Шёлк и тень трона

После аудиенции и внезапного перевода в новые покои жизнь Изуку во дворце изменилась настолько резко, что он перестал понимать, где заканчивается реальность и начинается чей-то опасный каприз. Теперь ему кланялись. Служанки приносили еду раньше, чем он успевал попросить. Евнухи разговаривали осторожнее. Даже старшие омеги гарема начали следить за словами в его присутствии, хотя за спиной шепот лишь усилился. Весь дворец уже знал: султан выделил одного из новеньких. И это делало Изуку почти больным от тревоги. Он чувствовал чужие взгляды повсюду — в садах, в галереях, у фонтанов. Одни были полны любопытства, другие — откровенной неприязни, но хуже всего оказались взгляды осторожные и понимающие, словно некоторые обитатели гарема уже заранее сочли его обреченным. Очако теперь приходила почти каждый день. Иногда — просто посидеть рядом. Иногда — предупредить о новых слухах. Иногда — чтобы убедиться, что Изуку ещё не сбежал из дворца через окно. — Ты хотя бы ешь нормально? — спросила она однажды вечером, усаживаясь на подушки у фонтана. — Стараюсь. — Неправильный ответ. Изуку невольно улыбнулся. Очако довольно фыркнула, будто считала своей личной победой каждый раз, когда ему удавалось выглядеть чуть менее испуганным. Но даже рядом с ней тревога никуда не исчезала. Потому что Кацуки больше не появлялся. Прошло три дня после аудиенции. Потом четыре. Потом пять. И с каждым новым вечером Изуку ловил себя на том, что начинает прислушиваться к шагам за дверью. Это раздражало. Он не хотел ждать человека, которого должен был бояться. Не хотел вспоминать детство каждый раз, когда слышал имя султана. И уж точно не хотел думать о том, почему Кацуки так смотрел на него в тронном зале. Этой ночью Изуку долго не мог уснуть. Ветер шевелил тонкие занавеси, а в саду за окнами тихо журчала вода. Свет луны серебрил гранатовые деревья и мрамор дорожек, превращая дворец в что-то нереально красивое. Слишком красивое для места, где люди принадлежали друг другу. Изуку лежал на боку, рассеянно проводя пальцами по выцветшему платку матери, когда вдруг услышал тихий звук открывающейся двери. Он резко сел. Сердце мгновенно ударило где-то под ребрами. В комнате было темно, лишь несколько ламп горели у стены, и потому высокая фигура у входа сначала показалась почти тенью. Стражи не было. Служанок тоже. Только человек в темной одежде, от которого даже на расстоянии исходило тяжелое ощущение власти. Изуку медленно выдохнул. Кацуки. Несколько секунд никто из них не говорил. В тишине особенно отчетливо слышалось журчание фонтана. Кацуки выглядел иначе, чем в тронном зале. На нем не было парадных одежд или золота, лишь темный халат, небрежно запахнутый на широких плечах. Светлые волосы были слегка растрепаны, будто он провел рукой по ним уже десятки раз, а под глазами залегли тени усталости. Но страшным он от этого не перестал быть. Скорее наоборот. Теперь в нем меньше ощущался султан — и больше человек, привыкший выживать среди опасности. Изуку первым отвел взгляд. — Простите, я не знал, что вы… — Хватит. Голос Кацуки прозвучал негромко, но резко. Изуку вздрогнул. Кацуки коротко выдохнул, будто раздражаясь уже на самого себя, а потом медленно подошел ближе. — Не разговаривай со мной так. — Как?.. — Как с чужим. Внутри что-то болезненно дрогнуло. Изуку поднял взгляд. Несколько секунд Кацуки просто смотрел на него, и в этом взгляде было слишком много всего сразу — напряжение, недоверие, какая-то почти злая растерянность. Словно он до сих пор не мог поверить, что Изуку действительно здесь. — Я думал, ты умер, — произнес Кацуки неожиданно тихо. От этих слов стало трудно дышать. Изуку растерянно сжал ткань платка в пальцах. — Кач… — Он резко осекся. — Простите. На этот раз Кацуки не поправил его. Он заметил платок почти сразу. Взгляд алых глаз задержался на знакомой ткани, и выражение его лица на мгновение стало странно далеким. — Тётя Инко всегда носила его с собой, — пробормотал он. Изуку удивленно моргнул. — Ты помнишь?.. Кацуки тихо фыркнул и опустился на низкий диван напротив, вытягивая ноги так, будто внезапно смертельно устал. — Конечно помню. Она постоянно вытирала им тебе лицо, потому что ты вечно был грязным. — Это неправда! — Правда. Изуку уставился на него почти возмущенно, а потом внезапно понял, что Кацуки… улыбается. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но по-настоящему. И это оказалось страшнее, чем холод султана в тронном зале. Потому что на мгновение перед ним снова появился тот мальчишка из садов. Тот, которого он потерял много лет назад. Кацуки тоже, кажется, это понял, потому что улыбка исчезла почти сразу. Тишина снова стала тяжелой. — Почему ты здесь? — наконец спросил Изуку. Кацуки нахмурился. — Это мой дворец. — Ты понял, о чем я. Несколько секунд ответа не было. А потом Кацуки медленно провел рукой по лицу и тихо выдохнул: — Я не собирался приходить. Изуку удивленно поднял взгляд. — Но не смог перестать думать о тебе, — раздраженно закончил Кацуки, будто злился на сам факт этого признания. Сердце предательски дрогнуло. Изуку быстро отвернулся к окну. Нельзя. Нельзя позволять себе верить в то, что прошлое ещё существует. Перед ним не Каччан. Перед ним султан, человек, которому принадлежит весь этот дворец — и теперь, возможно, принадлежит и сам Изуку. Эта мысль вернула страх слишком резко. — Почему ты приказал перевести меня сюда? Кацуки замер. — Здесь безопаснее. — От кого? — От всех. Ответ прозвучал слишком быстро. Изуку медленно повернулся к нему. — Даже от тебя? В комнате стало очень тихо. Кацуки смотрел на него долго, почти неподвижно, и в алых глазах медленно появлялось что-то тяжелое. Опасное. — Я никогда не причиню тебе вред, — сказал он наконец. Изуку опустил взгляд. Проблема была в том, что он почти поверил. А это уже само по себе становилось опасным.