Вафли

Рома всегда воображал поселок большим, обустроенным городом, но все замыкалось на рынке, лесе, гаражах, маленьких круглосуточных точках и нескольких официальных зданиях, где тоже не разгуляешься. Антон не подходил ни тому, ни другому. Рома не знал, куда его позвать. Вечером наконец обменялись номерами, и Рома утром уже звонил — на ум пришел только заброшенный стадион или поездка из поселка на электричке; хотелось чего-то спокойного, просто спокойный день вместе, так что выбрано было первое. Не потому, что Рома опять откатывался назад, в физическую умеренность между ними, но потому, что он хотел в своем темпе прочувствовать мир совместного существования. Вдвоем, пусть и стадион обычно полон буйной шпаны. Рома там свой, и это всего лишь фон. Покосившиеся футбольные ворота стали особой точкой, как только Рома с Антоном приземлились под ними, Антон — будто догадавшись, одетый по-спортивному. Вокруг шумели ребята, то и дело подбегая поздороваться с Ромкой. Антон впервые при Роме ел чипсы. Пачка закончилась очень быстро, потому что Рома постоянно в нее нырял, больше — посталкиваться с Антоном ладонью. От Антона веяло какой-то невозможностью: Рома чувствовал контроль, который уж очень сильно был преувеличен, по сравнению с тем, что было вчера. Притворялись, что вчера ничего не было? Рома уже не мог, поразительно пунцовым цветом покрываясь при каждой случайной мысли об Антоне между его колен. Антон будто на пороховой бочке сидел, стремясь быть настолько аккуратным при Роме, насколько это возможно — Рома же давал попятную. Ну как ему еще сказать? Стадион — был безопасной и публичной территорией, но, все еще, Рома выбрал его не для того, чтобы удерживать Антона от себя, как тот мог себе надумать. Очень не хватало прежней жизни — с вольностью, куревом и поселковой широтой. И Антона не хватало в ней. Рома дымил очень слаженно, сигарета за сигаретой, пока Антон наконец одну не отнял: — Я не считал, но это десятая, — Антон не ворчал, не поучал, наоборот — почему-то, с любопытством взглянул на нее. — Мне всегда на этом стадионе курить охота, — Рома пожал плечами. — Попробуй. Антон думал над сигаретой слишком долго, и Рома выхватил ее обратно. — Со скольких лет ты куришь? — Антон, удивительно стойко перенося дым, даже не скрывал, что наблюдает, как ромкины губы обхватывают фильтр. Делают затяжку и выдыхают. — С двенадцати. Слушай, у меня к тебе тоже вопрос есть… — Да? — Антон сел чуть по-другому, словно готовясь к тому, что Рома спросит. — Как ты понял, что ты… Ну… Не этого… — Я не знаю, гей ли я, — тема не угадывалась, была понятна, и Антон отозвался мгновенно. — Как это не знаешь!? — Рома чуть не выронил от удивления сигарету. Антон вдохнул воздуха, подбирая слова: — Может, мне все нравятся, — он действительно звучал неуверенно. — Так разве бывает? — Рома внимательно его слушал, не представляя вообще теперь, как их отношения должны выглядеть. — Ну, а почему нет? — То есть, тебе, кроме меня, еще девчонки могут понравиться? — как Рома ни хотел, а укол ревности все равно выскочил. — При живом тебе нет, — отшутился Антон и вдруг посерьезнел. — Ром, не одновременно же. — Откуда мне знать? — Рома выпустил чересчур большой клуб дыма, будто отделивший его от антонова лица. — Ну, просто вот задумайся... — Тебе нравились девочки? — Нет, но… — Антон пытался аргументировать свою позицию, но для Ромы все было решено. — Значит, нет, — Рома говорил совсем не ласково. — Ты думаешь, что понравятся? И в этом было столько отклонения от маршрута, который, как Рома думал, был уже определен. — Разве это не вычисляется опытным путем? — Антон старался звучать бесконфликтно, но Рома, привычно, усматривал угрозу во всем. — Ну, так вычисляй, чего ты ко мне прицепился тогда! — обида затапливала тело стремительно, Рома на произнесенных словах взмахнул руками. — Ром, ты сейчас серьезно? Я очень желаю тебя, мне не нужен еще кто-то, — очки Антона блеснули под солнцем, сбивая Рому с толку. Само солнце сейчас мешало. — Ты что, этого не знаешь? Слова звякнули об уже железное недовольство. — Я не могу сейчас взять тебя за руку, но не буду я ничего ни с кем пробовать, — продолжал Антон, уверяя и успокаивая. Рома еще поджимал губы, но плечи расслабились, позволяя поверить. — И Смирнова тебе точно не нравилась? — дополнительно спросил он, не до конца унимаясь. — Да не хотел я ей падать в грудь! — Антон уже не знал, какое средство применить, поэтому неловкий юмор вышел сам собой. — А что хотел? — Рома, казалось, весь застыл в этом вопросе, ожидание, проверка, что Антон скажет, напрягли все мышцы. Речь уже не о Кате шла. Антон двинулся на считанные сантиметры ближе и, наклонившись, тихо сказал: — Успеть до того, как полюбят тебя. Рома докурил, от сказанного чувствуя себя так, словно Антон держал его в руках. — Полина давно знает меня, — Рома сказал это, как аргумент против, но, на самом деле, он никогда не знал, что чувствует Полина. Видел только себя. Все казалось само собой разумеющимся. Вопрос времени, да. — Выбор был бы очевиден, — Антон говорил это так, словно ему не больно, и он не ревновал, и не имел права. Рома смотрел на его профиль, как будто ему было не до меня. И Рома представлял, что никогда бы не понял себя. Разговор не затевался после этой темы, но никто из них не спешил домой. Рома даже молча сонастраивался с тем, как Антон перевязывал шнурки, как поправлял или протирал очки, как перекатывал в ладонях стадионный песок. Тишина была четкой и хрустальной. У Ромы вновь кончилась зажигалка, и они направились в круглосуточный, хотя Рома, купив еще одну, уже не закурил. Антон, не грустный, не поникший, просто очень Антон, глянул в сторону дома, и они разошлись. Рома не мог выкинуть все это из головы до самого вечера и до самой ночи: все чувствовалось не законченным, а пробитым, безутешным без повода. Разошлись по домам они мирно, даже очень. Без претензии, без страха потерять друг друга, обычно. У Ромы были сотни историй, чтобы рассказать Антону, но он не знал, нужны ли они ему. К часу ночи Рома все еще не мог уснуть и не мог даже выпить (весь запас исчерпался перед дискотекой), поэтому медленно вылез из кровати. Натянул на себя сегодняшние спортивки и чистую футболку, накинул олимпийку, проверил нож в кармане и тихо вышел. Идти ночью без фонарика, по лесу, как дурень, было самым бестолковым решением официально. Рома клял фонарные столбы за то, что они кончились перед тропинкой, а дальше его обступили ветви, тухнувшая с каждым громким шагом сова и лишь очертания знакомых поворотов. Комары уже вовсю бесновались, но Рома был застегнут. Дом Антона, темный и спящий, наконец показался впереди. Рома перемахнул через забор, не став скрипеть калиткой, подошел с той стороны дома, где располагалось окно комнаты Антона и, подняв первый попавшийся камешек, кинул его вверх. Он отскочил точно от стекла, создавая в темноте нужный звук. Это почти как «блинчик» в воду бросать. Рома повторил то же самое, и еще раз, пока окно не заскрежетало и из него не выглянул, одной головой, Антон. Рома активно поманил его рукой вниз, на что Антон, кажется, собрав всю выдержку, прикрыл лицо рукой. Окно закрылось, и на несколько минут Рома остался во дворе один. Он обошел дом обратно, ко входу, надеясь, что Антон просто собирается. И Антон, неминуемо голося дверью, вышел, в пижаме и с чуть всколоченными волосами. Не так давно лег. Рома без всяких предисловий потянул его за куст сирени, будто ночи не хватало. — Привет, — Рома раскованно улыбнулся, как бы автоматом признавая, что он нарушитель правил, а Антон ему сейчас выскажет за такие прогулки. Антон, до сих пор держа брови в критическом выражении, тоже поздоровался: — Привет. А ничего, что ты… — С тебя фонарик, как я домой пойду, — оборвал Рома, разглядывая его лицо. Злой? Расстроенный? Просто удивленный? Ничего из этого не отражало реальное выражение Антона: чуть вырванное из сна, деликатное. — Рома! — Антон шикнул на него. — Ты что, по темноте шел!? И зачем? Рома подобрался, принимая на себя весь удар беспокойства. Сердце колотилось без умолку от прилива риска и вдохновения, без сна. — Дашь фонарик? — у Ромы каждую клеточку тела кололо. Он, как безумный, нагло моргнул, тело само сделало шаг назад, отчего сирень вся зашевелилась. Антон улыбнулся, как терпеливая маманя, наверное, сдерживая про себя и гнев, и хохот. Рома, как по искре, двинул ногу вперед, обратно, ставя ее между ног Антона, заставляя того прижаться к стене. Лю… Он смешливо встормошил Антона за плечи и резко подался вперед, убивая минуту. За минутой. Включившись в поцелуй, как в футбол, на приставке. Нежнее. Кружа языком так умело, как получалось, сталкиваясь губами с губами Антона медленно и быстро, не давая ему и на секундочку отойти. Запах сиреневого куста лип к одежде, по-весеннему заостряя внимание. Мыском кроссовка он уже коснулся стены, руки обцепили Антона с двух сторон, за шею. Антон похлопал его по плечу, словно останавливая по-борцовски, но Рома только вогнал язык глубже, весь забываясь и пребывая слишком здесь. Лес вдалеке (ближе, чем думается) трещал, как костер, под ночным устойчивым ветром. Точки звезд над головой, — Рома наконец оторвался, нервно, упоительно и счастливо и смотрел только вверх, — мигали как-то совсем без них, словно им не было дела, и это было свободно и хорошо. Ткань спальной футболки Антона была слишком нежной, чтобы быть реальной, и Рома водил руками по ней, — по спине, — легкой и излишне хлопковой, совсем не собираясь домой. Антон быстро расхохотался от такого запала, погибая Роме в плечо. — Ты «Поле чудес» смотрел сегодня? — Антон прошептал так, как будто это что-то значило. — Какое «Поле чудес», Антон, ты, блять, вообще– Рому резво заткнули, надолго зависая на нем. Но Рома, опомнившись, отклонился от Антона назад, разорвав второй поцелуй. В лице читалось очевидная тяга узнать, как в такие моменты... — Слово дня «палисадник», — Антон хихикнул уж совсем не вхарактерно, словно он был под приличной дозой алкоголя. Рома, смекая юмор, озорно ухмыльнулся и вдруг пустил руки в пляс. Антон извивался по стене от его щекотки, пока не удержал запястья Ромы в покое. — Так. А ну. Все. Прекращаем хохотать, — он стоял с героической серьезностью, приподняв подбородок, в то время как Рома еще сохранял остатки веселья и позволял Антону так и держать его руки в воздухе. — Ты не замерзнешь? Выглядишь, как бордельная девица, — Рома не знал, на какой черт Антон не потрудился надеть хотя бы штаны на улицу, но ветер в любом случае был пронизывающим, словно на днях готовился дождь. — Чего-чего? — Антон со смешинкой и возмущением прищурился, явно не ожидав таких словосочетаний. — Того! — Рома, вывернув руку, дернул край его шорт, как бы показывая, в чем проблема. — Мы же не надолго? Рома еще раз, уже плавнее, подался к его лицу, встречая рот. Спокойнее, без давления, но также каждое мгновение растягивая, Рома прислонил его к стене. Затылок с мягким «бух» уперся в дерево. Раз. Два. Три. Рома мерно, языком вывел минут двадцать, никак не успокаиваясь. Кожа Антона была вся в мурашках. — Пойду я, — Рома откачнулся назад, бережным, но крепким движением сжимая на прощание антонову руку. Антон кивнул и, обнимая себя от ночного воздуха, пошел за фонариком. Фонарик. Такая простая вещь. На всплеск света перед ногами было все равно, Рома полностью ушел в себя, в то, что было сейчас, во дворе.

***

На утро, в школе, Рома шутил про зомби-апокалипсис, потому что они с Антоном попеременно зевали, а под глазами, особенно у Антона, залегла полубессонная ночь. Это не волновало, пока Рома, уже во второй раз, стоял под окном и будил Антона точными бросками камешка в стекло. Антон проснулся не сразу, видимо, надеясь отоспаться за прошлый визит. Окно, все же, торжественно для Ромы засипело, и лицо Антона, безумно довольное и недовольное одновременно, замаячило вверху. Антон активно постучал кулаком по виску, как бы намекая на то, что мозги у Ромы отшибло, Рома по его губам, под лунным светом, прочел только слово «совсем». Антон опять спустился, но уже полностью «экипированный». Рома посветил одолженным фонариком ему в лицо, единственное, что не замечая очков. Как и вчера. Антон резко, «кепочкой» из ладони, прикрылся от слепящего света. Рома, опомнившись, отключил фонарик. — Ты мог прийти в любое время! Почему опять посреди ночи!? — Антон, несмотря на протест, дал отвести себя на дежурное место. — Где-то щас по-любому утро, — беспечно пошутил Рома и чуть не схлопотал по шапке. — Пятифанов! — рассерженно шептал на него Антон, и куст сирени как будто сердился вместе с ним, гладя Рому ветвями по олимпийке. Рома устроил игру в гляделки, на самом деле просто ища повод, чтобы долго смотреть. Антон отвечал ему таким же испытывающим взглядом, в котором все еще читался укор. Рома проиграл первым, подхватывая губы Антона жадно и будто на спор. Прыжок до луны, не иначе. Это значит высоко, и долго, и теряя гравитацию. Руки, в противовес поцелую, терялись в волосах совсем невесомо, то и дело соскальзывая Антону на шею. Антон утянул его за олимпийку к себе еще ближе, еле вздыхая за воздухом, и, когда на очередной раз он вдохнул, сирень заставила его раскашляться. Запах вправду был слишком густым здесь, вблизи, а у Антона, видимо, был слишком чувствительный нос. Рома дал ему мгновение, чтобы прийти в себя, успокаивающе перебирая волосы на его затылке. Он и сам ощущал, как запах клеится в нос. Антон откашлялся и облокотился на стену, рассматривая Рому перед собой. Рома потянулся за губами Антона опять, но Антон его приостановил, моргая как будто чаще, чем нужно, и перенимая инициативу на себя. Рука застыла на ромином поясе. Затем он отодвинул край роминой олимпийки, а вместе с ним и футболки, вверх, оголяя нижнюю часть живота. Свежий воздух гладко, почти исступленно и искушающе пролетел по коже, как будто предугадывая, что будет дальше. Антон поймал ромины глаза, спрашивая разрешения, но Рома не знал, что сказать, заинтересованный происходящим. Антон, не встретив преграды и ожидаемого «нет», указательным пальцем, на одну фалангу, проник под резинку его спортивных штанов, заставляя Рому сначала замереть, а потом поджаться и без понимания выдохнуть. — Антон… Давай не… Это как если бы ему в живот взводили курок. Антон провел пальцем под резинкой, ни на миллиметр не опускаясь ниже, затем выскользнул и, все еще не возвращая ткань верхней одежды обратно, остановился, безопасно, на животе. Рома поправил олимпийку на себе, и рука исчезла. Но следом Антон закрыл Рому в объятиях, как будто пряча от нервозности, сворачивая ощущения. Рома больше не мог третировать Антона отказами, а потому, из объятий, лизнул его в ушную раковину, как бы определяя горячую границу действий. Дышалось возбужденно и тяжело, а Антон в руках казался легким и прозрачным, остро откликаясь на каждое прикосновение, и поцелуй, и ненарочную ласку, вроде роминых губ, сползших чуть мимо рта, роминых рук, все равно неудержимо проходившихся по шее и торсу. В какой-то момент они очень увлеклись и отступили в куст, который смялся и ядовито зашуршал. — Ой, — Рома вернул их в нормальное положение. Антон, чей рот блестел от роминых активных губ, спешно прокашлялся еще раз, больше как восстанавливая дыхание. — Ром, ты летом здесь будешь? — Антон, по всей видимости, тысячи мелочей в голове держал, даже когда целовался. — Где ж мне еще быть? Я всегда здесь, — Рома наблюдал за Антоном во все глаза. Неаккуратный, растрепленный, румяный от того, что я его довел. Рома не видел румянца неотличимо красным, синий, блеклый цвет ночи перекрывал знакомый оттенок, несмотря на это добавляя его лицу будто еще больше жара и чувства. Антон скатился по стене на корточки, управляя свою челку до какого-то подобия приличия. — Ты что, уезжаешь? — Рома, сразу сраженный потенциальной разлукой, был готов вырвать у него отрицательный ответ. — Нет, — отозвался Антон, и тревога отхлынула. — И на выпускной ты не хочешь? — вспомнил Рома. — Нет. — Значит, не пойдем. Мы эти рожи и так каждый день видим, — Рома сразу отозвался в сторону одноклассников, хотя, наверное, Антон хотел все пропустить не поэтому. — Твою еще и под окном, — глаза Антона весело замерцали, приводя Рому в совершенное возмущение. — А ну повтори, что пизданул, — Рома тоже присел на корточки, на один уровень. Антон хохотал еще очень долго, цепляясь с Ромой руками и шутливо переругиваясь. У Ромы до посинения алели скулы. Никто из них не заметил Карину, в беспокойстве выглянувшую из окна над ними, хотя шепот, громкий и общительный, уже никак не сбивался поцелуями.

***

Ромин дом отличался от дома Антона. Полупустая спальня родителей, где мать иногда, вспоминая отца, плакала ночью, а утром собиралась на работу, устроенная, но не живая кухня, кассеты, которые Рома стрелял у кого-то в школе, небольшой, будто стыдный слой пыли. Но отличался он до первого прихода Антона. Антон словно сразу задал тонус, оглядывая комнаты, как самый благодарный гость. Рому не обманешь. Сейчас было достаточно очевидно, что собирались они не просто поболтать в домашней обстановке, и Рома жаждал, правда жаждал этой близости. Антон еще путался в направлениях его дома, но Рома услужливо вел руками, пока Антон нежно сплетался своим языком с его. Возможно, это первый раз, когда никто из них не искал предлог, чтобы уединиться. Рома понял, что это время впустить Антона к себе, и Антон, на чьей территории они до этого пребывали, воодушевленно знал мотивацию. Рома, несмотря на горящую внутри торопливость, не спешил опускаться на диван, к которому они целенаправленно пришли. Май гудел и переливался за окном, собирая Рому в один слишком возбужденный комок, которому все это нравилось. Неподвижность пространства дома и суетливость антоновых губ, ходившие как наугад часы. Он в несколько кусающих поцелуев добился того, что Антон остановился. — Ром, помнишь… Ты просил дать тебе почувствовать, — спросил Антон неуверенно. — Ну, я так и не понял, — просто перевел на него взгляд Рома, оставаясь на месте. — Я волнуюсь, — проговорил Антон, собирая все беспокойство в единое решение. Воздух между ними сократился до тесных объятий. Но до Ромы так же дошло: Антон прижимался к нему не корпусом, а всем телом, соприкасаясь и внизу. Чужое возбуждение, перекрестное с его, отняло какое-то внятное объяснение. Рома просто стоял, и ощущал, насколько они оба возбуждены, и в голове сигналило, и его тошнило — внутри все кипело и то поднималось волнением к груди, то опускалось, заставляя кровь приливать еще плотнее. — Ром, я не могу, — Антон звучал глухо из-за того, что говорил ему в плечо, но Рома и так ясно понял, сколько утомленного желания было в этом отрицании. И Антон не просил, не двигался больше, хотя просил. — Давай… что-то попробуем, — несмело предложил Рома, весь завороженным этим нехитрым, сдержанным и, одновременно, откровенным контактом. Под таким углом было трудно хоть как-то отрицать свое равнодушие. Он разомкнул объятия, давая себе возможность сесть на диван. Антон, в смирении от своего стыда, прикрыл на несколько мгновений глаза. Красный и жаркий. Затем он оперся рукой на спинку дивана, усаживаясь на Рому так же близко и твердо, как обнимал стоя. Рома усиленно отводил взгляд, пытаясь прижиться к ощущению веса Антона на себе, который совсем немилостиво давил и вынуждал дожать еще. Антон, не размусоливая это смущение на долгие неловкие минуты, скользнул языком в его рот, переключая все внимание наверх. Переключая? — Прекрати елозить! — Рома распаленно выдохнул, весь до кончиков волос пробиваясь возбуждением. Антон мягко дунул воздухом ему в лицо: — Рома, — и так же мягко инициировал новый глубокий поцелуй, но осторожный, как будто Рома был неприкосновенным. Да? Рома терял контроль с каждой такой секундой, с каждым порывистым движением Антона в губы, спрятать собственное желание было некуда. «Желание» — мало. И руки легли на ягодицы Антона, заставляя его подаваться трением вперед вразрез приказу так не делать. Рома не мог коснуться себя, дыхание уже пережимало, то и дело разделяя их поцелуй на маленькие, неудержимые глотки воздуха. Антон, переставая двигаться, спустился губами на ромину шею, неожиданно сильно втягивая самое удобное место — сбоку, по центру. От и до покрыл кожу влажными, краткими поцелуями, и Рома, оглаживая его бедра, просто силился найти хоть одно весомое доказательство тому, что он не любил его с самого начала. Благодаря Антону они замедлились, отдавая себя друг другу простым молчанием, переплетенными руками и светом, ласкающим их щеки из окна. Рома приложил тыльную сторону ладони к антоновой освещенной скуле, ловя два уровня тепла одновременно. — Поцелуй меня еще раз, пожалуйста, — Рома, все-таки, сказал это. Немного склонил голову набок. Антон поставил точку у Ромы под ухом, вдруг ведящим движением губ спускаясь ниже. — Попроси меня еще раз, пожалуйста, — интонация Антона была серьезной, хоть он и переворачивал слова. — Попроси. — Поцелуй. — Слезай. — Поцелуй.