Шёлк и тень трона

Изуку проснулся от чужого дыхания у виска. Несколько секунд он лежал неподвижно, всё ещё балансируя где-то между сном и реальностью, пока постепенно не начал различать тепло рядом, тяжесть руки на своей талии и знакомый запах дыма с чем-то теплым, почти пряным. Кацуки. Сердце тут же сбилось с ритма. Вчерашняя ночь обрушилась воспоминаниями слишком резко: золотой свет ламп, тяжелые взгляды, поцелуи, дрожащие руки, тихий хриплый голос Кацуки. Изуку мучительно зажмурился. Боги. Он действительно провел ночь в покоях султана. Не как пленник. Не как фаворит. Как человек, которого Кацуки держал рядом даже во сне. Это осознание оказалось неожиданно… опасным. Потому что внутри сразу стало слишком тепло. Изуку осторожно повернул голову. Кацуки спал. И от этого зрелища у него перехватило дыхание почти так же сильно, как вчера вечером. Во сне Кацуки выглядел младше. Спокойнее. Исчезало это вечное напряжение в плечах, тяжелый взгляд правителя, привычная жесткость. Оставался только Каччан. Тот самый мальчишка из солнечных садов. Светлые волосы беспорядочно падали на лицо, а одна рука всё ещё крепко прижимала Изуку к себе, будто даже во сне альфа боялся, что он исчезнет. Изуку невольно улыбнулся. Совсем чуть-чуть. А потом Кацуки неожиданно нахмурился сквозь сон и сильнее уткнулся лицом ему в шею. Омежьи инстинкты мгновенно вспыхнули жаром. — Каччан… Кацуки медленно открыл глаза. Несколько секунд он смотрел совершенно расфокусированно, а потом взгляд постепенно стал осознанным. И сразу остановился на Изуку. Тишина растянулась мягко. Тепло. Опасно интимно. А потом Кацуки хрипло произнес: — Ты всё ещё здесь. Изуку удивленно моргнул. — …А должен был исчезнуть? Кацуки помолчал. Изуку вдруг понял: он действительно боялся проснуться один. Сердце болезненно сжалось. Боги. Этот человек был страшен для целой империи, но сейчас смотрел на него так, будто сам не знал, что делать с собственными чувствами. Изуку осторожно коснулся его щеки. — Я не исчезну. Кацуки прикрыл глаза на секунду, будто от этого прикосновения ему стало физически легче. А потом внезапно нахмурился. — Подожди. — Что? Алые глаза медленно сузились. — Почему ты горячий? Изуку застыл. Точно. Течка. Вчера рядом с Кацуки он почти перестал о ней думать, но теперь тело снова напомнило о себе: жар под кожей, слабость, чувствительность к запаху альфы. И хуже всего — запах собственных феромонов становился сильнее. Кацуки понял всё мгновенно. — Черт. Воздух сразу стал тяжелее. Альфа резко сел, проводя рукой по лицу так, будто пытался вернуть остатки самообладания. Изуку почувствовал, как внутри всё тревожно сжимается. — Я могу уйти, если— — Даже не договаривай. Слишком быстро. Слишком резко. Кацуки посмотрел на него почти раздраженно. — Думаешь, я отпущу тебя сейчас в гарем в таком состоянии? …Вообще-то Изуку не подумал об этом. И, судя по лицу Кацуки, правильно сделал. Потому что запах приближающейся течки уже сейчас ощущался слишком явно. Для альфы — особенно. Кацуки тихо выругался себе под нос. — Денки меня убьет. Изуку невольно фыркнул. — Почему именно Каминари? — Потому что именно ему потом придется разгонять половину дворца от моих покоев. Изуку моргнул. Потом медленно осознал сказанное — и мучительно покраснел. Кацуки устало уронил голову ему на плечо. — Не красней так. Ты и без того пахнешь слишком сладко. Омежье тело мгновенно отреагировало новой волной жара. — Каччан! Кацуки тихо рассмеялся. Хрипло. Сонно. И у Изуку внутри снова всё растаяло. Он ненавидел то, как сильно любил этот смех. За дверью внезапно послышался шум. Потом — очень знакомый голос Каминари: — Я не собираюсь туда заходить. — Но господин Денки— — Нет. Ни за что. Я слишком молод, чтобы видеть утро после ночи султана и влюбленного омеги. Изуку мгновенно уткнулся лицом в подушки от ужаса. Кацуки же, наоборот, выглядел до отвратительного довольным. — О, теперь я точно выйду отсюда только через десять лет, — простонал Изуку. — Поздно, Деку, — лениво протянул Кацуки, снова притягивая его ближе. — Весь дворец уже знает. И, судя по ехидному смеху Каминари за дверью — это была чистая правда.