Подземелье Похоти

Прошло несколько дней. Неделя? Две? Я потерял счёт времени. В доме братьев дни тянулись медленно, как патока, — их наполняли запах корицы, громкие монологи Папируса о величии спагетти и редкие шаги Санса, который перемещался по дому бесшумно, как призрак. Но приятный призрак. В розовых тапках. Мне стало намного легче. Жар спал окончательно — тот, который мучил меня после Сноудина, и тот, другой, что пришёл после ночи с Сансом. Поясница всё ещё ныла, когда я слишком резко поворачивался, но я наконец смог встать с дивана без посторонней помощи. Мог дойти до кухни. Мог даже подняться на несколько ступенек лестницы — правда, потом сидел и отдышивался минут десять. Сегодня я встал рано. Папирус уже ушёл — я слышал, как он громыхал на кухне в пять утра, что-то пел про «спагетти сеньор» и хлопал дверцей холодильника. Перед уходом он заглянул в гостиную, поправил на мне одеяло, я уже не спал, но притворялся, чтобы не смущать его, и прошептал: — Я к Андайн на урок кулинарии. Сегодня буду учиться делать подливу! Без подливы спагетти — не спагетти, а просто макароны, как сказал Санс! Великий Папирус должен овладеть этим искусством! Он ушёл. Я полежал ещё немного, слушая тишину. Санс, кажется, тоже куда-то ушёл — наверху было тихо, его розовые тапки не шлёпали по лестнице. Я остался один. В чужом доме. Впервые без присмотра.

Я сел на диване и осмотрелся.

Гостиная была... запущенной. Не сказать, что грязной — нет, Папирус явно старался поддерживать порядок. Но Санс, кажется, старался с той же силой этот порядок нарушать. Носки лежали под диваном, за диваном, на диване, как они туда попали? я боялся представить. На столике — пустые бутылки из-под кетчупа, какие-то бумажки, засохшая горчица на салфетке. Телевизор, покрытый тонким слоем пыли, который молчал — его не включали ни разу за всё время, что я здесь был. Я посмотрел на кухню. Из-за угла виднелась раковина, полная тарелок. Вчера мыл Папирус. Сегодня, по расписанию уборки, висевшему на холодильнике, прикреплённому магнитиками, мыть посуду должен был Санс. Но Санс, судя по всему, имел на этот счёт своё мнение — и оно заключалось в том, чтобы игнорировать расписание.

Я вздохнул.

И почувствовал странное желание. Не то, которое мучило меня той ночью с Сансом, хотя и оно тоже, но сейчас не об этом. Желание навести порядок. Прибраться. Сделать так, чтобы всё сверкало. В деревне, где я вырос, у меня никогда не было своего угла. Я спал на полу в чужом сарае, ел, где придётся, мылся в реке, когда никто не видел. Моя одежда была рваной, мои волосы — спутанными, мои руки — вечно грязными. Но внутри, глубоко внутри, жила мечта о чистоте. О доме, где всё на своих местах. О месте, которое я мог бы назвать своим. Здесь, в доме братьев, я не был хозяином. Но я был гостем. И хотел отблагодарить их единственным способом, который знал, — трудом. Я нашёл розовый фартук Папируса. Он висел на крючке за дверью кухни — огромный, с рюшами, с вышитой надписью «Кулинарный Гений» и пятном от томатного соуса на груди. Я надел его. Фартук был мне великоват — он свисал до колен, завязки болтались, а нагрудная часть съезжала набок. Я подогнул его, завязал узлом сзади и почувствовал себя маленьким поварёнком в чужой сказке.

Начал я с гостиной.

Собрал носки. Их было... много. Очень много. Я насчитал четырнадцать пар — и это только тех, что лежали на виду. Под диваном обнаружилась пятнадцатая, заштопанная пара. За торшером — шестнадцатая, закатившаяся под плинтус. Я сложил их аккуратной стопкой на тумбочку, рядом с книгой «История Подземелья», и почувствовал удовлетворение, какого не испытывал никогда. Протёр столик. Собрал бутылки. Выбросил горчичные салфетки. Пыль на телевизоре исчезла под моей тряпкой, оставив после себя блеск.

Потом была кухня.

Раковина оказалась ещё страшнее, чем я думал. Тарелки стояли в три слоя, вилки торчали из кастрюли, а в одной миске плавало нечто, что, вероятно, когда-то было спагетти. Я пододвинул к раковине стул — высокий, деревянный, с резными ножками, — встал на него и начал мыть. Вода была тёплой. Мыло пахло яблоками. Я тёр тарелки, смывая соус, жир, остатки чьих-то обедов, и думал о том, что впервые в жизни у меня есть работа. Работа, которая кому-то нужна. Работа, за которую меня не ударят, не обзовут, не прогонят. Я мыл посуду. Долго. Тщательно. Каждую тарелку — с обеих сторон, каждую вилку — между зубцами, каждую ложку — до блеска. Ставил их на сушилку, пересчитывал, переставлял, чтобы сохли быстрее.

Когда последняя тарелка была вымыта, я вытер руки о фартук и огляделся.

Кухня сияла.

Я почувствовал гордость. Не ту, которую кричат на каждом углу, как Папирус, а тихую, глубокую, которая живёт в груди и греет изнутри.

Осталось только помыть полы.

Я нашёл ведро — старое, железное, с отбитой эмалью. Налил тёплой воды. Добавил мыла — того же, яблочного. Нашёл тряпку — серую, потрёпанную, но чистую.

И встал на четвереньки.

Пол был холодным. Я чувствовал каждую доску, каждую щель, каждый сучок. Я макал тряпку в ведро, отжимал и водил ею по дереву — кругами, полосами, зигзагами. Пол темнел от воды, потом светлел, высыхая, и начинал блестеть.

Я был так увлечён, что не услышал шагов.

Санс стоял в дверях.

Он был в своей обычной синей толстовке — капюшон откинут, белые волосы растрёпаны, в руке — пустой пакет из-под хот-догов. На вид он был уставшим: глаза чуть припухшие, под ними тени, зевнул прямо в ладонь.

А потом он заметил меня.

Меня — на четвереньках, с тряпкой в руке, в розовом фартуке Папируса, который съехал набок и обнажил моё плечо. Мои волосы выбились из хвоста, который я заплёл, на щеке — мыльная пена, на коленях — вода. Я выглядел, наверное, как уборщица из дешёвого фильма ужасов.

Санс замер.

Его голубые глаза медленно скользнули по мне: от мокрых волос, по розовому фартуку, по голым ногам, шорты задрались, когда я стоял на четвереньках, по моим пяткам, которые были перепачканы мылом. — Что это ты делаешь? — спросил он. Я посмотрел на него снизу вверх. Показал на ведро. Потом на тряпку. Потом на пол, который уже наполовину блестел. Мой взгляд говорил сам за себя: «Мою полы». Санс прислонился к дверному косяку, сложил руки на груди. Пакет из-под хот-догов упал на пол, но он даже не посмотрел. — В фартуке Папируса, — сказал он.

Я пожал плечами. Фартук был чистым. Что в этом такого?

— Теперь он твой, — заявил Санс. — Ты его надел — значит, он твой. Так работает магия фартуков.

Я покачал головой. Не так. Это не моя вещь.

— А вот так, — сказал Санс. — Я старший брат, я знаю. Он усмехнулся. Но взгляд его был... странным. Не ленивым, не сонным, а острым, внимательным — как у хищника, который заметил добычу, но не торопится. — Ты весь мокрый, — сказал он. Я посмотрел на себя. Фартук промок в нескольких местах — там, где я опирался на него мокрыми руками. Волосы прилипли ко лбу. На коленях — тёмные пятна. Я указал на ведро, потом на тряпку, потом на пол. Всё логично: кто моет полы, тот мокрый. — И ты решил, что в доме, где живут два скелета, пол должен мыть человек, который только вчера смог встать с дивана? Я опустил взгляд. Он был прав. Я не спросил разрешения. Просто взял и начал. Я указал на грудь — на то место, где под фартуком билось сердце. А потом сложил ладони вместе — жест благодарности. Я хотел отблагодарить. Санс молчал. Секунду. Другую. Потом отлепился от косяка, сделал два шага ко мне и остановился прямо перед моими руками, которые всё ещё сжимали тряпку.

Он смотрел сверху вниз. Я — снизу вверх.

— Отблагодарить, значит? — спросил он тихо. — Ну что ж... Есть один способ. Он опустился на колени. Рядом со мной. На мокрый пол. Его шорты мгновенно промокли из-за мокрого пола, но он не обратил на это внимания.

Я широко раскрыл глаза и замотал головой. Нет. Не надо. Он испачкается.

Санс проигнорировал мой протест. Он вытащил тряпку из моих рук. Бросил её в ведро. И вдруг наклонился и поцеловал меня в плечо — туда, где фартук и свитер сползли, обнажая смуглую кожу. Я замер. Его губы были холодными. И влажными. И они двигались — по моему плечу, вверх, к шее. Я попытался отодвинуться, но он положил руку мне на талию — не сильно, но достаточно, чтобы я понял: не уйдёшь. Он взял меня за подбородок — холодными пальцами, влажными после мыла, — и повернул моё лицо к себе. Я не успел закрыть глаза, не успел отвернуться. Он поцеловал меня — глубоко, жадно, так, что у меня перехватило дыхание. Его язык — длинный, холодный, синий — проник в мой рот, обвил мой язык, сжал. Я замер — ни звука, только дрожь во всём теле. Мои пальцы вцепились в его толстовку — липкую, мокрую от воды, которой я плескался. Я не мог говорить. Я никогда не мог говорить. Но сейчас мне особенно остро захотелось закричать — от неожиданности, от страха, от чего-то ещё, чему я не знал названия.

Он толкнул меня.

Я упал на спину — прямо на мокрый пол. Вода впиталась в мою одежду, холодная, колючая. Фартук разъехался в стороны, открывая грудь. Санс навис надо мной. Голубые глаза горели — не лень, не скука, а что-то первобытное, голодное. Он стянул мои шорты вместе с бельём. Я почувствовал, как холодный воздух коснулся моего тела. Я был голым, открытым, уязвимым — но не стыдно. Почему-то не стыдно. Я смотрел на него снизу вверх и не мог отвести взгляд. Он ненадолго засунул свою голову под мой свитер с фартуком и поцеловал мой живот — холодными губами, влажным языком. Он поднял край свитера обнажая мою грудь, она выглядывала из под фартука. Я выгнулся. Его язык был везде — на моём животе, на бёдрах, на внутренней стороне колен. Мои пальцы вцепились в пол — в мокрые доски, в щели между ними. Я не издал ни звука — только смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Ты помог, — сказал он. — Теперь моя очередь.

Он наклонился и взял мой член в рот.

Я замер. Всё тело окаменело. Из горла вырвался только тихий, сдавленный звук — не стон, нет, что-то между выдохом и всхлипом. Его рот был холодным — ледяным, — и этот холод обжигал, как огонь. Его язык обвил головку, собрал то, что уже начало выступать на кончике. Он сосал — сильно, ритмично, не торопясь, — и я чувствовал, как мои яйца напрягаются, как живот сжимается, как оргазм поднимается изнутри. Я дёрнулся. Попытался отползти — но он держал меня за бёдра, не отпускал. Я замотал головой — быстро, отчаянно — но он не остановился. Только ускорился. Я кончил ему в рот — с силой, с беззвучным криком, с судорогой, пронзившей всё тело. Мой рот был открыт, глаза закатились, но я не издал ни звука. Только хриплое дыхание — и всё.

Санс поднял голову. Облизнул губы.

— Ты такой сладкий, — сказал он. — Знаешь? Я лежал на полу, мокрый, обессиленный, и смотрел на него снизу вверх. Фартук съехал под грудью, открывая мои соски — твёрдые. Я не мог двигаться. Только дышать. Санс потянулся к моей груди. Пальцами — холодными, влажными, — взял один сосок, сжал, потянул. Я вздрогнул — всем телом, от макушки до пяток. Мой рот открылся в беззвучном вздохе. Он наклонился и лизнул — длинным языком, от грудины до соска. Обвил сосок, втянул в рот, начал сосать. Я вцепился в его волосы — не оттолкнуть, а прижать ближе. Сильнее. Ещё сильнее. Мои пальцы запутались в белых прядях, и я тянул его к себе, заставляя не останавливаться. — Моя очередь, — прошептал он мне в грудь. — Теперь ты — мой должник.

Я не мог ответить. Только кивнул — быстро, коротко, один раз.

Он перевернул меня на живот.

Пол был холодным. Моя грудь прижалась к доскам, соски — к шершавому дереву. Санс раздвинул мои ноги коленом, приподнял мои бёдра, заставил встать на четвереньки. — Ты знаешь, — сказал он, проводя пальцем по моему анусу, — что Папирус вернётся только через два часа? Я замер. Мои глаза расширились. Я повернул голову и посмотрел на него через плечо. В моём взгляде был вопрос: «Ты серьёзно?» Санс усмехнулся. — Хватит? — спросил он. — Или ещё?

Я зажмурился. Секунду. Другую. А потом покачал головой. Не хватит.

Он вставил палец. Один. Холодный, влажный, длинный. Внутри меня было всё ещё мокро после прошлого раза — или после его слюны, я не знал. Моё тело сжалось вокруг него — непроизвольно, инстинктивно. Он добавил второй палец. И третий. Я чувствовал, как они двигаются внутри меня — растягивают, подготавливают, дразнят. Я прикусил губу, чтобы не издать ни звука. Мои пальцы скребли по полу.

Он вытащил пальцы и засунул язык.

Длинный, холодный, скользкий. Он вошёл туда, где только что были пальцы, и начал двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз, исследуя каждый сантиметр, каждую складочку, каждую точку, которая заставляла моё тело выгибаться. Я уткнулся лицом в пол, в мокрые доски, и беззвучно раскрывал рот — крик не выходил. Я кончил снова — на пол. Моё тело содрогалось в судорогах, но я молчал. Только дрожал. Только дышал — часто, поверхностно, как загнанный зверь. Санс не остановился. Он ел меня — жадно, голодно, как будто я был его последним ужином. Я попытался отползти — но он держал меня за бёдра, не отпускал. Я замотал головой — нет, хватит, больше не могу — но он не видел. Или видел, но не хотел замечать.

Он вытащил язык, встал на колени, стянул свои шорты.

Я повернул голову и увидел его член — огромный, твёрдый, синевато-белый, с кончика капала прозрачная жидкость. Я сглотнул. Мой взгляд метался — от его члена к его лицу и обратно. Нет. Не войдёт. — Сможешь, — сказал Санс, будто прочитал мои мысли. — В тот раз же смог. Он приставил головку к моему анусу. Я почувствовал давление — холод, влажность, предвкушение. Мои пальцы сжались в кулаки. — Расслабься, — сказал он.

И вошёл.

Я замер. Всё тело окаменело. Из горла вырвался только хрип — глубокий, грудной, почти рык. Не от боли — от полноты, от наполнения, от того, что внутри меня было что-то огромное, чужое, живое. Санс замер — дал мне привыкнуть, дал мне дышать. Моё дыхание было прерывистым. Я сжимал и разжимал пальцы, глядя в пол широко раскрытыми глазами. Потом медленно кивнул. Можно. Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок отдавался в моём теле — в позвоночнике, в груди, в кончиках пальцев. Я чувствовал его внутри — каждый миллиметр, каждый удар пульса. Мои руки дрожали. Он обхватил меня рукой — там, где живот, — и начал массировать. Я чувствовал его пальцы — они двигались в такт его толчкам. Моё тело сжималось вокруг него — невольно, инстинктивно. — Я сейчас... — сказал он.

Я мотнул головой. Нет. Не сейчас. Ещё.

Он не послушался.

Он кончил первым. Горячая жидкость заполнила меня изнутри — обильно, густо, надолго. А потом я кончил сам, снова — на пол. Моё тело содрогалось в беззвучных спазмах.

Мы замерли.

Тишина. Только наше дыхание — его ровное, моё прерывистое.

Санс вытащил член — медленно, осторожно — и я почувствовал, как его сперма вытекает из меня, смешиваясь с водой на полу. Санс посмотрел на часы — старые, с кукушкой, которая давно не куковала. Кукушка застряла в дверце с лицом зажмуренной птицы. Часы показывали половину второго. Папирус обещал вернуться к четырём. — Полтора часа, — сказал Санс. — Многовато для одного раза. Но мало для того, чтобы успеть всё. Я сидел уже на диване, на который усадил меня Санс — голый, в одном фартуке, который съехал набок. Моя и одежда Санса были разбросаны по всему полу. Санс повернулся ко мне. Голубые глаза скользнули по моему телу: по голым ногам, по фартуку, прикрывающему живот, по груди, которая вздымалась слишком часто. — Ты весь дрожишь, — сказал он. — Холодно? Я покачал головой. Не холодно. Страшно. И ещё что-то — нетерпение, желание, голод. Я не знал, как это назвать. Я не умел говорить. Санс усмехнулся. Подошёл к дивану, наклонился надо мной, взял за край фартука — розового, с рюшами, с вышитой надписью «Кулинарный Гений». Потянул на себя. Стена была холодной. Бордовой. Гладкой. Я прижался к ней спиной — лопатками, затылком, ягодицами. Санс подошёл сзади — я услышал его шаги, почувствовал его холод на своей спине. — Руки вверх, — сказал он.

Я поднял руки. Ладони прижались к стене выше головы. Мои пальцы дрожали.

Санс прижался ко мне всем телом. Его холод проник сквозь мою кожу — в мышцы, в кости, в самый центр. Я чувствовал его член — твёрдый, огромный, — который прижимался к моей заднице. — Не двигайся, — сказал он.

Я замер.

Он вошёл — медленно, без рук, одним движением бёдер. Я почувствовал, как мой анус растягивается, принимая его снова, как внутренности наполняются холодом. Стена была передо мной. Мои ладони скользили по гладкой поверхности, когда Санс начинал двигаться. Каждый толчок прижимал меня к стене — сильнее, глубже, отчаяннее. Я не мог кричать — я никогда не мог. Только открывал рот в беззвучных стонах, только дышал — часто, поверхностно, как зверь в капкане. Санс дышал мне в шею. Холодно. Прерывисто. Потом поцеловал — в шею, в плечо, в лопатку. — Повернись, — сказал он. Я повернулся. Теперь я стоял лицом к нему, спиной к стене. Санс поднял меня — легко, как пушинку, — и прижал к стене. Мои ноги обвили его талию, руки — его шею. Он вошёл снова. Легче — потому что я был мокрым, открытым, готовым. Стена холодила спину. Его грудь — живот. Я оказался зажатым между двух холодов, и внутри меня пылал огонь. Он двигался быстро — слишком быстро для моего тела, но мое тело не жаловалось. Оно хотело большего. Глубже. Сильнее. Я кончил на его живот — белую, густую струю, которая потекла по его прессу, по моим бёдрам, по стене. Санс замер. Посмотрел на сперму на своём теле. Потом на меня. — Жадный, — сказал он. — Я ещё не кончил. Кухонный стол был деревянным. Старым. С выцарапанными на нём буквами — Папирус учился писать своё имя, но получались только «П» и «С», и между ними кривой смайлик. Я лёг на спину. Дерево было холодным — холоднее стены, холоднее его рук. Мои лопатки упёрлись в сучки. Поясница — в край стола. Санс встал между моих ног. Поднял мои бёдра — высоко, так, что моя поясница оторвалась от стола. Я повис в воздухе, держась только на его руках и своих лопатках. — Так, — сказал он. — Хорошо. Он вошёл — медленно, глубоко, до самого основания. Стол скрипел. Громко — на всю кухню, на всю гостиную, на весь дом. Ритмично. В такт его движениям. Я смотрел в потолок. На трещину в углу. На люстру — старую, с одной перегоревшей лампочкой. На муху, которая ползала по плафону. Как она только выжила в такой мороз, особенно зимой? И чувствовал — как его член входит и выходит, растягивая меня, наполняя, ломая. Он наклонился надо мной. Поцеловал в губы — глубоко, жадно, языком. Я чувствовал его дыхание, его холод, его пульс — в языке, в губах, в члене, который двигался во мне. Кухонная тумба стояла у окна. На ней — горшок с кактусом. Кактус был единственным растением в доме братьев. Папирус поливал его раз в месяц и каждый раз удивлялся, что он ещё жив. Санс пересадил меня на тумбу. Кактус пришлось отодвинуть — он стоял теперь на подоконнике и, казалось, смотрел на нас с укором. Я сидел на тумбе — голый, ноги раздвинуты, руки упёрлись в край с двух сторон. Санс стоял передо мной — его член был на уровне моего живота. Он усмехнулся и вошёл в меня — сидя, на тумбе, на фоне окна, за которым медленно кружился снег. Я чувствовал себя витриной. Игрушкой. Экспонатом. Меня было видно — если бы кто-то шёл мимо, он бы увидел меня. Голого. С членом Санса внутри.

Но никто не шёл.

Только кактус.

Санс держал меня за талию и двигался — ровно, ритмично, как маятник. Я раскачивался на тумбе — вперёд-назад, вперёд-назад. Моя грудь подпрыгивала в такт его толчкам. Соски — твёрдые, чувствительные — тёрлись о его грудные мышцы. Я кончил снова — на его живот и на тумбу. Он кончил через несколько секунд — глубоко внутри меня, наполняя, переполняя, заставляя живот слегка округлиться.

С тумбы я сполз на пол.

Буквально — ноги не держали, я просто сполз по деревянной дверце, сел на холодные доски и прислонился спиной к кухонной тумбе. Санс опустился рядом — на корточки, потом сел, вытянув ноги. — Устал? — спросил он.

Я кивнул.

— А у меня ещё есть силы.

Я посмотрел на него с ужасом.

— Шучу, — сказал он. — Время почти вышло. Он показал на часы. Кукушка по-прежнему молчала, но стрелки подползли к без четверти четыре. Папирус вернётся через пятнадцать минут. Я попытался встать — и не смог. Ноги дрожали, колени подкашивались. Санс вздохнул, поднялся, протянул мне руку. Я взял — и он рывком поставил меня на ноги. — Одевайся, — сказал он, подавая мне свитер и шорты. Я оделся. Трясущимися руками. Натянул свитер через голову, влез в шорты. Фартук снял. Санс взял его, повесил на крючок за дверью кухни — туда, где он всегда висел. — И ничего не было, — сказал он, поправляя фартук.

Я покачал головой — ничего.

Потом я заметил кактус, он был таким же маленьким как я, но живучим.

Я посмотрел на пол сначала на кухне, а потом в гостиной. На лужи, которую мы сделали. На мокрые доски, на тряпку, на ведро. Потом перевёл взгляд на Санса. В моих глазах был укор: «Пол. Я только недавно мыл». Санс усмехнулся. — Придётся перемывать, — сказал он. — Я помогу. Я посмотрел на него. Сложил ладони у груди — спасибо. Потом указал на него, потом на себя, потом сделал круговое движение руками — общий труд. Мы вместе. — Всегда пожалуйста, — сказал он. Он взял тряпку из ведра, отжал, опустился на колени и начал мыть пол. Я смотрел на него — на его голый торс, сильное и мускулистое тело. Потом взял вторую тряпку и встал на колени рядом. Мы мыли полы вместе. В тишине, в тепле, в запахе яблок и чего-то другого — того, чему я пока не знал названия. Санс работал молча, но иногда косился на меня — быстрым, внимательным взглядом. Я чувствовала эти взгляды кожей. Мои щёки горели — от стыда, от смущения, от того, что только что произошло. Но я не прятался. Я продолжал тереть пол, кругами, полосами, зигзагами. — Ты хорошо моешь, — сказал Санс. — Лучше, чем я. Я покачал головой. Неправда. — Правда, — сказал он. — Я обычно просто пылесошу. Но Папирус говорит, что пылесос — это не уборка, а «имитация деятельности». Я улыбнулся — краем губ, почти незаметно. И продолжил тереть. Когда дверь хлопнула и голос Папируса заорал: «Я вернулся! Я научился делать подливу!», мы уже сидели на диване — одетые, с невинными лицами. — О! — сказал Папирус, заходя в гостиную. — Полы блестят! Он постоял, осматриваясь. Его оранжевые глаза скользнули по блестящему полу, по аккуратно сложенным носкам, по чистой тумбочке. Потом — по мне и Сансу, сидящим на диване с одинаково невинными выражениями лиц. — А вы играли в крокодила без меня?.. Я быстро кивнул. Да. Играли. — Я показывал «уборку», — сказал Санс. — Фриск угадал с первого раза. — И без меня! — заявил Папирус, держа в руках сумку с продуктами. — В следующий раз играем все вместе! Он подбежал к дивану и рухнул между нами, едва не раздавив меня своим весом. — Фриск! Санс! Смотрите, что я принёс! — он вытащил из сумки банку с красной жидкостью. — Это томатный соус! Домашний! Андайн научила меня его готовить! Теперь мои спагетти станут ещё вкуснее! Он говорил и говорил, размахивая банкой, расплёскивая соус по дивану. Санс вздохнул. Я улыбнулся. Кулон на груди был тёплым. Пол блестел. А в доме пахло яблоками, томатами и чем-то ещё — тем, чему я пока не знал названия.

Наверное, домом.