Подземелье Похоти

Раньше два царства жили в мире. Одно царство было человеческое, а второе — монстров. Люди и монстры делили землю, торговали, дружили, даже влюблялись друг в друга. Но всё уничтожила война. Причины уже никто не помнил — то ли зависть, то ли страх, то ли чья-то алчность или нечто другое. Люди оказались сильнее. Они заточили монстров в подземелье, наложили барьер, который нельзя было пробить ни магией, ни мечом. И с тех пор никто из людей не спускался вниз. Никто не хотел знать, что стало с теми, кого изгнали.

Но однажды...

Сзади издавался мерзкий смех этих придурков. Они опять меня избили, а я... а я как слабак и трус не смог ничего сделать. — Неудачник! Ха-ха-ха! Смотрите, он даже не рыдает! Совсем тупой, да? — Может, оглох? Эй, молчун! Ты слышишь нас?! Я слышал. Каждое слово. Каждый плевок в мою сторону. Но что я мог сделать? Их было четверо, и каждый — шире в плечах, тяжелее кулаком. Мои попытки ответить заканчивались только новой болью. Так было всегда. — Неудачник! — донеслось уже ближе.

Нет. Мог. Я мог только сбежать. Сбежать далеко-далеко, чтобы не слышать их смех, не чувствовать боль.

Я остался сиротой ещё с самого раннего детства. Не помню ни лиц, ни голосов. Только холод. Только пустоту в доме, где когда-то, наверное, пахло свежим хлебом и маминым запахом. С самых малых лет я начал работать, чтобы прокормить себя: нарубить дров, отнести тяжёлые мешки на рынок, починить провалившуюся крышу старухе с окраины, вытащить телегу из грязи. Я пытался стать сильнее. Каждый день поднимал камни, бегал до реки и обратно, колол дрова до кровавых мозолей. Но из-за моей внешности и из-за того, что я тихоня, надо мной издевались в деревне. Может, из-за происхождения? Всё-таки моя мать была не из этого края. Как и отец. Откуда я знаю? Я даже не знаю, как выглядели их лица. — Эй! А ну стой, милое личико, мы с тобой ещё не закончили! — Стой! Молчун!

Хватит.

Я больше не вынесу. Я бежал и бежал. Тело болело от синяков и ран. Губа была рассечена, под глазом наливался синяк, рёбра ныли при каждом вдохе. Я не понял, как добежал до дремучего леса — туда, куда запрещали ходить даже в полдень. Говорили, там водятся волки. Или что-то похуже. Голоса затихли. Но с закрытыми глазами я продолжал бежать, спотыкаясь о корни, хватаясь за ветки, сдирая кожу с ладоней. А потом из-под ног исчезла земля.

Я полетел вниз.

В яму. В бездну. Я смирился. Закрыл глаза и просто подался вперёд, чтобы разбиться насмерть. Слишком долго я падал. Ветер свистел в ушах, рваная одежда трепетала, слёзы вырывались из глаз и улетали вверх. Я падал минуту? Две? Целую вечность? Но я приземлился на что-то мягкое.

Я жив.

Открыл глаза. Вокруг была темнота — или это в яме так темно? Сверху, далеко-далеко, виднелся крошечный кружок света от солнца. Он едва освещал пространство. Я осмотрелся. Цветы. Золотые цветы. Мягкие, бархатистые, с тёплым свечением. Они росли повсюду — целое поле в центре подземной пещеры. Кто-то явно ухаживал за ними: ни одного сломанного стебля, ни одного увядшего лепестка. Запах стоял сладкий, дурманящий. Зрачки сузились.

Неужели я попал... в Подземелье...?

Внезапно из цветов выскочил один цветок. У него было лицо. Лицо у цветка. Жёлтые лепестки, белая серединка, и на ней — улыбка. Глаза-бусинки. И он смотрел прямо на меня. Я испугался. Попытался отползти, но тело не слушалось — слишком много боли, слишком много страха. — Приветик! — сказал цветок звонким, почти детским голосом. — Эй? Эй! Не бойся меня! Я Флауи! Флауи? Разве у цветов есть имена? Разве цветы разговаривают? Я хотел что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Слова застряли в горле. Я только смотрел на него расширенными глазами, дрожа всем телом. — Я чувствую твой страх, — произнёс Флауи мягко, почти ласково. — Не бойся... Внезапно лоза, вылезшая из цветов, схватила мои руки и ноги. Я не ожидал такого и попытался освободиться, но не мог — слишком сильная хватка, и шипы вонзились в кожу. Будь у меня что-то острое, я бы смог разрезать их. Мне было невыносимо больно. Там, где были шипы, потекла моя кровь. — Тш-ш-ш, — прошептал Флауи, и его улыбка стала шире. Шипы впивались глубже. По рукам и ногам текла моя тёплая кровь, смешиваясь с зелёным соком лоз. Я пытался вырваться, дёргался, извивался, но хватка была железной. Лозы были похожи на щупальца — живые, подвижные, чувствующие каждое моё движение. Лозы начали проникать под мою одежду. Под рваную водолазку в сине-фиолетовую полоску и под шорты. Я пытался освободиться, дёргался, но зелёные плети лишь крепче сжимали мои запястья и лодыжки, разводя их в стороны, словно я был привязан к невидимой раме. Первая лоза — самая тонкая и наглая — пробралась под водолазку снизу, скользнув по голому животу. Я вздрогнул от холода и влажности. Она ползла вверх, не спеша, будто наслаждалась каждым сантиметром моей кожи, каждым напряжённым мускулом пресса. У меня был твёрдый, рельефный живот — годы тяжёлой физической работы не прошли даром. Лоза обвила каждый кубик мышц, сжала, отпустила, снова провела по напряжённой линии посередине. Добравшись до грудной клетки, лоза на секунду замерла, а потом резко свернула влево и накрыла мой левый сосок. Я выдохнул сдавленно — даже сквозь кляп из другой лианы, которая уже заползла мне в рот, не давая кричать. Это было... неожиданно и отвратительно. Лоза не просто лежала. Она двигалась. Круговыми, медленными, вязкими движениями она накручивалась вокруг соска, сжимала его, отпускала, снова сжимала. Шипы — крошечные, как иголки — царапали нежную кожу ареолы, заставляя её краснеть и набухать. Сосок затвердел помимо моей воли. Я ненавидел себя за эту реакцию, но ничего не мог поделать. Вторая лоза, более толстая и грубая, тем временем забиралась под водолазку справа. Она не церемонилась — сразу вцепилась в правый сосок, сжала его между двумя отростками и начала тянуть. Не сильно, не до боли — а именно так, чтобы я чувствовал каждое движение, каждое натяжение кожи. Потянула вверх — сосок вытянулся. Отпустила — вернулся на место. Потянула в сторону — я застонал. Потянула вниз — по моей груди пробежала волна мурашек. Эта плеть явно знала, что делает. Или Флауи знал. Третья лоза скользнула под водолазку со спины. Она провела по позвоночнику, ощупывая каждый позвонок, затем расползлась в стороны, обвивая лопатки. Моя спина была широкой, мускулистой — единственное, чем я по-настоящему гордился. Лоза словно изучала рельеф: провела по трапециевидным мышцам, спустилась к ромбовидным, сжала, отпустила. Потом она переместилась под мышки и оттуда снова потянулась к груди, соединяясь с первой лозой прямо между моими сосками. Теперь они двигались синхронно: одна щипала левый сосок, вторая кружила вокруг правого, третья скользила по грудине, собирая капельки пота, которые выступили на моей коже. Четвёртая лоза опустилась ниже. Она скользнула под резинку шорт, потом под ткань поношенного белья и оказалась на моей заднице. Гладкой, округлой, без единого волоска — в деревне парни любили шлёпать меня по ней, когда я проходил мимо и мне было тошно. Сейчас лоза не шлёпала. Она ласкала. Медленно, мерзко, выписывала круги по каждой ягодице, спускалась к чувствительной коже с внутренней стороны бедра, поднималась обратно. Шипы не впивались — только гладили, оставляя прохладный влажный след. — Какое невинное дитя, — произнёс Флауи нежно, почти ласково. Глаза цветка горели красным. — Тебе повезло встретить меня. Я ЗАКОНЧУ ТВОИ МУЧЕНИЯ. Его голос изменился. Стал низким, вибрирующим, полным безумия. Он захохотал — страшно, гулко, так, что эхо разнеслось по всему Подземелью. Мне было очень страшно. Было неприятно. Темнело в глазах. Лозы тем временем не останавливались. Первая и вторая снова принялись за мои соски — теперь они работали в такт: сжимали оба одновременно, потом вращали, потом снова тянули в разные стороны. Я чувствовал, как они пульсируют, как кровь приливает к груди, как мои соски становятся твёрдыми, как камешки, и каждый крошечный шип оставляет на них едва заметные царапины. Боль смешивалась с чем-то ещё — с тем, что я отказывался признавать. Третья лоза скользнула по моей шее, обвила её, сжала — не сильно, не до удушья, а просто чтобы я чувствовал, что полностью в их власти. Её отросток щекотал мочку уха, проникал в ушную раковину, вызывая влажные, неприятно-приятные звуки внутри моей головы. Четвёртая лоза тем временем спустилась с моей задницы ниже — к задней поверхности бедра, а потом резко ушла вперёд, скользнув по промежности. Я дёрнулся всем телом, но лианы, державшие мои руки и ноги, даже не дрогнули. Лоза на секунду замерла прямо там, на самом чувствительном месте, а потом скользнула дальше — по внутренней стороне второго бедра, оставляя мокрый след. Я дрожал. От боли? От страха? От унижения? От чего-то третьего, о чём я боялся даже думать. Моя водолазка набухла, пропитываясь потом и зелёной слизью, которую выделяли лозы. Мои соски, красные и распухшие, горели от каждого прикосновения — но лозы не прекращали. Они сжимали их снова и снова, вращали, дёргали, гладили крошечными шипами. Я хотел, чтобы это скорее закончилось — любым способом. Я снова попытался закричать, но кляп из лоз во рту только крепче сжал челюсть, а один отросток проскользнул глубже, почти к горлу, заставив меня давиться и кашлять.

А потом я почувствовал ауру.

Тёплую. Белую. Золотистую на грани зрения. Лозы дёрнулись, исторгли из себя зелёную жидкость и безвольно упали, перерезанные — словно невидимым лезвием, словно самой волей. Флауи замолчал на полуслове, его улыбка сползла, глаза расширились в ужасе. Те лианы, которые только что ласкали мою грудь, мои соски, мою шею, мою задницу — теперь корчились в агонии, их срезы кровоточили зелёным соком.

Я очутился в чьих-то мягких больших руках.

Огромных. Нечеловечески тёплых. Пахло молоком, шерстью и чем-то древним, как сама земля. Я видел только белый силуэт — расплывчатый, светящийся, с длинными ушами и добрыми, очень добрыми глазами. Моя избитая, униженная, истерзанная грудь всё ещё саднила от прикосновений шипов. Я прижался к этому теплу, как испуганный зверёк. — Бедное дитя... — услышал я женский голос. Глубокий, как колокол, но мягкий, как пух.

А потом я потерял сознание...