Матриархат

Эта сука ещё и смела улыбаться, когда судьяна зачитывала признание невиновной. Зачитывала? Как же, произносила! Даже не смотря на бумаги, как будто их там просто не было, как будто она итак знала решение наизусть. Конечно знала! Как не знать, если эта дамочка сунула ей в карман пышный такой белый конверт! Гнев, почти животная ярость, наполнял Эмили, с каждой секундой всё сильнее... Как давно у нее было последнее проигранное дело, и теперь эта длинная череда побед оборвалась, не из-за мастерства адвокатши (или невиновности) другой стороны, нет, из-за тупой взятки! Как близко они с клиенткой были к совершенно разгромной, триумфальной победе? Эми уже представляла, как купит на свой гонорар шампанское и будет смеяться, вспоминая лицо той суки-адвокатши, что смела перебивать её и смотреть свысока... По крайней мере, теперь ясно, почему она была такой самоуверенной. И почему судьяна её не осаживала. Эмили совсем не может думать, когда говорит с клиенткой, они обе разбиты, совершенно опустошены. Это не было долгое дело, едва ли Эми помнит, как зовут клиентку, но в тот момент они были по одну сторону баррикад, их связывало совместное поражение, так что они выражали друг другу почти сестринское сочувствие. Гнев вернулся позже. Жгуче острый, смешанный с горькой и терпкой усталостью, (будто в бокал со швепсом щедро плеснули табаско, разведённым в медицинском спирте),он захлестнул Эми с головой, стоило ей перейти порог квартиры. Кроссовки мужа стоят черт пойми как, ковер лежит криво, телевизор включен почти на полную громкость (какое-то тупое реалити-шоу), так ещё и Пеппер лает и прыгает на неё, совершенно не вовремя. — Дерьмо-... Алан, какого хуя, убери от меня эту тупую псину-... Почему в квартире такой срач? Весь день дома был, убраться не мог?! Эми отталкивает Пеппер, пёс ещё раз пытается прыгнуть на хозяйку, но его хватает за ошейник Алан – низкий, худощавый, нескладный, в свои двадцать с лишним все ещё похож на старшеклассника. Он как обычно неловкий, опускает взгляд в пол, не знает, куда деть руки. Бормочет себе что-то под нос, не разобрать и пары слов... Наверное, там звучало прости, но этот гаденыш постоянно извиняется, так что это ничего не стоит. — Я пашу как проклятая, и что я хочу взамен? Просто блять чтобы дома было чисто! Разве это так много? Стоит Эмили направиться на кухню – Алан замирает. Он не находит в себе смелости идти за ней, чтобы что-то сказать, оправдаться или по крайней мере встретиться с неизбежным лицом к лицу. Раздается громкий матерный выкрик, что-то про хуй и блять, конкретных слов не разобрать. Затем резкий грохот и треск. Пеппер заливается лаем, затем скулит и выбегает из кухни, поджав хвост. Алан знает этот звук – Эми опрокинула кресло на пол. И ещё одно. И ещё одно. Судя по звуку, теперь в их доме нет салатницы. И та фарфоровая салфетница тоже в мусор. И ещё какая-то посуда, по звуку не разобрать. Алан вжимает голову в плечи, как черепаха, пытающаяся спрятаться в панцирь, а когда слышит шаги в свою сторону начинает пытаться прикрыть голову руками. Но он не черепаха. Просто улитка, жалкая и хрупкая, а рука Эми, хватающая его за затылок – соль. Он не может этому сопротивляться, это больно, он хочет спрятаться, но у него нет домика. Он не улитка, а слизняк. Эмили дёргает его за волосы, и отвешивает пощечину, стоит ему убрать руки от головы. Удар, удар, сначала руки, потом железная статуэтка Фемиды, богини правосудия, потом ещё что-то. В суете, боли и ее раздражённо и голове привычные ощущения теряются. — Я прихожу домой заебанная после работы, а меня дома ждёт срач-... Чем ты вообще весь день занимался, сученыш? Дрочил? Ужина нет, посуда не вымыта, полы грязные-... Ты у меня так получишь – месяц руки поднять не сможешь... Раз ты их для дела не используешь, они тебе не нужны... Алан извиняется, потом ещё и ещё, но конечно это ничего не значит для нее. Да и для него честно говоря это ничего не значит. Он не чувствует вину, просто хочет, чтобы его перестали бить и он мог пойти помыться и подлатать раны. Эмили быстро надоедает вымещать злость на мужа и она с раздраженный вздохом отталкивает его, направляясь в спальню. Алан идёт на кухню, приводит там все в порядок, потом убирается в гостиной, потом идёт в ванную... Теплая воды смывает усталость и облегчает спазмы, внезапно возникающие тут и там на месте будущих синяков. Он надеется, что сможет ненадолго выдохнуть сейчас, побыть наедине с собой, но черта с два. Дверь приоткрывается и к нему в кабинку входит Эми. Он ничего не говорит, ни когда она входит, ни когда начинает гладить его живот, постепенно смещаясь к ягодицам. По его гибкому юному телу стекает мыльная пена, делая весь этот вид ещё более вульгарным и притягательным – есть что-то манящее в неизвестности, когда нельзя видеть тело целиком и остаётся простор для воображения. Алан сдавленно хрипит, когда она начинает проталкивать в него пальцы. Это не худшее, что было, но сейчас он напряжен, так что мышцы не поддаются. С другой стороны – она на него больше не злится. Это хорошо, значит никаких новых ударов, пока он снова не сделает стол не так. Именно поэтому он неуклюже пытается раздвинут ягодицы руками и наклоняется чуть вперёд, стараясь для нее. Пеппер лает за дверью, наверное увидел белку за окном, как обычно. Недолго поерзав в Алане и помывшись, Эмили выходит из кабинки, не сказав и слова, и, обсушившись полотенцем, идёт в спальню. Алан остаётся в душе. Он опускается на пол, садится на корточки и осторожно гладит свой член, сдерживая стоны. Она знает, где нужно нажать, чтобы у него встал, ей нравится вот так играть с ним – возбуждать, кончать самой и уходить, оставляя его одного решать свою "маленькую проблему"... Но Алан не жалуется. Так лучше, чем одному. Ему есть, на кого опереться, на кого рассчитывать. Нужно просто следовать правилам. Почему это с каждым днём всё сложнее?