Buttaaniyaat Muballalah

Салим откинулся на подушки, не сводя глаз с Джинна. Тот бесшумно мерил комнату шагами. Без рубашки, в низко спущенных на бедра брюках, он двигался с хищной грацией зверя, зашедшего в чужую пещеру, чтобы пометить территорию и высмотреть добычу. В полумраке за задернутыми шторами Джинн видел все: расслабленную позу Салима, то, как он чуть повел плечом, устраиваясь удобнее, как облизнул губы, намереваясь что-то сказать. Каждое движение отзывалось в нем острой вспышкой — это была не похоть, а нечто более мрачное и властное, требующее немедленного выхода. — Ты не такой уж страшный, каким хочешь казаться. — Салим выдавил улыбку, маскируя вызовом нахлынувшее напряжение. — Хоть и очень стараешься им быть. Джинн замер и медленно повернул голову. Его долгий взгляд сделал воздух в комнате вязким, почти осязаемым. Салим кожей почувствовал это давление на плечи и грудь, и всего на секунду ему показалось, что пространство между ними заполнилось чем-то тяжелым. Не проронив ни слова, Джинн подошел к кровати и навис сверху, упершись руками по обе стороны от головы Салима. Он был так близко, что в глубине его зрачков стали видны золотые искры — они вспыхнули и погасли, открывая то, что Джинн всегда прятал за маской усталости. Жесткие пальцы обхватили подбородок Салима не больно, но властно, лишая возможности отвернуться. Джинн запрокинул его голову, открывая шею и беззащитное горло — все, что можно было погубить одним неосторожным движением. — Ты уверен? — спросил он так тихо, что голос почти слился с тишиной. Это был не вопрос, скорее предупреждение. Внутри Джинна шевельнулось что-то древнее, темное — то, что он веками приучал себя держать на цепи, зная: стоит разжать пальцы, и назад пути не будет. Салим сглотнул. Кадык дернулся под его рукой, и от этого короткого беззащитного жеста в груди все перевернулось. Не жалость — она была бы оскорблением, — а острое, жгучее осознание: человек перед ним его не боится. Он доверяет свою жизнь этой тьме, веря, что Джинн не причинит ему боли. И эта вера обжигала сильнее любого желания. Вместо того чтобы отшутиться, Салим выдохнул: — Да. Большой палец Джинна мазнул по его нижней губе, настойчиво требуя приоткрыть рот. Он медлил на самой грани, изучая реакцию, ожидая, не отшатнется ли Салим. От Салима пахло чаем и домашним теплом, и этот невинный земной запах дурманил Джинна сильнее, чем самый опасный яд. Но Салим остался неподвижен. Он не прятал взгляда, не искал спасения в темноте, а покорно смотрел прямо на Джинна снизу вверх, и этот взгляд был красноречивее любого ответа. — Хочешь проверить? — Это была чистая провокация. Он держался уверенно, почти безупречно, но глубоко внутри натянутой струной дрожало дикое, неуемное предвкушение. То же самое чувствует нетерпеливый и опасный зверь, готовый вот-вот сорваться с цепи. Салим коротко кивнул, едва преодолевая сопротивление чужих пальцев. Джинн тут же разжал руку и отступил на шаг. Он скрестил руки на груди, глядя на Салима сверху вниз. Его голос прозвучал сухо и властно, напоминая приказ командира, дающего последний шанс отступить: — Раздевайся. Медленно. Я смотрю. Салим медленно опустился на край кровати и привычным жестом стянул через голову футболку, позволяя ей упасть небрежным комом куда-то за кровать. Следом он избавился от домашних штанов, низко наклонившись вперед и чувствуя, как по спине пробегает легкий холодок, пока ткань соскальзывает с бедер к самым лодыжкам. Оставшись в одном белье, он на мгновение замер и вскинул голову, встречаясь взглядом с Джинном. Джинн по-прежнему не двигался с места, лишь едва заметным кивком приказывая продолжать это медленное разоблачение. Салим избавлялся от последней преграды не торопясь, спокойно и почти демонстративно, словно в этом осознанном бесстыдстве и заключался его способ разжечь чужой аппетит. Теперь он сидел перед Джинном полностью обнаженным, подтянув колени к груди и кожей ощущая резкий контраст между прохладой замершего в комнате воздуха и обжигающим жаром собственного тела. Джинн медленно обошел Салима кругом, выбирая для касаний те места, где их меньше всего ждали. Он провел пальцем вдоль позвоночника, оставляя от самой шеи до копчика холодный след, от которого мышцы непроизвольно сократились в попытке ускользнуть. Вслед за этим кончики его пальцев едва прикоснулись к ягодицам, и это движение было таким невесомым, что Салим на мгновение засомневался, не играет ли с ним его собственное воображение. Но когда рука Джинна скользнула по внутренней стороне бедра, поднимаясь почти до самого паха, Салим вздрогнул, а его нога дернулась в сторону, послушно открывая то, что Джинн и без того изучал своим нечитаемым взглядом. Он не останавливался ни на секунду, запоминая каждый изгиб тела или примеряясь к нему перед первым актом владения. Салим сидел неподвижно, и только сбивающееся при каждом новом касании дыхание выдавало его, пока пальцы на коленях то судорожно сжимались в кулаки, то снова бессильно разжимались. Джинн отступил на несколько шагов и замер прямо за спиной Салима. Несмотря на расстояние, тот ощущал его присутствие каждой клеткой тела, словно исходящие от Джинна жар и тяжесть превратились в плотную волну. Это давление чужого взгляда стало почти осязаемым и болезненным, заполняя все пространство за спиной и не давая Салиму даже шанса расслабиться. — Руки за голову. — Голос Джинна, донесшийся из-за спины, прозвучал низко и властно. — Смотри в стену. И молчи, пока я не разрешу говорить. Салим послушно поднял руки и сцепил пальцы на затылке, уставившись в пустую серую стену, на которой не было ни картин, ни случайных пятен — ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Джинн стоял за спиной и дышал на удивление ровно, словно ничего не происходило, но этот звук, единственный в мертвой тишине комнаты, постепенно заполнял собой все пространство. Салим чувствовал, как каждый выдох проникает под кожу и скользит вниз по позвоночнику, заставляя тело покрываться мурашками. Теплый воздух касался шеи и плеч, упрямо поднимая волоски на затылке, и Салим был не в силах приказать своему телу не реагировать. Мучительное ожидание следующего касания растягивало время в вязкую жвачку, превращая секунды в долгие часы, а воздух вокруг делая слишком редким, чтобы дышать полной грудью. Джинн не сводил взгляда с его спины, наблюдая, как под кожей перекатываются лопатки и едва заметно изгибается позвоночник при каждом осторожном вдохе. В голове набатом стучала мысль о том, что он волен сотворить с этим человеком все, что только пожелает, и Салим позволит этому случиться: не сбежит, не закричит и примет любой удар или ласку. Это осознание собственной власти, одновременно сладкое и устрашающее, заставляло Джинна замереть в нерешительности, не понимая, стоит ли ему поддаться этому искушению или же оттолкнуть его, пока не стало слишком поздно. Минуты складывались в бесконечность, и Салим быстро потерял им счет, растворяясь в оглушительной тишине комнаты. В этом вакууме он слышал лишь собственное сердце — гулкое и частое, оно отчаянно не поспевало за медленным, размеренным дыханием Джинна за спиной. Тишина давила на барабанные перепонки почти физически, и в этом безмолвии каждое нервное окончание Салима казалось обнаженным, а каждая клетка его тела мучительно жаждала прикосновения, которое все никак не случалось. Наконец на шею Салима легла ладонь. Она не сжималась и не пыталась придушить, а просто замерла, обозначая свое весомое и внушающее угрозу присутствие, от которого сердце человека пропустило удар. Джинн отчетливо ощущал под пальцами частый и неровный пульс, напоминающий биение крыльев пойманной птицы. Осознание того, что он волен по собственному желанию заставить это сердце биться еще быстрее или вовсе остановить его навсегда, отозвалось внизу живота внезапным и тяжелым жаром. Салим замер, боясь сделать даже полноценный вдох, пока Джинн медленно склонялся к его уху. — Не двигайся, — прошептал он. Этот голос, низкий и почти лишенный человеческих интонаций, не нес в себе прямой угрозы, но звучал как неоспоримый приговор, который пугал Салима гораздо сильнее. Ведь если на любую угрозу еще можно было ответить бунтом или хитростью, то перед этой неизбежностью он был совершенно бессилен. Джинн без предупреждения толкнул Салима вперед так, что тот рухнул лицом в подушку, не успев даже выставить руки для защиты. В нос тут же ударил сухой запах ткани, а в следующую секунду Джинн навалился сверху, придавливая его к матрасу всей тяжестью своего тела. Салим кожей ощущал мощь его грудной клетки, прижатой к спине, и твердость бедер, которые вжались в его ягодицы настолько плотно, что можно было почувствовать каждую кость и каждое движение чужих мускулов. Одной рукой Джинн перехватил оба запястья Салима над его головой, намертво фиксируя их в одном положении, а вторую тяжело опустил на затылок. Он прижал его лицо к подушке с такой силой, что Салиму стало нечем дышать, и даже малейшая попытка повернуть голову в поисках глотка воздуха теперь была пресечена в зародыше. Салим моргнул и судорожно вдохнул запах пыли, смешанный с ароматом стирального порошка и собственным резким потом. Этот соленый, по-настоящему человеческий запах был пропитан страхом — но не тем ледяным оцепенением, от которого немеет тело, а острым, горячим предчувствием, заставляющим кровь бежать быстрее. Это состояние до предела обостряло каждое прикосновение и звук, превращая даже самый короткий вдох в мучительное и яркое переживание. Салим не мог шевельнуться, лишенный даже малейшей возможности повернуть голову или разгрузить плечи под чужим весом. Джинн не оставлял ему ни миллиметра свободы, заставляя задыхаться в тесноте собственного тела. Дыхание Салима стало рваным и частым, а влажные и горячие выдохи упирались в плотную ткань подушки и тут же возвращались обратно. Этот застоявшийся воздух смешивался с каждым новым вдохом, создавая удушливую иллюзию, будто кислород в комнате стремительно заканчивается, хотя на самом деле воздуха было достаточно — не хватало лишь пространства, чтобы его вдохнуть. Джинн придвинулся почти вплотную, едва касаясь губами чувствительной кожи за мочкой уха, словно этот жест был прелюдией к поцелую, который так и не случился. — Теперь ты понимаешь, что я могу сделать, — прошептал он, и его спокойный, лишенный всякой издевки голос отозвался в теле Салима новой волной мурашек. — Я ведь ничего не делаю. Ты чувствуешь разницу? Салим дернул запястьями в инстинктивной попытке освободиться, но Джинн даже не шелохнулся, оставаясь непоколебимым, словно скала. Попытка кивнуть тоже провалилась: затылок был зафиксирован настолько крепко, что вместо согласия получилось лишь короткое бессильное движение, которое Джинн мог и вовсе не заметить. — Словами, — напомнил он и чуть усилил давление. Салим почувствовал, как мышцы шеи натянулись до предела. В ушах зашумело от давления, и это ощущение собственной уязвимости заставило его окончательно сдаться. — Да, — выдохнул он в подушку, и, хотя голос прозвучал глухо и почти неразборчиво, он знал, что Джинн услышал каждое слово. — Чувствую. Джинн отпустил его не сразу. Он выждал еще несколько ударов сердца, заставляя Салима до последней секунды смаковать собственную беспомощность и полную зависимость от чужой воли. Только после этого он откатился в сторону и одним резким движением избавился от брюк, позволяя ткани соскользнуть к ногам и бесформенной грудой опасть на пол. Оставшись полностью обнаженным, он рывком перевернул Салима на спину, не давая ему ни секунды на передышку, чтобы тот не успел прийти в себя и осознать перемену положения. Теперь Салим лежал под ним, полностью открытый и беззащитный, а его запястья Джинн тут же прижал к кровати над головой, с грубой властностью вжимая их в подушку. Он оседлал его, сдавливая бедра Салима своими и лишая любой возможности согнуть ноги или приподнять таз. В полутьме лицо Джинна казалось жесткой, непроницаемой маской, и только глаза горели ровным золотым светом. В этом свечении, напоминавшем пламя свечей в запертой комнате, сквозил взгляд зверя, который смотрит на добычу не с простым голодом, а с чем-то куда более сложным и зловещим. Ладонь Джинна легла на горло Салима, сначала просто прижимаясь к коже и ловя кончиками пальцев частый, панический пульс, который бился под рукой, словно сердце пойманной птицы. Джинн замер, ощущая, как эта живая дробь передается его собственному телу, и в голове снова всплыло осознание: он держит в руках не просто тело, а саму жизнь — горячую, пульсирующую и до хрупкости смертную. Это знание отозвалось внутри сладким и ужасным трепетом. А затем он начаk медленно и неумолимо давить, сантиметр за сантиметром перекрывая дыхание, будто вытягивал воздух по нитке, с каждым мгновением лишая Салима права на полноценный вдох. Салим инстинктивно и рефлекторно дернулся всем телом в попытке вырваться из капкана. Его ноги ударили по матрасу, пальцы судорожно вцепились в простыню, скребя по ткани, а голова запрокинулась назад, еще больше подставляя горло под безжалостную ладонь. Джинн навалился сильнее, окончательно лишая его пространства для маневра и прижимая к кровати всем своим весом. Салим широко открыл рот, отчаянно ловя воздух, но тот проходил лишь тонким свистящим потоком, которого с каждым ударом сердца становилось все меньше. В голове поднялся тяжелый, ватный гул. Сначала он просто давил на перепонки, но быстро перерос в глухой, монотонный рокот, словно Салима живьем засыпало песком, и этот звук был последним, что осталось в его затихающем мире. Салим окончательно перестал дышать, не в силах вырвать у этой хватки даже самый короткий, хриплый вдох. Джинн продолжал давить, не отрывая взгляда от его расширившихся зрачков и полуоткрытого рта, который в немом крике требовал воздуха. Он выжидал ровно столько, чтобы Салим успел испугаться по-настоящему, тем первобытным страхом, от которого леденеют конечности, а весь мир сужается до одной единственной точки: до чужой ладони на горле и абсолютной, звенящей пустоты в легких. И только когда слезы выступили в уголках глаз Салима, Джинн наконец разжал пальцы. Салим жадно и глубоко вдохнул, хватая воздух всем телом, словно выброшенная на берег рыба, которая не может поверить в возвращение воды. Из груди вырвался короткий сиплый кашель, но он не мог остановиться и продолжал глотать кислород снова и снова, пока в легких не утих пожар. Джинн не дал ему и секунды на передышку: он сжал ладонь на горле снова, еще крепче, чем в первый раз, без вопросов и предупреждений. Салим забился под ним, чувствуя, как ноги бесполезно скользят по простыне, а пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, но хватка Джинна была мертвой. Мир перед глазами окончательно потемнел, превращая шум в ушах в сплошной гул, и в тот момент, когда сознание почти угасло, Джинн чуть ослабил пальцы, оставляя Салиму лишь тонкую, жалкую щель для вдоха. — Считай удары своего сердца, — скомандовал он. Салим честно пытался сосредоточиться, но цифры ускользали, тонули в шуме крови и собственном хриплом дыхании. Голос Джинна проникал в самое основание черепа и вибрировал там, точно гул колокола после мощного удара, не давая собраться с мыслями. Салим попробовал начать отсчет — раз, два — но тут же сбился, потому что сердце колотилось в паническом, рваном ритме, совершенно не попадая в такт его усилиям. Джинн отпустил горло не сразу: сначала он лишь немного ослабил хватку, позволяя Салиму сделать еще один глубокий судорожный вдох, и только потом убрал руку окончательно. Он медленно провел ладонью по шее, словно пытаясь стереть собственные отпечатки, проступающие на бледной коже отчетливым алым клеймом. Спустившись губами к ключицам, он коснулся их сухим и почти невесомым поцелуем, будто проверяя на вкус выступивший соленый пот, а в следующее мгновение прихватил кожу зубами. Этот укус был несильным, почти ласковым, но он оставил на теле два четких розовых полумесяца, заставив Салима судорожно выдохнуть, так и не разобравшись, было ли в этом звуке больше боли или ошеломляющей неожиданности. — Это мое, — прошептал Джинн прямо в место укуса, и его голос впервые за вечер едва заметно дрогнул. Он поднял голову, всматриваясь в лицо Салима с немым, почти болезненным вопросом в глазах, пытаясь понять, не исчез ли его человек за пеленой страха и все ли еще хочет продолжать. Салим не нашел слов для ответа, но его рука, до этого неподвижно лежавшая на подушке, наконец разжалась. Медленным, почти невесомым движением он коснулся плеча Джинна, кончиками пальцев подтверждая свое присутствие и свое согласие. Джинн на мгновение прикрыл глаза, запоминая это мимолетное касание, а затем снова склонился к телу Салима. Он поднялся выше, к самой шее — туда, где кожа была тоньше всего, а пульс бился так близко к поверхности, что, казалось, до него можно дотронуться губами. Джинн оставил на этом месте темный влажный след, который будет напоминать Салиму о случившемся еще несколько дней, а Салим в ответ лишь низко и гортанно застонал, неосознанно сдвигая бедра в поисках опоры. Не останавливаясь, Джинн спустился к его груди: сначала он лишь дразняще лизнул сосок, чувствуя, как тот твердеет под горячим языком, а затем резко укусил, заставляя Салима захлебнуться криком. Джинн чувствовал, как Салим задрожал под ним, а на ресницах снова заблестела влага. Это была та самая грань, где боль становилась слишком невыносимой, чтобы ее игнорировать. — Не забывай, — прошептал Джинн. Смысл приказа ускользал от Салима, но его память уже фиксировала детали: холодный взгляд Джинна, липкий, густой мрак комнаты, властный вес горячего тела. Укусы ложились на грудь, плечи и живот, спускаясь к внутренней стороне бедер — туда, где кожа была особенно нежной, а каждое касание зубами отдавалось резкой судорогой в паху. Салим метался под ним, забыв себя, всем телом впитывая боль, но так и не попросил остановиться. Джинн сопровождал каждый след горячим шепотом прямо в кожу. Он вбивал в него слова о новой жизни и о том, что эти метки останутся с ним навсегда. Потому что теперь Салим принадлежал только ему. Джинн поднялся выше, окончательно лишая его пространства, и оседлал грудь Салима, сдавливая его ребра коленями. Он чувствовал, как грудная клетка тяжело вздымается под его бедрами. Свободной рукой он крепко зажал ему нос, заставляя судорожно открыть рот в поисках воздуха, и в то же мгновение протолкнул внутрь два пальца другой руки. Он вторгся глубоко и бесцеремонно, заполняя Салима до самого горла, почти до рвотного рефлекса, и, когда тот в панике дернулся, пытаясь отстраниться, Джинн лишь усилил давление. Он прижал пальцы к языку и небу, двигая ими в настойчивом ритме, который напоминал Салиму нечто иное, куда более интимное и запретное. — Не давись, — скомандовал Джинн, и в его ровном голосе прорезалась непривычная хрипотца. Он чуть ослабил хватку на лице, позволяя сделать вдох, и добавил: — Дыши через нос. Я знаю, что ты можешь. Салим панически задышал носом, из последних сил заставляя себя не сжимать челюсти, чтобы не прикусить пальцы. Слюна, скапливаясь под языком, влажными дорожками текла по подбородку и шее прямо на подушку, оставляя на ткани холодные темные пятна. Джинн продолжал это изнуряющее исследование до тех пор, пока глаза Салима не заслезились, а из горла не вырвался сдавленный, всхлипывающий звук — нечто среднее между мучительным стоном и кашлем. Только тогда он медленно и почти неохотно вынул пальцы, очертил ими контур губ Салима, оставляя на них влажный блеск, и заговорил таким тихим и теплым тоном, каким приветствуют друг друга после долгой разлуки: — Хорошо, — тихо повторил Джинн, и в этом простом слове было угрожающее и одновременно долгожданное одобрение. Для Салима это слово стало высшей наградой, сделав его окончательно податливым и тихим. Принимая эту покорность как должное, Джинн рывком перевернул его на живот и бесцеремонно поправил подушку под лицом, освобождая пространство для дыхания. Он нанес первый удар — легкий, почти пробный, точно музыкант, проверяющий звучание инструмента перед игрой. Салим лишь крепче сжал простыню — и его пальцы побелели, а ткань натянулась до предела. Следующий шлепок вышел более звонким и тяжелым, оставив на коже отчетливый красный след и заставив Салима дернуться всем телом. Он не закричал, лишь шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Джинн продолжал методично и ритмично чередовать удары, от которых Салима горела и наливалась жаром, становясь с каждым новым касанием все более чувствительной к боли. Остановившись, Джинн медленно, почти благоговейно огладил пылающую кожу, собирая пальцами живой, пульсирующий жар и изучая каждый оставленный им след. Салим под его рукой мелко содрогался, и эта дрожь, как интимное признание, неизбежно передавалась самому Джинну. Она поднималась от кончиков пальцев выше к запястью и локтю, пока не достигла груди, заставляя сердце биться в унисон с этим судорожным, рваным ритмом. — Больно? — с тихим нажимом спросил Джинн. Несмотря на ровный тон, внутри у него все натянулось до предела, опаляя тягучим, густым жаром. — Да, — глухо выдохнул Салим в подушку, и, хотя его голос прозвучал почти неразборчиво, в нем больше не было страха. Только безграничное, сокрушительное доверие. — Хорошо, — отозвался Джинн. Следующий удар был сокрушительным — Салим вскрикнул сорванно, захлебываясь собственной болью. Этот звук ударил Джинна в самый низ живота, отзываясь там тяжелой, вибрирующей жаждой, пробуждая самые первобытные, темные уголки его существа. Глубоко внутри заворочалось нечто древнее, не знающее пощады. Джинн выждал, пока эхо крика затихнет в комнате, и только тогда позволил своей ярости перерасти в жадную, голодную потребность обладать. Подчиняясь этому темному порыву, он на мгновение навалился сверху, доламывая сопротивление, а затем лег на бок и тесно прижался к нему со спины, переплетаясь ногами так плотно, словно они превратились в одно существо. Его возбуждение ощущалось горячей и тяжелой преградой у поясницы Салима. Одной рукой он крепко зафиксировал его бедро, не позволяя ни отстраниться, ни прижаться ближе. Вторая рука, скользкая от влаги, сомкнулась вокруг члена Салима, начиная медленное, почти мучительное движение. Он вел ладонью от головки к основанию и обратно, намеренно сбивая ритм. Он дразнил его, не давая предвкушению перерасти в разрядку, заставляя Салима балансировать на самом краю. Салим низко и гортанно застонал, всем телом подаваясь вперед навстречу руке, но Джинн мгновенно пресек это движение. Он еще крепче зафиксировал его бедро, не позволяя ни на миллиметр сдвинуться с места и заставляя принимать каждое движение ладони как высшую милость. Салим был лишен возможности управлять собственным телом, и в этой беспомощности ему осталось только одно — полностью отдаться на волю того, кто теперь владел им целиком. — Пожалуйста, — выдохнул Салим. Его голос, отяжелевший от слюны и сбитого дыхания, прозвучал совсем тихо. Это был не приказ и не просьба, а безоговорочное признание поражения. Джинн проигнорировал мольбу, лишь ускорив темп. Ладонь двигалась теперь жестко и быстро, высекая искры из натянутых до предела нервов. Но в тот самый миг, когда Салим уже был готов сорваться в слепое забытье, когда мир перед его глазами окончательно померк, а тело выгнулось в предсмертной судороге восторга, пальцы на основании члена сомкнулись мертвой хваткой. Этот захват перерезал финал на полувздохе подобно острому лезвию. Долгожданный взрыв, уже начавшийся где-то в глубине живота, в последнюю секунду превратился в глухое, томительное давление. Салим задыхался, не в силах ни выдохнуть, ни оттолкнуть эту пытку, он балансировал на тонком острие, где пик наслаждения мгновенно обернулся изнуряющей, пульсирующей болью. Короткий, болезненный спазм прошил его тело от кончиков пальцев до затылка, но Джинн не разжал хватку, запирая неслучившуюся разрядку внутри, лишая Салима права на последний, искупительный всплеск. Салим выгнулся дугой и замер на долю секунды, в которую время будто превратилось в хрупкое стекло. Его накрыла сухая пульсирующая волна — почти оргазм, но лишенный облегчения и того сладкого тепла, что приносит развязка. В теле осталось лишь невыносимое напряжение, которое жгло изнутри, не находя выхода. Салим хрипло, надрывно выдохнул и беспомощно, слепо забился лицом в подушку, сминая под собой простыни в бессильном, мучительном спазме. — Не торопись, — произнес Джинн, снова возобновляя движение кистью и методично доводя Салима до того самого края. Плоть наливалась тяжестью, становясь ужасно чувствительной, а внизу живота разгорался густой, вибрирующий жар, превращавший каждое касание в сплав пытки и блаженства. И когда Салим, ослепленный, уже готов был сорваться в бездну, Джинн снова замер, намертво перекрывая пальцами выход. Салим заскулил от бессильного, изматывающего голода: его тело кричало о завершении, которое Джинн так жестоко отнимал. Он вцепился в простыню с такой силой, что руки свело судорогой, а ногти едва не порвали плотную ткань. — Посмотри на меня, — негромко, почти нежно приказал Джинн. — Не закрывай глаза. Салим повернул голову, преодолевая вязкое марево перед глазами, и заставил себя посмотреть Джинну в лицо. В глубине его зрачков не осталось ни капли злости или насмешки — только пугающая, кристальная ясность и нечто, до боли похожее на благодарность, от которой в груди стало теснее, чем от нехватки воздуха. В третий раз Джинн не стал замирать, но и не позволил Салиму сорваться в бездну. Он удерживал его на самой кромке — на том призрачном острие, где наслаждение уже неотличимо от агонии. Салим дрожал, мокрый от пота и слюны, а его тело превратилось в одну натянутую струну, которая вибрировала под чужой ладонью, вторя тяжелым, гулким ударам сердца, которое, казалось, билось уже где-то в самом горле. — Открой глаза, — тоном, не допускающим возражений, скомандовал Джинн. Салим подчинился, с трудом разлепляя влажные веки, словно те весили целую тонну. — Смотри на меня. — В золотых глазах застыло леденящее душу, торжественное спокойствие. — Не смей закрывать. Джинн выдержал паузу, смакуя момент, пока Салим окончательно не утонул в его взгляде, и только тогда убрал руку. Одним резким, властным движением он перевернул его на спину. Салим едва успел сделать короткий, рваный вдох, прежде чем его ноги оказались закинуты на чужие плечи, а бедра разошлись в стороны почти болезненно широко. Салим чувствовал, как натягиваются до предела мышцы, и этот тянущий, острый ток в теле стал последним сигналом о том, что он готов принять неизбежное. Джинн навалился сверху, обрушиваясь на него всем своим жаром и предплечьями прижимая колени Салима к его же груди. Упершись коленями в матрас по бокам от его тела, он окончательно запер его в этом живом капкане, схлопывая пространство вокруг так плотно, что у Салима не осталось шанса даже на мимолетное движение. Он вошел без подготовки, используя лишь накопленную влагу предсемени. Салим вскрикнул негромко и сорванно, чувствуя, как чужая плоть раздвигает его, точно раскаленный клин. Боль была резкой, но где-то на самой грани страдания уже рождалось странное, пульсирующее удовольствие. Джинн замер внутри, заполняя Салима целиком, позволяя ему привыкнуть к его размеру и выжидая, пока мышцы невольно расслабятся. Он чутко ловил каждое сбитое дыхание и чувствовал, как внутри Салима постепенно гаснет последнее сопротивление, уступая место тягучему, жаркому принятию. Салим дышал часто и поверхностно, словно пойманный в ловушку, и не отрывал взгляда от золотых глаз Джинна. Капли пота медленно скатывались по его вискам, прочерчивая влажные дорожки и теряясь где-то в волосах. Джинн видел все: каждую дрожь ресниц и каждое движение кадыка, когда Салим судорожно сглатывал скопившуюся слюну, не в силах прервать этот невыносимо долгий контакт. В уголках его глаз теплилась невольная влага, отражая золотистый свет и делая этот долгий, невыносимый контакт почти сакральным. И в этом блеске Джинн читал окончательное, безмолвное признание своей власти — Не закрывай глаза, — напомнил Джинн. Его голос, ставший опасно низким и почти ласковым, прозвучал для Салима страшнее любого приказа, отданного этой ночью. И он начал движение. Джинн вбивался в него жестко и ритмично, каждым толчком заполняя Салима до самого предела и выбивая из него короткие, сорванные хрипы. Это была сокрушительная, первобытная мощь, не знающая пощады и не спрашивающая, готово ли тело принять такой напор. Салим выгибался навстречу, впивался ногтями в плечи Джинна, оставляя на его коже белые следы. Несмотря на ослепляющий жар и разрушительный, изматывающий ритм, он не отводил взгляда, прикованный к этим золотым глазам, словно к единственному источнику жизни, боясь потерять единственный ориентир в этом хаосе. Джинн припадал к нему все ниже, терзая, кусая его губы в перерывах между рваными вздохами, и вжимаясь грудью в грудь с такой силой, будто хотел намертво пригвоздить Салима к матрасу, не оставляя между ними ни единого лишнего дюйма. В этой тесноте, пропитанной соленым потом и тяжелым жаром, их сердца колотились в одном ритме, а дыхание превратилось в единый рваный хрип. Джинн выцедил сквозь зубы, не прерывая сокрушительных толчков: — Скажи, кто твой. — Ты, — выдохнул Салим, захлебываясь воздухом. — Не слышу. — Ты! — выкрикнул он, и этот хлесткий, отчаянный возглас заполнил собой все пространство комнаты. — Чей ты? — Твой! — Салим выплеснул это признание как последнюю, самую сокровенную истину или запретный пароль, открывающий единственную дверь. Он произнес вслух то, о чем боялся даже думать, принося свою волю в жертву этому моменту, и его голос, напитавшийся силой его капитуляции, больше не дрожал. Джинн склонился к самому лицу и коснулся уголка его губ влажным, обжигающе горячим поцелуем — коротким и почти нежным, на грани невозможного. — Мой, — выдохнул он прямо в Салимову кожу, закрепляя на ней это клеймо. Эта короткая близость стала сигналом к финалу. Джинн ускорился, срываясь на короткие, глубокие толчки. Он вошел до самого основания и замер на мгновение, всем телом чувствуя, как Салим судорожно сжимается вокруг него, как его измотанная плоть пульсирует, отчаянно выпрашивая облегчение, финал, спасительный конец. Но Джинн не собирался его давать. Он вышел резко, почти грубо, перехватывая собственный член у основания и направляя все свое возбуждение на грудь Салима. Он кончал горячо и долго, мощными толчками. В густой полутьме эти тягучие, ядовито-яркие белые всплески обжигали кожу, ложась на нее тяжелыми, почти фосфоресцирующими каплями. Они медленно расплывались по покрасневшей груди, оставляя за собой липкий глянцевый след — последнюю, самую бесстыдную метку этой ночи. Салим не отводил взгляда, словно завороженный. Перед ним было застывшее, ставшее почти чужим в этом нечеловеческом усилии, лицо Джинна, его раздувающиеся ноздри, запрокинутая голова и золото в глазах, которое не померкло даже в миг извержения, а вспыхнуло с новой силой, прожигая Салима насквозь. И он не выдержал — сорвался сам, без единого прикосновения к собственной плоти. Лишь от этого зрелища, от хриплого, сорванного звука, от давящей, почти непосильной тяжести Джинна на бедрах и от того, как чужая обжигающая, густая, живая сперма клеймила его кожу. Салим выгнулся дугой и вытолкнул из горла надломленный вскрик, который стал финалом долгого и изнуряющего напряжения. Его собственное семя окропило кожу и мгновенно слилось с тем, что оставил внутри и снаружи Джинн. Теперь это было просто белое на белом, неразличимый и смазанный след, в котором человеческое перемешалось с горьким жаром пустыни. Мир вокруг окончательно схлопнулся до размеров их сплетенных тел. Они замерли и остались придавленными друг к другу этой внезапной тишиной. Густой застоявшийся зной в комнате пропитался солью и мускусом вместе с запахом раскаленного песка, потому что само присутствие Джинна делало воздух осязаемым. Этот воздух стал слишком плотным и тяжелым, так что его было почти невозможно вдохнуть полной грудью. Они продолжали лежать в полной неподвижности, запертые в душном вакууме между влажными простынями и чужим весом. Единственным признаком жизни в комнате остался их общий рваный хрип. Это не походило на нормальное дыхание, а казалось одним надсадным и изломанным ритмом на двоих, потому что в этом оцепенении они пытались заново нащупать границы собственных тел. Джинн не проронил ни слова и медленно соскользнул с кровати, потому что теперь между ними не осталось нужды в командах или звуках. Он двигался тяжело и размеренно, словно само его тело еще не успело остыть от недавнего жара. В ванной зашумела вода, которая сначала лилась тонкой струей, а затем превратилась в мощный поток и наполнила комнату гулким шумом. Этот звук окончательно разрушил остатки тишины и заставил Салима вернуться в реальность из того пустого оцепенения, в котором он находился. Через минуту Джинн вернулся и молча поднял Салима с мокрой простыни, не дожидаясь от него никакой помощи или согласия. Салим ощущал себя совершенно беспомощным и разбитым, потому что все его мышцы окончательно превратились в вату. Он не был похож на ребенка или пушинку, а казался просто грудой плоти, которая полностью подчинялась чужим рукам. Джинн держал его крепко и уверенно, так как понимал, что сейчас Салим не способен сделать ни одного самостоятельного шага. Салим не сопротивлялся и просто позволил себя нести, потому что в его теле не осталось ни воли, ни возможности для какого-либо движения. Он бессильно прижался лицом к горячему плечу Джинна и ощутил под щекой его влажную кожу, которая все еще продолжала излучать этот неестественный и тяжелый жар. Салим закрыл глаза и почувствовал, как от этого контакта его окончательно покидает остаток сил, так как он полностью передал свой вес чужим и надежным рукам. В нос сразу ударил сложный и резкий запах, в котором дешевое мыло перемешалось с едким потом и их общей спермой. Эта влажная смесь пахла честно и тяжело, потому что в ней не было никакой попытки скрыть последствия того, что они только что сделали друг с другом на этой кровати. Салим глубоко вдыхал этот плотный аромат и чувствовал, как он заполняет его легкие и вытесняет оттуда остатки чистого воздуха, так что реальность вокруг начала окончательно терять свои очертания. Этот запах казался чем-то неизбежным и осязаемым, словно он пропитал не только их тела, но и сами стены этой застывшей комнаты. В нем не осталось ничего от той прежней и понятной жизни, которую Салим знал раньше, потому что сейчас весь его мир сузился до этого соленого и острого ощущения на губах. Он продолжал ловить ртом этот густой воздух и осознавал, что сейчас это единственное, что удерживает его в сознании и не дает окончательно провалиться в пустоту. В ванной Джинн попытался поставить его на ноги, но те подкосились, и Салим беспомощно повис на нем, не в силах удержать собственный вес. Джинн крепко обхватил его за талию, помогая сохранить равновесие, а затем первым забрался в ванну. Сев на дно и широко вытянув ноги, он потянул Салима к себе, устраивая его между коленями и прижимая спиной к своей груди. В этой тесноте Салим снова чувствовал каждое движение чужого дыхания и каждый удар сердца, которые теперь казались ему единственными ориентирами в пространстве. Горячая вода начала быстро заполнять пространство и обжигать кожу, так что Салим невольно вздрогнул от этого резкого перепада температуры. Эта боль казалась ему сейчас необходимой и правильной, потому что она помогала вытеснить из головы остатки ватного оцепенения и возвращала чувство реальности. Джинн взял мочалку и начал методично обмывать его тело, потому что сейчас это была его работа и единственный способ привести Салима в порядок после всего случившегося. Его пальцы двигались уверенно и жестко, когда он смывал с кожи остатки пота и засохшей спермы. Он задерживался на каждом укусе и каждом красном пятне, которые уже начали темнеть и наливаться тяжелой синевой. В этом молчаливом и почти грубом уходе было гораздо больше правды, чем в любых утешениях, потому что Джинн не пытался загладить вину или казаться мягче. Он просто возвращал Салиму его тело и заново выстраивал границы мира, которые они вместе разрушили на той кровати. Салим прикрыл глаза и почувствовал, как остатки напряжения наконец выходят из его тела вместе с грязной водой. Оно уходило медленными и тяжелыми толчками, потому что организм постепенно возвращался в норму и избавлялся от лишнего адреналина. Внутри не осталось места для страха или мыслей, так как их полностью вытеснила бездонная физическая усталость и ощущение абсолютной пустоты. Джинн выключил воду и первым выбрался из ванны, чтобы помочь Салиму подняться на ноги. Он вытирал его тело методично и сосредоточенно, потому что сейчас Салим напоминал сломанный механизм, который требовал осторожного обращения. Джинн тщательно промокал кожу и обходил полотенцем свежие отметины, так как понимал границы чужой боли. После этого он обхватил ладонь Салима своей рукой и повел его обратно в спальню, где воздух уже успел немного остыть. В комнате уже лежали чистые простыни, потому что Джинн подготовил все заранее или успел сменить их в моменты короткого отсутствия Салима. Холодная ткань обжигала кожу и заставляла Салима глубже зарыться в постель под тяжелое одеяло. Джинн лег рядом и заставил его смотреть прямо на себя, так как в этой густой полутьме им больше не требовались слова или лишние жесты. Он долго разглядывал лицо Салима и хранил полное молчание, после чего медленно провел ладонью по его скуле и стер остатки влаги. Салим не пытался понять, были это капли воды или слезы, потому что в этом оцепенении любая правда казалась ему одинаково не важной. Джинн просто наклонился и коснулся его лба коротким и сухим жестом, который окончательно подвел черту под этой ночью и вернул им обоим право на тишину. — Спи, — негромко, с хрипотцой от недавнего напряжения произнес Джинн. Он притянул Салима к себе и заставил его уткнуться в свое плечо, так как сейчас им обоим требовалось лишь чувствовать чужой вес и ровное дыхание. В этой темноте больше не осталось места для богов или людей, потому что теперь существовали только две тесно прижатые друг к другу тени. Салим молчал и не пытался вымолвить ни слова, потому что любая фраза сейчас показалась бы ему лишним шумом. Он лишь смотрел в глаза Джинна, в которых больше не было яростного пламени. Теперь они светились ровно и спокойно, словно два тлеющих угля после долгого пожара, когда жар еще остается внутри, но уже не может причинить вреда. Джинн продолжал мерно поглаживать его по голове и этот монотонный жест окончательно убеждал Салима в том, что все закончилось и он находится в безопасности. Они оставались в этом положении до тех пор, пока дыхание Салима не выровнялось и не стало глубоким. Его тело налилось свинцовой тяжестью и окончательно расслабилось, полностью доверившись чужому теплу рядом. В этом общем доме и на этих простынях ему больше не нужно было защищаться. В какой-то момент сознание Салима начало соскальзывать в темноту, потому что физическое истощение взяло верх над остатками мыслей и чувств, и он полностью растворился в тепле, которое теперь принадлежало ему по праву. Джинн не спал и продолжал смотреть в потолок, пока вслушивался в мирное сопение Салима у себя на плече. Он чувствовал, как внутри него затихает то самое одиночество, которое когда-то казалось вечным. Раньше свобода была для него отсутствием связей, но теперь, когда он разделил свою жизнь с этим смертным человеком, все изменилось. Джинн прижимал к себе Салима и ощущал их общее, теперь уже конечное время, которое отсчитывало каждый удар сердца в этой тишине. Он больше не был бесконечной стихией, а стал кем-то осязаемым и живым, потому что этот выбор сделал его путь короче, зато наполнил его смыслом.