Подземелье Похоти

С самого раннего детства я начал работать и обеспечивать себя сам — ради куска хлеба. По слухам, моя мать была жительницей Восточной Азии и славилась невероятной красотой. Поэтому у меня такая смуглая кожа и узкий разрез глаз. Да и в целом внешность — её рук дело. Она была целительницей. А отец... не знаю. Говорят, обычный бродяга. Хотя нет — не бродяга, а разбойник с каштановыми волосами. Поэтому у меня длинные до плеч каштановые волосы. Я постоянно заплетаю их в хвост. Длинная чёлка постоянно закрывает мои глаза — может, это к лучшему. Никто не видел моих глаз. Не знаю, что случилось с родителями. Я ничего не знаю про них. Я никогда не чувствовал родительской любви. Я видел, как родители и их дети улыбаются, обнимаются, смеются. Я не понимаю, что это за чувства, но... я завидовал этому. Я тоже хотел почувствовать себя счастливым — но чувствовал постоянно только страх. Однажды меня снова избили. За то, что я якобы украл соседскую курицу. Двое парней выглядывали из-за угла, пялились на меня и заливались смехом, пока держали в руках ту самую курицу. Я почувствовал — это нечестно. И... я почувствовал...

РЕШИМОСТЬ.

Я отомстил. Но после этого их товарищи зажали меня в углу, связали и избили.

Даже защитить себя не могу...

Темно. Почему так темно? Я ничего не вижу. Мне страшно. Почему-то... дети, когда им страшно, они зовут маму.

Мама...

.

.

.

мама...

.

.

.

МАМА!

— Ох, ты очнулся! — раздался рядом радостный женский голос. Я открыл глаза. Всё было мутно, но я разглядел тот самый белый силуэт. Затем зрение улучшилось, и я смог увидеть перед собой... огромное человекоподобное чудовище. Страх снова сковал горло. Я попытался подняться. — Подожди! Подожди! Тебе нельзя вставать! — женщина с лёгкостью опустила меня обратно в постель. Постель? Постель была такой чистой и приятно пахнущей. Я никогда не спал в кровати — только на полу, свернувшись калачиком, чтобы сохранить тепло. Я обнаружил на себе бинты и понял, что нахожусь в какой-то комнате. Большой, светлой, с высоким потолком. — Я так боялась, что ты не очнёшься... — призналась женщина. Я посмотрел на неё внимательнее. Она была вся белой, пушистой. Сидела на краю кровати. Длинные уши свисали почти до плеч. Из-под белых волос виднелись аккуратные рожки. На ней было фиолетовое платье с эмблемой — какой-то треугольник с крыльями или что это? — и белые рукава, расширяющиеся книзу. Она выглядела милой. От неё приятно пахло — ванилью, корицей и ещё чем-то тёплым, домашним. Если не обращать внимания, что её рост был не меньше двух с половиной метров, а мой — всего сто семьдесят восемь. В рассказах, которые я мельком слышал от горожан своей деревни, монстры — это ужас во плоти. Но видя своими глазами... кажется, это люди были монстрами. Я хотел что-то сказать, но не смог. — Как ты себя чувствуешь? Ты пару дней не приходил в себя. Я так боялась за тебя. Мне очень жаль — из-за меня тебя ранили. Если бы я раньше пришла...

Она винила себя. Почему она винит себя? Она же ничего не сделала.

Ох, голова болит. Тот цветок... мерзкий... Она же спасла меня от него. Это я должен быть благодарен ей. Я лишь показал палец вверх — жест, означающий, что всё хорошо. Увидев это, она облегчённо выдохнула. — Ох, слава богу... Ох, прости, прости. Я не представилась. Меня зовут Ториэль.

Ториэль... красивое имя.

— А как твоё имя? Я начал вспоминать как пишется моё имя и пытаться выводить руками своё имя. Буква за буквой. — Ф... фри... ск... Ох, дитя, тебя зовут Фриск? Какое милое имя! — она улыбалась и сияла от счастья, словно я подарил ей что-то драгоценное. А затем она будто внезапно поняла что-то. — Ты не можешь говорить? Я открыл рот, попытался выдавить из себя хоть звук — но из горла вырвался только сухой, хриплый выдох. Я не говорил годами. Может, я просто разучился. А может... во рту всё ещё было то мерзкое ощущение. Лиана. Кляп. Зелёная слизь. Но тут из кухни донёсся запах гари. Ториэль учуяла его одновременно со мной. — О боже! Пирог! Лежи в постели, тебе нельзя вставать. Я сейчас приду! Она встала — гигантская, величественная — и выбежала из комнаты. Я слышал, как удалялись её тяжёлые, но мягкие шаги. Я принялся осматриваться. Комната была и правда огромной. Кровать, на которой я лежал, тоже была огромной — королевских размеров, с резными деревянными спинками и множеством подушек. Стены были выкрашены в тёплый кремовый цвет, на полу лежал пушистый фиолетовый ковёр. В углу стоял комод с зеркалом, на подоконнике — горшки с цветами. Теми самыми. Золотыми. Я вздрогнул и отвернулся. Я лежал и рассматривал бинты на себе. Так долго провёл без сознания — с её слов. Перед глазами снова возник тот момент. Флауи. Лозы. Они ласкали...

Отвратительно!

Я возненавидел этот цветок всей душой. Но в то же время... в животе что-то сжалось. Я отогнал эту мысль, тяжело вздохнул и уткнулся лицом в огромную мягкую подушку. Тело очень сильно болело. Но особенно болело что-то в груди. Очень сильно. Не физически. Иначе. Я не знаю, сколько прошло дней. Я постоянно спал. А Ториэль приходила ко мне — каждый день, каждый вечер. Она обрабатывала мои раны мягкой мазью с травяным запахом, перевязывала бинты, кормила меня с ложки. Супом. Кашей. Пюре. Почему-то... мне нравилось, как она ухаживает за мной. Как переживает. Как поправляет одеяло, когда я дышу неровно во сне. Она даже... Она читала мне книгу перед сном. Сидела рядом со мной на кровати — кровать прогибалась под её весом, и я скатывался к ней, к её тёплому боку. Её голос был низким и мягким, как колыбельная. И внезапно я почувствовал на своих щеках слёзы. Тёплые, солёные, живые. Она испугалась. Начала гладить меня по голове, по спине, что-то шептать, успокаивать. А я не мог остановиться. Я никогда не чувствовал такого. Мне было приятно... и больно в тот же момент. Не знаю, сколько дней прошло, но наконец я смог встать на ноги сам. Мне стало гораздо лучше. Я подошёл к зеркалу, которое стояло в углу комнаты.

На меня смотрел незнакомец.

Волосы были ухоженными и расчёсанными — блестящие, мягкие, без колтунов, которые я годами не мог вычесать. Ногти были аккуратно подстрижены и вычищены. Синяки зажили, оставив лишь бледно-жёлтые разводы на смуглой коже. На мне была чистая пижама — мягкая, полосатая, сине-фиолетовая, как моя старая водолазка, но новая и тёплая. Я выглядел... чистым. Опрятным. Я никогда не видел себя таким красивым. Я дотронулся руками до своего лица. До скул, до губ, до тонкой линии бровей. Я не верил, что это я. Но это был я. Кажется... кажется за эти дни... или недели я поправился из-за того, что постоянно лежал в постели и ел. Я посмотрел на свои волосы — Ториэль хотела сделать мне причёску и постричь их, но я отказался. Она поняла и больше об этом не говорила. Зато каждый вечер заплетала мне хвостики. А иногда — короткие, смешные косички на макушке, которые торчали в разные стороны. Почему-то это было очень милым. Я даже не заметил, как покраснел. А ещё... она говорила, что у меня красивые глаза... У меня загорелись щёки.

Я решил выйти из комнаты.

Коридор оказался длинным и таким же огромным, как комната. Высокий потолок терялся в полумраке. Стены украшали картины — пейзажи, портреты, какие-то старинные карты. В коридоре было несколько дверей. Мне стало любопытно, что скрывается за ними, но вдруг я уловил знакомый запах. Пирог с корицей и ирисками. Она всегда готовила его для меня. Мне было приятно. Впервые, когда она подала его, я не хотел есть такую красоту — пирог был украшен узорами из крема, посыпан орехами. Но она заставила меня попробовать. Один кусочек. Потом второй. Потом я съел половину. Я пошёл на запах. Но, проходя мимо гостиной, услышал голоса. Я остановился. Голоса доносились снизу — из-за лестницы, которая вела вниз, в темноту. Мне стало интересно. Но сначала я зашёл на кухню, взял огромный кусок пирога, горячий, свежий — она явно только что испекла и, откусывая маленькие кусочки, спустился по лестнице. Внизу оказался огромный, длинный — очень длинный — коридор. Весь в сиреневых тонах. Стены, пол, потолок — всё было выдержано в глубоких фиолетово-сиреневых оттенках. Вдали, в самом конце этого коридора, я увидел два силуэта. Они о чём-то говорили. Одного я узнал — Ториэль. Второй... я не знал, кто это. Но аура этого силуэта была сильной. Очень сильной. Я чувствовал это даже с расстояния, будто давление воздуха изменилось.

Внезапно голоса стихли.

Я поднял глаза — и увидел перед собой Ториэль. Она стояла надо мной, смотря сверху вниз. Её брови были слегка нахмурены. В глазах — недовольство. Я чуть не подавился куском пирога. Она сразу отреагировала. Лицо сменилось на испуганное. Она аккуратно похлопала меня по спине — широкой, тёплой ладонью, когти держала подальше, чтобы не поранить. — Аккуратнее... Фриск. Что ты здесь делаешь? Ты должен лежать в постели. Она взяла меня за руку — мягко, но твёрдо — и отвела обратно наверх. Я не сопротивлялся. Но моё лицо, наверное, выражало всё, что я хотел спросить. Потому что она ответила, не дожидаясь вопроса. — Тебе нельзя там находиться. Она тяжело вздохнула. — Нельзя... Она явно погрустнела. Её уши опустились, плечи поникли. Я видел, что дети, когда обнимают своих родителей, становятся счастливее. И родители тоже. Поэтому, не обращая внимания на разницу в росте, я обнял её. Обхватил руками её широкую талию — насколько мог, прижался щекой к мягкому животу. Она удивилась. Замерла на секунду. А потом улыбнулась — так тепло, так искренне — и обняла меня в ответ. Аккуратно, боясь раздавить. Её руки легли мне на спину, прижали к себе. Затем она присела на корточки, оказавшись почти на одном уровне со мной. Увидела у меня на губах крошки от пирога и тихо хихикнула. Достала из кармана платок — белый, с вышитыми золотыми цветами — и вытерла мой рот. — Вижу, ты уже попробовал мой пирог. Нравится так сильно? Я закивал. Быстро, часто, смущаясь. Мне правда очень нравилось. Да и вообще — я никогда такой вкуснятины не ел. Только хлеб и воду. Иногда — заплесневелую корку, если повезёт. — Я рада, — сказала она. И засияла счастьем — так, что стало светлее в комнате.

Я хотел, чтобы это счастье никогда не кончалось.

Но тот силуэт. Тот коридор. И то, что мне нельзя там находиться... Что это всё значит? Она боится? Чего она боится? Или... Флауи... точнее... их мир такой же жестокий? Флауи это доказал. Мне стало страшно. Но в то же время я хотел узнать. Куда ведёт тот коридор? Что это был за силуэт? С кем она говорила? О чём? Кто это был с такой сильной аурой? — М? — Ториэль наклонила голову. — Ты хочешь спросить, кто это был? Хе-хе. Она аккуратно ткнула пальцем мне в кончик носа. Её когти были длинными и острыми, но явно ухоженными — подпиленными, закруглёнными на концах, чтобы не царапать. Она заботилась о них. И, выходит, заботилась обо мне. — Дитю незачем знать. И нельзя подслушивать взрослые разговоры. Пообещай, что больше не спустишься вниз. Её лицо стало серьёзным. Губы сжались в тонкую линию. Глаза потемнели. Я лишь посмотрел в сторону. Сжал губы, закусил их изнутри. Я не мог обещать. Мне было слишком интересно. Я знал, что она заботится обо мне. Что спасла меня. Что хочет уберечь. Но... я почувствовал, какой же я неблагодарный. Она будто прочитала мои мысли. Тяжело вздохнула. Её грудь поднялась и опустилась — тяжело, с усилием. — Фриск. Раз ты стал хорошо себя чувствовать, давай прогуляемся по крепости. Она встала с корточек — с лёгким хрустом в коленях — убрала платок и взяла меня за руку. Её ладонь была огромной, покрытой короткой белой шерстью. Тёплой. Надёжной.

Мы куда-то пошли.

Я шёл рядом с ней, почти касаясь плечом её бедра. И думал. О том, что впервые в жизни меня кто-то защищает. Что впервые в жизни я не один. Но ещё я думал о том силуэте в конце коридора. О той ауре — давящей, всесильной, холодной.

И о том, что Ториэль явно чего-то боится.

А значит — бояться должен и я.