Шёлк и тень трона

Кацуки никогда в жизни не чувствовал себя настолько беспомощным. Не во время войны. Не во время переворотов. Не тогда, когда впервые сел на трон после смерти отца. А сейчас. Сейчас он сидел рядом с Изуку, который тяжело дышал от боли, и понимал: он не может сделать ничего. Абсолютно ничего. И это сводило с ума. — Почему он так бледный?! — рявкнул Кацуки уже третий раз за последние десять минут. Лекарь устало прикрыл глаза. — Потому что он рожает, султан. — Это я вижу! — Тогда перестаньте мешать. Каминари в углу комнаты тихо фыркнул: — Никогда не видел, чтобы кто-то разговаривал с ним как с идиотом и выжил. — Денки, заткнись, — простонал Изуку. И тут же болезненно выдохнул, когда новая волна схваток прокатилась по телу. Кацуки мгновенно оказался рядом. — Деку. Изуку вцепился в его руку так сильно, что ногти почти впились в кожу. Омежье тело, и без того чувствительное во время беременности, сейчас буквально сходило с ума от боли, гормонов и инстинктов. Воздух комнаты был тяжелым от запаха феромонов — сладких, тревожных, переполненных потребностью в альфе. Даже стража за дверью выглядела напряженной. А Кацуки… Кацуки едва держал себя в руках. Его альфа буквально рвался наружу от желания защитить, успокоить, забрать чужую боль себе. — Всё хорошо, — хрипло произнес он, прижимаясь губами к виску Изуку. — Я здесь. Изуку тихо рассмеялся сквозь слезы. — Ты говоришь это так… будто сам себе не веришь… Кацуки хотел ответить что-то резкое. Но не успел. Потому что Изуку вдруг резко согнулся от новой схватки, задыхаясь от боли. И у Кацуки внутри всё оборвалось. — Боги— Мицуки безжалостно ударила сына веером по плечу. — Возьми себя в руки, Кацуки. Рожает Изуку, а не ты. — МАТЬ! — Не ори. Очако тихо прыснула смехом в углу. Даже Шото, стоявший у окна, едва заметно прикрыл глаза, скрывая усмешку. И только Киришима выглядел по-настоящему испуганным. — Я лучше ещё раз схожу проверю охрану, — пробормотал он и буквально сбежал из комнаты. Каминари проводил его понимающим взглядом. — Слабак. Но несмотря на шутки, напряжение в комнате становилось всё сильнее. Время будто растягивалось. Минуты. Часы. Боль. Кацуки перестал замечать что-либо вокруг. Только Изуку. Его дрожащие пальцы. Сбитое дыхание. Слезы в зеленых глазах. И сердце разрывалось от любви настолько сильной, что становилось страшно. — Каччан… Изуку вдруг потянул его ближе. Совсем слабо. Кацуки тут же наклонился. — Я здесь. — Люблю тебя… Воздух выбило из груди. Прямо сейчас. Посреди боли, хаоса, страха — Изуку смотрел на него так нежно, будто в комнате никого больше не существовало. Кацуки резко закрыл глаза. Потому что если нет — он действительно сейчас сорвется. — Деку… — голос предательски охрип. Но в этот момент лекарь вдруг резко произнес: — Султан. Кацуки мгновенно поднял голову. И спустя секунду комнату прорезал первый детский крик. Мир остановился. Изуку замер. Кацуки тоже. Все. Тишина длилась лишь мгновение. А потом ребенок закричал снова — громко, возмущенно, совершенно живо. И Кацуки почувствовал, как внутри что-то ломается окончательно. Лекарь осторожно передал малыша служанке, а та быстро завернула его в мягкую ткань. — Альфа, — устало улыбнулся лекарь. Мицуки тихо ахнула. Каминари шумно выдохнул: — Ох, боги… маленький Бакуго… Кацуки почти не слышал их. Потому что смотрел только на Изуку. Тот выглядел измученным, совершенно обессиленным, но счастливым. Настолько красивым, что у Кацуки болезненно сжалось сердце. — Ты в порядке? — почти шепотом спросил он. Изуку слабо улыбнулся. — Теперь да. Служанка осторожно передала ребенка Кацуки. И вот тогда великий султан Бакуго окончательно перестал быть страшным правителем. Потому что выражение его лица стало совершенно растерянным. — Он… такой маленький. Каминари немедленно разрыдался. — Всё, я больше не могу. — Денки, прекрати реветь громче ребенка, — устало сказала Мицуки, вытирая собственные глаза. Шото молча наблюдал за этой сценой. За Кацуки, который держал сына так осторожно, будто ему доверили целый мир. За Изуку, смотрящего на них с такой любовью, что даже холодный дворец вдруг переставал казаться жестоким местом. И впервые за долгое время Шото почувствовал странное, почти болезненное тепло. Потому что, возможно, впервые в истории дворца Бакуго здесь действительно появилась семья.