейчас, например, Оскар принял довольно мудрое решение провтыкать их в потолок, прежде чем сесть на кровати и опустить ноги на пол акурат мимо ковролина. Пол оказался настолько холодным, что Оскар, не ожидавший этого, отдёрнул ноги на какое-то время, перед тем как вернуть их обратно, но только уже с осторожностью.       Прошагав достаточно быстро, он оказался в индивидуальной ванной комнате. Найдя кое-как выключатель, щёлкнул его — комната мгновенно преобразилась. После подошёл к зеркалу и, не глядя в него, сразу принялся за утренние процедуры — вывернув кран на максимально в сторону холодной воды, плеснул её себе в лицо.       “Работает безотказно” — подумал Оскар, когда брызги практически ледяной воды сразу же обнулили остаточные проценты желания поспать. В привычном для себя темпе почистил зубы и только после поднял взгляд — из зеркала на него сейчас смотрел парень с мокрым лицом и передними прядями волос.       “Волнуешься?” — спрашивает сам у себя.                                     “Нет”.             “Почти нет”.       Возвращаясь в основную комнату, подходит к шкафу и достаёт из него новую тренировочную форму, на которой уже есть нашивки академии — на предплечьях и спине. К слову, форму он получил вчера вечером, перед ужином, и та ещё не успела впитать в себя запах “мебели”. Сумку с коньками и другими необходимыми вещами кладёт у двери, чтобы не забыть, а после этого, встав в центре комнаты, позволяет себе небольшую разминку. Немного растяжки, скручиваний и приседаний, чтобы морально подготовить себя и тело к тому, что так или иначе сегодня ожидает его. Уже у дверей то, у чего есть для этого ручки, закидывает на плечо, остальное берёт в руки и уже хочет выйти, но в последний момент оборачивается. Фотография на тумбочке: он, мама, отец, пляж в Мельбурне. Пятнадцать лет, дурацкая доска для сёрфинга, мокрые волосы. Четыре года назад. Тогда он ещё не знал, что уедет в Альпы и будет просыпаться в шесть утра под горный туман. Вздохнув, оборачивается и выходит. Проворачивает в замочной скважине ключ, убеждается в том, что закрыл дверь и только после этого разворачивается лицом по направлению к выходу, смотря вглубь коридора.       Он оказывается довольно пустым — академия ещё в процессе пробуждения ото сна, где-то вдалеке слышатся звуки утра — в другом конце и на другом этаже хлопнула дверь. Шагая с повёрнутой в левую сторону головой, Оскар разглядывал окружающую академию природу и наверняка шёл бы так и дальше, если бы ему навстречу из другого конца коридора не вышла фигура в тёмном. Сначала разглядеть её было сложно из-за расстояния, но чем сильнее оно сокращалось, тем сильнее становилось понятно то, что это никто иной, как Ферстаппен. Когда они поравнялись, Оск обратил внимание на детали — одет он в тренировочную форму академии, через правое плечо он перебросил свои чёрные коньки, а волосы прилипли ко лбу, что позволило сделать вывод о том, что Макс наверняка только вышел из душа и уже спешит на тренировку. Лицо — выражающее абсолютную пустоту. Или нейтралитет? На лице фигуриста не дрогала ни единая мышца. До столкновения взглядами остаётся.       Секунда.             Оскар думает, что Ферстаппен в наверняка свойственной ему манере просто пройдёт мимо человека, особенно малознакомого и, в принципе, так и случается, но в последний момент — Макс слегка поворачивается, прежде чем совершить движение головой. Сдержанный, малозаметный кивок. Пиастри отвечает таким же, после чего Макс уходит дальше по своему направлению, оставляя после себя шлейф запаха льда и холода.       “Интересно, он вообще спит?” — вдруг проносится в голове.       Оскар же сворачивает в сторону катка №2 — именно туда ему сейчас и надо. Постепенно останавливаясь, подходит к двери в раздевалку — рядом с ней стоит тот же парень, что сопровождал Ландо на парковке и в столовой. Уже собранный и целиком и полностью готовый к тренировочному процессу, в левой руке он держит бутылку с водой, а в правой телефон, увлечённо рассматривая видео проката. Интересно, своего или чужого? — Ты рано, — спокойным голосом, без доли враждебности, произнёс Расселл. — Привычка, — отвечает ему Оскар, после чего между ними на несколько секунд повисает неловкая пауза, во время которой они просто моргали, смотря друг на друга. — Оскар, — он протянул руку для рукопожатия, догадавшись про то, что Джордж, вероятно, ждал пока собеседник представится. — Пиастри, Австралия.       Джордж, протянув свою руку и пожав его, сказал: — Ландо уже всем растрещал про “австралийца с тройным акселем”, так что заочно, но мы были знакомы. Рад познакомиться лично, я Джордж Расселл, Великобритания. Добро пожаловать, — поприветствовав Оскара, тот обворожительно и весьма дружелюбно улыбнулся. — Хорошая привычка, приходить рано, Орсер не любит опоздания. И кстати, сегодня скорее всего он будет проверять тебя — не теряйся, он так со всеми, — Джордж выдержал небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Ландо, к слову, опаздывает обычно минут на 5, не бери с него пример. — Не беру пример с тех, кто опаздывает.       Джордж, явно удовлетворённый ответом Оскара, с улыбкой на лице развернулся и зашёл в раздевалку, придержав дверь для следующего позади Оска.       Мужская раздевалка, относящаяся к катку №2, встречает прохладой, запахом резины ковриков и чем-то явно медицинским — мазью для разогрева, которую кто-то очень щедро нанёс перед тренировкой. Шкафы-скамьи сложились в несколько плотных рядов по обе стены и по некоторым из них можно было догадаться, кто их владелец — на внутренней стенке одного из них была яркая наклейка шлема, чуть ниже которого расположилась наклейка с именем — “Ландо Н.”. Тут же, рядом со шкафчиком Норриса расположился шкаф Джорджа, это Оскар понял по такой же именной наклейке. Судя по тому, что принадлежность шкафов здесь обозначается именными стикерами, сейчас он может выбрать себе любой — плюхнувшись на противоположной от Джорджа и Ландо стороне, выбрал себе один из свободных шкафчиков. Верхнюю одежду он сразу вешает на открытую вешалку, после достаёт тренировочную из рюкзака — переодевается неспеша, у него ещё есть в запасе время. Из сумки достаёт коньки и шнуровку начинает с левой ноги — зашнуровывает туго, но без фанатизма. Проверяет свободу голеностопа, “язычок” у конька, заправляет шнурки и после принимается за правую ногу, выполняя те же самые действия. Обувь, которую он снял, прячет в сумку, а сумку в свою очередь прячет в шкафчик под сиденьем. Разложив остальные вещи на свои места, следует к двери, а затем по коридору, ведущему непосредственно к самому катку, попав на который отмечает оставленные на бортике катка чехлы для лезвий — их снял Расселл и уже принялся за раскатку.       Присев на скамейку, решает привыкнуть и ощущениями, и взглядом к тому, что его окружает, но внезапно к звуку лезвий, который исходит от катающегося Джорджа, добавляется звук открывающейся с грохотом двери — в помещение влетает Норрис. Волосы — мокрые, в одной руке — расстёгнутая сумка, из которой торчит полотенце, в другой — бутылка с каким-то напитком. Вероятно, с изотоником. — Я не опоздал, попрошу заметить! — пафосно воскликнул он, вскинув в воздух указательный палец вверх.       Проезжающий мимо Джордж успел вклиниться в “диалог”: — Ты опоздал на разминку, которую сам себе же и назначил, — бросил Расселл, тут же уезжая, продолжая заниматься скольжением. — Разминка для слабаков, — Ландо дунул вверх, чтобы убрать прилипшую ко лбу прядь. — Гибкость — от Бога, остальное как-нибудь приложится.       Оскар этого не видел, но по ощущениям показалось, что Джордж на другом конце катка сейчас закатил глаза. Усмехнувшись, Пиастри посмотрел в сторону Ландо, который уже плюхнулся на скамейку рядом. Норрис стал копаться в своей сумке, попутно комментируя всё подряд. — Ты как, Оск? Завтракал? Не завтракал? — он нарошно состроил очень удивлённые глаза, на секунду взглянув на австралийца, прежде чем снова опустить взгляд в сумку. — Зря. Брайан загоняет тебя до тошноты, лучше на голодный желудок… — задумался Норрис и на секунду завис. — Хотя нет, на голодный тоже плохо — в обморок упадёшь, потом будет неловко.       Подвинувшись ближе, Ландо понизил голос до шёпота. И тон изменился, стал более серьёзным:       — Слушай, ты это… Не бери в голову, если он орать будет. Я в первый день чуть домой не уехал, сидел на скамейке и уже билеты домой смотрел, а потом привык как-то. Он орёт, но он не злой. Не всегда, конечно, но ладно.       — Я и не думал уезжать, — Оск хитро улыбнулся уголком губ, глядя на то, как Ландо зашнуровывает свои коньки.       — Ну и отлично. У меня, кстати, сосед по комнате съехал две недели назад. Нагрузок не выдержал, ну или меня — не знаю, — фыркнул, складывая обувь в сумку и загоняя её под скамью. Окинув коротким взглядом Оскара, Ландо снял чехлы с лезвий, положил их на бортик и, перешагнув порожек, наступил на лёд. В этот же момент у бортика затормозил Джордж, опираясь на ограждение. Оск, решивший что ему тоже пора приступать, снял чехлы и положил их рядом с остальными, прежде чем наступить на скользящую поверхность. Расселл, уловивший момент, слегка наклонился к Пиастри, шёпотом произнося:       — Не обращай внимания на Ландо в такую рань. Он к восьми очнётся окончательно и станет ещё громче.       — Куда ещё громче? — Оскар удивлённо вскинул брови вверх, смотря на британца. Джордж же, практически улыбнувшись, ответил:       — Поверь мне, есть куда.       Стоило часам пробить семь утра, как дверь открылась, впуская в пространство Брайана Орсера. На нём — пуховик поверх тренировочной формы, волосы взъерошены, а взгляд — цепкий, сканирующий. Оскар прочувствовал — на нём этот взгляд задержался дольше положенного. — Норрис, — прикрикнул Орсер, чтобы наверняка привлечь внимание, — если ты думаешь, что я не заметил, как ты залетел за несколько минут до начала — ты ошибаешься. Пять дополнительных кругов после разминки, всем остальным — доброе утро.       Ландо, стоявший неподалёку от Оскара, убедился, что Орсер не слышит, прежде чем шепнуть Пиастри: — Вот видишь? Дьявол во плоти. Я не удивлюсь, если у него есть третий глаз на затылке, — Норрис закатил глаза, а Оск не сдержался и усмехнулся. — Группа, внимание — 5 минутная общая разминка, — Брайан хлопнул в ладоши, начиная отсчёт. Ландо сразу же “ускакал” в другую сторону катка, Джордж тут же пронёсся мимо, разминаясь. Оскар тоже приступил к тренировке, двигаясь достаточно размеренно, не создавая лишней суеты, в отличие от Ландо — тот летал по катку, закладывая крутые виражи, от чего его лезвия уходили практически горизонтально — явно красуется. Катание Джорджа с катанием Норриса контрастировало очень ярко — Расселл разминался как по учебнику, каждое его движение было выверено до миллиметра и Оск подумал что, наверное, стиль его катания больше близок к Джорджу. Но это только на первый взгляд, кто знает, как будет дальше?       Орсер не заставил себя долго ждать и вскоре объявил о переходе к прыжкам. Повернув голову, Пиастри сверился с огромными часами, что расположились на стене — действительно, 5 минут уже прошли, хотя по ощущениям показалось что отсчёт времени начался только что. И раз уж уже перешли к прыжкам, решает начать с самого неординарного захода. Делая серию перетяжек назад, с последней выпрыгивает вверх — разворачивается вперёд, переносит вес на левую ногу, отталкивается, группируется и приземляется на правую ногу. Тело всё сделало само быстрее, чем Оскар подумал о том, что нужно оттолкнуться, выпрыгнуть и сгруппироваться.       Приземление оказывается чистым, выезд — стабильным. Он не то чтобы хотел сильно смотреть в сторону Брайана Орсера, но взгляд сам направляется в его сторону — тренер поднимает бровь, явно “озадаченный” таким заходом и стабильным прыжком.       — А вот это уже интересно. Пиастри, ещё раз, но уже на камеру, — мужчина поманил его пальцем, подзывая к тому, чтобы тот исполнил тоже самое, но уже немного ближе к нему. И пока Оскар заходил на повторный прыжок, который уже будут снимать, в другой стороне от него Ландо пошёл на тот же самый прыжок — триксель. И получается он у него высоким, воздушным и лёгким, но на выезде Норрис потерял скорость. Оскар не видел этого, в этот момент он катился спиной к нему, но можно было предвидеть, как фигурист выругался на самого себя после неудачи и пошёл на повторную попытку.

***

— Так, — раздаётся голос Орсера. — Все трое — тройной флип по очереди. Джордж — начинай.       Расселл, взяв разгон, поехал на левой ноге на внутреннем ребре конька, оттолкнулся зубцом правого конька, сделал три оборота в воздухе и приземлился на правую ногу. Уверенно и стабильно — въезд, толчок, три оборота, выезд. Также, как и разминка — словно по учебнику. Остальные повторяют за ним, после чего Орсер потирал подбородок какое-то время, прежде чем начать говорить:       — Оскар, катаешься как по протоколу, но в какой момент ты потерял эмоции? Прыжки как годовой отчёт перед налоговой. У Ландо противоположная ситуация — можешь поделиться эмоциями с Пиастри и заодно научится контролировать их. Расселл… — Орсер поджал губы, словно подбирая подходящее выражение. — где-то посередине, почему-то всегда второй. Будем работать, будем работать.       Оскар мгновенно поворачивает голову — Ландо стоит, скрестив руки на груди и отведя взгляд в сторону, в то время как Джордж как будто стал бороться со рвущимися наружу эмоциями — он сжал челюсти и отвёл взгляд в лёд, словно не желая сейчас смотреть кому-либо в глаза. Оскар погружается в самого себя, обдумывая увиденное — за такой защитной реакцией Джорджа стоит нечто более глубокое, чем возможная обида на тренера.

***

      В какой-то момент Ландо и Оскар одновременно заходят на тройной аксель, но с разных сторон катка — это происходит не согласовано. Пиастри, замечая то, что Норрис зашёл на тот же прыжок, что и он, гасит скорость, уводя корпус тела в сторону, ближе к бортикам. Ландо сделать этого не успевает — он находится в прыжке. Приземляется на правую ногу, выезжает, после чего подъезжает к Оскару и тормозит возле него, тут же улыбаясь — во взгляде проскакивает что-то оценивающее. — Эй, я видел, ты уступил. — Ты был ближе к точке отрыва. — Считаешь, что был бы первым, если бы не уступил? — Я этого не говорил, — Оскар по-лисьи ухмыльнулся. Ландо, замечая хищную ухмылку Оскара, сам улыбается шире. — Но ведь подумал, — он просканировал Пиастри с ног до головы и хотел сказать ему ещё кое-что, но ровно в этот же момент раздался свист Орсера: — Хватит болтать, вы не в баре сейчас находитесь. Оба получаете по внеочередным каскадам, заодно увижу работу Оскара с ними.

***

Когда тренировка подошла к концу, Орсер собрал всех у борта, а после сухо резюмировал:       — Расселл — работаем над вторым прыжком в каскаде, ты не добираешь высоту на нём. Норрис — опоздание. И ты заваливаешь плечи. Оскар — вращения и старайся привыкать к местной высоте, здесь воздух другой, горы и высоты, надо адаптироваться. Завтра — произвольная кусками. Вопросы? Отлично, вопросов нет. Свободны. Оскар и Джордж уходят первыми, Ландо присоединяется к ним не сильно позднее — тут же плюхается на скамейку рядом с Пиастри, вытягивая ноги вперёд настолько, насколько это возможно. Оск, который расшнуровывал коньки, сразу же переключил своё внимание на него, потому что иначе невозможно. — Как тебе первая тренировка? — спросил Норрис, стягивая с рук перчатки. — Да пойдёт, — пожав плечами ответил ему Пиастри. — Пойдёт? — он всплёскивает руками. — Ты аксель прыгнул как Бог, говоря при этом “пойдёт”? Ты вообще человек или робот, запрограммированный на выполнение прыжков? — Роботы не уступают дорогу, — ответил Оск с тенью улыбки, на что Норрис рассмеялся. — А, то есть ты помнишь! Ладно, один-ноль в пользу Оскара, но я обязательно отыграюсь, — Ландо подмигивает и Пиастри для себя отмечает, что есть в нём что-то харизматичное. Даже слишком.

***

      Столовая постепенно наполняется спортсменами, а соответственно и звуками — шумом подносов, звоном столовых приборов, обрывками разговоров на трёх-четырёх языках. Оскар в неё зашёл после душа — волосы вытирал не слишком сильно, поэтому они остались влажными, а из одежды наскоро натянул на себя обычную толстовку и мешковатые штаны.       Ландо, заметив Оскара у линии раздачы еды, начинает активно махать ему рукой через ползала, призывая сесть рядом. Не отвечая ему ничего, Оск выбирает свой обед на сегодня и топает в сторону стола Норриса, за которым ещё оказывается сидит и Джордж, просто в толпе его было не разглядеть. Не успел он разместится, как трещалка под названием Ландо открылась и не закрывалась на протяжении 5 минут. За них Пиастри успел узнать, что:       “Орсер сегодня добрый ещё, обычно он с утра уже орёт как не в себя”       “ У Джорджа “режим как в армии — видел бы ты, как он себе еду взвешивает” “. Пожалуй, из всей пламенной речи самым ярким было следующее высказывание:       “Оскар робот, но симпатичный робот, и аксель у него реально хорош, хотя я всё равно лучше”. Прозвучало как оскорблимент, но… Хотя, какие но? Сказано это было так, что обидется здесь просто нельзя, поэтому на этой фразе Оск улыбнулся, как чеширский кот, копируя улыбку Ландо из раздевалки. Норрис это заметил в тот момент, когда подносил вилку ко рту, поэтому застыл, будто складывая всё по полочкам у себя в голове — свою же фразу, реакцию Оскара и… Его улыбку.       Джордж, который за всё это время никуда не исчез и продолжал обедать, чувствовал себя свидетелем того, что видеть не должен был — он молча пережёвывал свою пищу и наблюдал за тем, как эти двое поочерёдно стреляют друг в друга то глазами, то хитрющими улыбками. Впрочем, когда Ландо отлепил (иначе здесь просто не скажешь) от Оскара свой взгляд, он успел вставить короткий комментарий по поводу последней фразы, прежде чем внимание столика полностью переключилось на зашедшего в столовую.       Макс Ферстаппен. Атмосфера сразу же неуловимо быстро изменилась, стоило ему оказаться в помещении. Он не окинул взглядом то место, куда зашёл — сразу направился к раздаче и взял еду также быстро, как и появился здесь, после чего занял место за столом у окна. Лишь интереснее стало после того, как через несколько минут после появления Макса в столовой оказался Шарль — будто специально ждал, пока между ним и Максом образуется расстояние. Выбрал еду довольно механически, словно не задумываясь, и приземлился за самый дальний стол, сев спиной к залу.       Понизив голос, хотя Ферстаппен с Леклером и так сидят достаточно далеко, чтобы ничего не услышать, Ландо произнёс: — Снова порознь. Они всегда так, хотя раньше были не разлей вода — я ещё застал, когда они вместе на раскатку ходили, рядом сидели, шутили, а теперь… Цирк — Не цирк, Ландо. Это трагедия, — добавил Джордж, ковыряя вилкой салат. — Трагедия, цирк — какая разница, если обоим хреново? Ты посмотри на Леклера, он же как призрак. Ест через силу, молчит, ни с кем не общается. А Макс… Макс злой, как чёрт. Иногда думаю, что “как” здесь лишнее, с каждым днём он становится только злее. — Разница в том, что цирк — это когда смешно. А здесь не смешно, да и не знаем мы точно, что случилось. И не наше это дело. — Знаю, просто… Смотреть тошно. Шарль, он же реально талантливый. Был, или есть. Не знаю.       Оскар посмотрел в сторону Шарля — он ковыряет пасту вилкой, но не ест её, просто двигая спагетти по тарелке. В сторону Макса — тот ест быстро, даже не глядя толком на то, что ест.       “Два острова в одной столовой. Два человека, которые когда-то были лучшими друзьями (если друзьями вообще, от того ещё больнее), теперь практически не переваривают нахождение друг друга в одном помещении. Ландо говорил не лезть к ним, Джордж к нему присоединился, но как тут не лезть? Это как трещина на льду — делаешь вид, что её нет, а потом проваливаешься. И кто-то уже провалился”.       Ландо, успевая смотреть на всех четверых, довольно быстро сделал умозаключение — атмосфера становится слишком тяжёлой. Он резко переключается и, надо отметить, получается это у него мастерски: — Кстати, Пиастри, ты в карты играешь? У нас тут турнир по уно среди спортсменов — неофициальный, но все относятся серьёзно. Джордж — действующий чемпион, это позор для всех, он нас всех разнёс в прошлом сезоне. — Это называется стратегия, Ландо, и умение считать карты, а не позор, — ответил ему Расселл с лёгкой, почти неуловимой улыбкой. — Вот! Вот это вот “стратегия"! Ты сидишь и считаешь, как на экзамене, а мы просто играем. — Поэтому вы и проигрываете.       Оскар впервые за день почти улыбается. Не широко — уголками губ, но Ландо замечает и это: — О! Робот умеет улыбаться! Прогресс! Джордж, ты видел? Джордж, мельком глянув на Оскара, ответил: — Видел. Не спугни, — встав со своего места он, направился в сторону чая. Стоило британцу отойти, как Ландо, наклонившись через стол, сказал немного тише обычного: — Слушай. Орсер зря сегодня это сказанул, про "всегда второй". Джордж в свои двадцать один в прошлом сезоне проиграл золото на чемпионате Европы с разницей в полбалла. Полбалла, Оскар. Из-за помарки на выезде с тройного сальхова. Судьи поставили минус GOE, и он проиграл. Он потом три дня ни с кем не разговаривал. Даже со мной. А каждый старт теперь — как попытка доказать, что тот прокат был случайностью. — Полбалла — это… — Это пытка. Это когда ты сделал всё правильно, но кто-то сделал чуть-чуть лучше. И это "чуть-чуть" — цена года работы. Так что не напоминай ему. И если Орсер опять начнёт — просто не реагируй. Джордж это... тяжело переживает, но виду не подаёт.

***

Klergy, Katie Garfield — Where your secrets hide

      У Оскара перерыв и он может себе позволить пойти в общежитие, полежать или почитать, но ноги сами несут его не к выходу, а в обходной коридор, ведущий к катку №1.       На балконе для наблюдателей пусто — кресла, стеклянная перегородка и вид на весь каток. Оск выбирает место в самом последнем ряду и в тени, отсюда его наверняка не будет видно, что ему и на руку. Устроившись поудобнее, переключает внимание на лёд — каток был бы пустым, если бы там не находился Шарль. Он один и катается явно просто для себя — и это завораживает, Оскар не может оторвать взгляда. Леклер двигается не как спортсмен, который находится на тренировке, скорее как музыкант, у которого забрали ноты. Дуги, спирали, перетяжки — каждое движение, каждый поворот ног и каждая позиция рук, которая выглядит так, что балет начинает плакать о потере такого алмаза. Всё такое плавное, музыкальное и такое завершённое. Мягкие колени, работающие и чётко выраженные рёбра, идеальная осанка — если бы фигурное катание как и раньше повествовало бы только про скольжение — Шарль безусловно был бы лучшим в мире и Оск понимает это практически сразу.       Шарль заходит на тройной лутц — скользит на внешнем ребре левой ноги, отталкивается правой и уже взмывает в воздух, но срывается, так и не завершив элемент. Он падает. Жёстко — на бедро, да так, что звук соприкосновения тела со льдом долетает до трибун. Оскар невольно жмурится — он сам падал и не раз, но каждый раз ощущать это на себе и видеть, как летают и падают другие всё равно слишком больно. Шарль не сразу, но встаёт — какое-то время он просто пролежал на льду. Он отряхивается, разминает место удара и снова идёт к заходу на прыжок, снова взмывает в воздух и снова… Срыв. Падает. На третью попытку Леклер не решился — он остановился в центре катка и, опустив плечи, смотрит в лёд — долго, неподвижно. Его грудная клетка часто вздымается от дыхания и Оскар ловит себя на мысли — Шарлю на вид — двадцать два, может, чуть меньше, но сутулится он как человек, который носит на плечах что-то тяжёлое уже много лет.       Дверь снизу открылась и на каток вошёл Макс. Он не выходит на лёд и просто встаёт у бортика, скрещивая руки на груди и смотря на Шарля. Его лицо нечитаемо — ни злости, ни жалости, словно отрешённость от всего происходящего. Шарль чувствует взгляд, а Оскар замечает то, как плечи Леклера постепенно напряглись ещё до того, как он повернулся в сторону Ферстаппена. Шарль замечает Макса, затем застывает. Секунда — и он без раздумий уходит с катка. Быстро, без оглядки, хватая чехлы с борта, проходит мимо Макса.       — У тебя выезд срывается, потому что ты не добираешь правое плечо. Ты его зажимаешь на втором обороте. Разожми — и выедешь, — негромко произносит Ферстаппен в спину уходящего Леклера.       Он же, не оборачиваясь, отвечает короткое: “Я знаю” и уходит.       Дверь закрылась с металлическим стуком, мгновенно разделяя пространство между этими двумя. Оскар успевает заметить то, как руки Ферстаппена сжимаются в кулаки, да так, что костяшки белеют. Он стоит так минуту, вторую, взглядом просверливая дыры в чистом, практически не раскатанном льду, а после разворачивается и уходит тоже.       “Он пытается помочь. Но у него не получается. И он не знает, почему. А Шарль... Шарль знает, в чём проблема. Но не может её исправить. Или не хочет — не хочет слушать советы от Макса. Что между ними произошло?”       Оскар, встав с кресла, слегка разминает немного затёкшее тело и только после этого позволяет себе уйти по направлению к выходу с катка. В пустом коридоре, освещённом солнечными лучами, Оск не ожидает столкнуться с Шарлем — он идёт на него прямо с поворота. Идёт в наушниках, быстро и опустив голову, словно отгораживаясь от всего внешнего мира. Леклер всё ещё в тренировочной форме, с коньками в чехле через плечо.       “Он даже в раздевалку не зашёл. Просто сбежал. От Макса? От себя?”.       До прямого столкновения лоб в лоб остаётся совсем немного, Пиастри успевает увернуться в последний момент, чтобы этого избежать. Шарль в этот момент вздрагивает всем своим телом и это похоже на реакцию испуганного зверька — он выдёргивает наушники и что-то фортепианное и печальное на секунду прорывается вглубь коридора. — Извините, я не… Я не увидел, — тихо сказал он. Оскар в это время замечает у него под глазами тени и это несравнимо с простой усталостью после тренировки, за ними кроется что-то более глубокое и тёмное.       Разглядывая лицо, отмечает, что Шарль выглядит так, будто не спал несколько ночей или спал, но удовольствия от отдыха не получил. Его кожа бледная, на гранью с тем, чтобы сказать “слишком”. На скуле — крошечная, свежая царапина, вероятно, полученная во время того падения. — Ничего. Я тоже не сразу заметил.       Леклер разговора не поддерживает. Он медленно кивает, обходит Пиастри по широкой дуге и дальше идёт, почти бежит, по коридору. Обернувшись, Оск успевает заметить то, что Шарль заворачивает в сторону общежития, в направление к тому же корпусу, где живёт он сам.       “Он живёт в моём корпусе. Может, даже на том же этаже. Я здесь уже второй день, но ни разу не видел его в коридоре. Он что, вообще не выходит из комнаты, кроме как на каток?”.       Продолжая свой путь, он идёт медленнее, чем до встречи с Шарлем. Мысли вернулись к катку, к Максу у бортика и к его побелевшим костяшкам.       “Они оба страдают. По-разному, но оба”.       Вернувшись в комнату, закрывает за собой дверь и на секунду приваливается к ней, вздыхая. За те часы, что прошли с утра, произошло столько, что хватит на несколько дней и это всё никак не хотело укладываться в голове. Стянув кроссовки, он плашмя упал на кровать лицом вниз. Мышцы гудят после утренней тренировки и казалось бы, ничего нового для него сегодня не произошло, но непривычная нагрузка на непривычной для него высоте всё же даёт о себе знать. К слову, не сказать что тяжесть ощущается как та, от которой хочется избавится, наоборот — тело приятно уставшее и готовое к дальнейшей работе. В голове — самый настояший рой из эмоций, которые гудят, переплетаясь между собой. Он закрывает глаза всего на одну минуту, чтобы просто полежать, не думая ни о чём, но минута медленно и неожиданно растянулась на целых 45. В сон он провалился без сновидений — в глубокий и тяжёлый, сравнимый со сном в детстве после соревнований.

***

      Будит его стук в дверь — громкий и достаточно требовательный. Следом к нему прибавляется голос: — Пиастри! Вставай, австралиец! ОФП через полчаса и я знаю, что ты дрыхнешь — ты не ответил на моё сообщение. У тебя было ровно сорок пять минут на рефлексию и они уже прошли. Вставай, кому говорю!       Оскар, разбуженный резким голосом Ландо, садится на кровати, тщательно стараясь проснутся. Потирает глаза, затем берёт телефон — Норрис не обманул и на экране действительно красуется несколько сообщений. Первое: “Спишь?” и второе: “Это риторический вопрос, я знаю, что ты спишь”. Кое-как заставив себя встать, он потягивается — мышцы тут же отзываются знакомой болью. Наскоро собравшись, он выходит из комнаты.

***

      Перед выходом на лёд — час общей физической подготовки в зале. Атмосфера — зеркальная стена, маты, тренажёры, запах пота и резины. Орсер ведёт группу лично — он в спортивном костюме и держит секундомер на готове.       Начало отличное — прыжки на скакалке, три подхода по две минуты. Оскар входит в темп медленно, такие прыжки были для него адом в Мельбурне, но он привык и старается. Правда. Джордж прыгает ровно, кажется, даже не сбиваясь с точки приземления. Растяжка, что последовала за скакалкой, оказалась более болезненной и шла тяжелее, чем первое упражнение — после непосредственной подготовки перешли к станку. Нога — на перекладине хореографического станка, корпус — “падает” вниз ритмичными, короткими движениями.             “Пиастри, глубже”.             “Норрис, спина прямая”.             “Расселл — ты сам знаешь, что у тебя правое бедро зажато”.       Затем — выпрыгивания, пресс, удержания. К концу часа ОФП Оскар был мокрым насквозь — он сполз по стенке на один из матов, прикрыв глаза и восстанавливая дыхание. Странно, но он был доволен, тем более что впереди лёд. Но он, вопреки ожиданиям, оказывается тяжелее — и не только в физическом, но и в моральном плане тоже. Как минимум потому, что дурное настроение Брайана разыгралось не на шутку — утром до обеда он получил сводки о чьих-то результатах и теперь решил гонять группу до седьмого пота. Ландо, вставший на льду рядом с Оском, тихо шепнул: “Кто-то из юниоров провалил прокат на отборочных, теперь он злой. Классика”.       Оглядев стоящих на льду ребят, свой взгляд тренер остановил на Ландо. Он осмотрел его так, будто не видел неделю и желал не видеть ещё столько же, затем скользнул по Оскару. — Dusky Grey — one night. Отрывок для короткой программы. Хочу посмотреть, как вы по-разному интерпретируете. Одна музыка, две головы — покажите, на что способны, — Орсер включает трек.       Ландо, словно ему кинули вызов, решает начать первым. Заход с крутого виража в дорожку шагов — в быструю, в которой руки могут и умеют работать отдельно от тела. Oh, why did I give it all up for one night? Tell me you still love me so Oh, your eyes cut to the core of me.       На переходе заходит на тройной флип — высокий, пролётный и с достаточной амплитудой. Приземляется, переходит во вращение — быстрое, зрелищное и с выездом без фиксации, тут же начиная скользить. Oh, why did I give it all up for one night? (One night) Tell me you still love me so.       Заканчивает в центре катка, с вытянутыми в стороны руками, на лице — улыбка человека, выдавшего прокат года. Достойным будет отметить то, как заметно Ландо получает кайф от того, что он катается и катается именно так.       Оскар же, когда ему уступили дорогу, начал практически с места с классической стойки. Дорожка шагов технически безупречна — крюки, скобки, тройки, смена направления точно в бит. Плечи расслаблены относительно того, какими они у него бывают, но лицо оказывается чрезмерно сосредоточенным для того, чтобы выдать хотя бы простую улыбку. На переходе решает зайти на тот же флип — чисто, со стабильными тремя оборотами в воздухе. Ни одной ошибки. Орсер, после приземления Пиастри, взрывается как Везувий: — Это катастрофа! Ты не танцуешь — ты сдаёшь скольжение на разряд. Где чувства к словам? Вот этот момент, — Орсер бегло пропевает его, для общего понимания, — здесь должна быть эмоция, жизнь, чёрт возьми!       Оскар не возникает — нет сил спорить, да и зачем, в принципе, когда он прав? Сосредотачиваясь на чистоте и технике исполнения, он совсем забывает про то, что в его действиях не хватает этой самой жизни, искры и перчинки. Неожиданно и громко возмущения Брайана прерывает Ландо: — Он первый день здесь на полноценной тренировке, может, не надо так сразу? Я в свой первый день был гораздо хуже, но при этом не получал такой критики. — Я не спрашивал твоего мнения, ты и сам хорош — прыжок был грязным, случайность, а не мастерство. Соберитесь оба уже, наконец, вы — группа, должны тянуть друг друга, а не сопли разводить, — Орсер сплёвывает и уходит с катка, оставляя их наедине. Наступает тишина. Ландо поджимает губы, но не спорит, Оскар не решается поднять взгляд и посмотреть даже в спину уходящему тренеру.

***

      Раздевалка пуста, если не считать находящихся в ней Пиастри и Норриса — Джордж ушёл первее всех, сказав что-то про пробежки. Тишину нарушает Ландо, говоря на этот раз уже явно уставшим голосом: — Не бери в голову, он всегда так орёт. Это значит, что ты ему интересен. Если бы ты был пустым местом, он бы молчал. — Ты слышишь музыку, в то время как я считаю такты. — А ты попробуй не считать. Просто в следующий раз закрой глаза на первом такте и представь, что ты не на катке. Представь... не знаю. Океан. Ты же австралиец — вы разбираетесь в волнах. Вот и лови волну, — неожиданно для самого себя сказал Норрис, стягивая коньки с обеих ног. — Волны не по протоколу. — В том-то и дело, Оск, — фыркает Ландо, даже не замечая за собой того, как именно он сейчас обратился к своему собеседнику. Пауза. Ландо морщится, массируя своё колено. — Что с коленом? — спрашивает Оскар, смотря на эмоции Ландо. — Ерунда, старая история. Растянул месяц назад, до сих пор ноет. — Ты с этим катаешь? — Все с чем-то катают. У меня колено, у Макса, говорят, было сотрясение — и он всё равно вышел на лёд. Здесь у всех что-то болит. Просто кто-то говорит, а кто-то — нет.       После его фразы возникает тишина. Оскар смотрит на Ландо, который массирует колено — движения привычные — и впервые видит за маской шоумена что-то другое. Усталость. Боль.

***

      Оскар лежит у себя в комнате в общежитии. За окном — горы в сумерках, вершины ещё немного подсвечены остатками солнца, в то время как в долине уже наступила тень. В ногах и в теле в целом — усталость после тренировочного дня, а в голове — калейдоскоп дня.       Тройной аксель и похвала от Орсера. Кивок Макса. Падение Шарля. Колено Ландо. Лицо Джорджа, когда он услышал от Брайана “всегда второй”. Побелевшие кулаки Макса у борта. “Я думал, будет трудно. Я был готов к труду — к ранним подъёмам, к нагрузкам, к крикам тренера. Но я не был готов к... этому. К тому, что здесь у каждого внутри — война. Ландо скрывает боль за шутками. Джордж — разочарование за идеальной осанкой. Шарль — что-то настолько страшное, что он не может смотреть на человека, который был его лучшим… кем? А Макс... Макс зол. На всех. На себя. На Шарля. И он пытается помочь”.       От рефлексии отвлекает стук в дверь. Тук-тук-тук, быстрый и нетерпеливый. Оскар, заинтересовавшись этим (другого выбора просто не было… хотя, это как посмотреть), подходит к двери и открывает её.       Ландо. Без верхней части одежды, в пижамных штанах с узором из маленьких гоночных машинок стоит перед ним, держа в руке пакет с чипсами. Кудрявые волосы высохли и, распушившись окончательно, стали торчать в разные стороны. — Я тут подумал… Ты тут сидишь один, рефлексируешь. Хватит, пошли ко мне — у меня комната 315.       Оскар, заинтересованный тем, что будет, если сказать “нет”, садится на кровать и продолжает смотреть на Норриса. Он же продолжает стоять в дверях, взлохмаченный, с чипсами в руках и явно не собирается уходить, пока не получит заветное “да”. “Он пришёл, потому что знает, каково это — сидеть одному после такого дня. Он сам через это прошёл. И он не хочет… чтобы я проходил это один? “ — Ладно, уговорил, — Оскар закатывает глаза, в то время как Ландо, довольный тем, что и уговаривать особо не пришлось, подпрыгивает на месте и разворачивается, а после проверяет, идёт ли за ним Оск.       В комнате Норриса полный бардак. На стенах — постеры с какими-то группами, гоночные мотоциклы, карта звёздного неба. У двери — куча кроссовок и все кислотных цветов. На столе — плеер, колонки, куча проводов. — Я помню, ты спрашивал у меня про мою произвольную… — Ландо, произнося это… засмущался? Подойдя к столу, он отложил пачку и взял плеер в руки, клацая по кнопкам, очевидно выискивая какую-то мелодию.

Noah Cyrus — Again (feat. XXXTENTACION)

I wanna be your lover I don't wanna be your friend You don't know what you've got till it's gone, my dear       И он начинает показывать связку — без коньков, прямо на полу комнаты, в носках. Руки, корпус, повороты — пластика его тела и то, в какой оно сейчас форме смотрится чертовски выигрышно, а лунный свет, что решил упасть на рельеф мышц прямо сейчас лишь добавил атмосферы. So tell me that you love me again (tell me that you love me)       Оскар, наблюдая за ним с кровати, на секунду закашливается (от чего же??), но не отвлекается от просмотра. Ландо без коньков — другой. Совсем. Более свободный и… настоящий, что-ли. Завтыкав в одну точку на стене, он даже не замечает того, что Норрис успел принять финальную позу, завершив свой показ — он стоял так какое-то время, а после решил окликнуть: — Оск? — А? — он перевёл взгляд на Ландо. Торс — мокрый от пота. Грудная клетка — тяжело вздымается. — Ты тут? — он выгибает бровь. — Да. — Не уверен, ты последнюю минуту провтыкал в стену позади меня.                   Ну или просто на тебя — Немного задумался, извини, — он улыбнулся уголками губ, чтобы не выглядеть совсем глупым. Ландо поддерживает его и улыбается в ответ, явно расслабляясь, опуская руки по швам. — Ну… Как? — спросил он с надеждой в голосе. — Это… Красиво, — лисья. Нет, показалось. Просто довольная улыбка мгновенно расплывается на лице Ландо — он за секунду засветился от счастья. — Красиво? Я запишу дату, когда ты мне это сказал. — Издеваешься? — Ни в коем случае, — он закатил глаза. Вот теперь он улыбнулся по-лисьи.       Оскар впервые за день улыбается — не уголками губ, а по-настоящему.