Тайная влюблённость Риддла или как соблазнить профессора Дамблдора

      Прошло несколько дней, и Том чувствовал себя так, словно он идет по минному полю. Каждый раз, когда в коридоре мелькала фигура Дамблдора, Риддл резко сворачивал в другую сторону или внезапно замирал, делая вид, что крайне увлечен изучением портрета. Это было почти физически больно — осознавать, что его хваленая выдержка дает трещину из-за своих чувств к этому человеку. Альбус, в свою очередь, не проявлял ни капли сочувствия. Он наблюдал за этими попытками побега с ледяным спокойствием. На одном из общих ужинов он поймал взгляд Тома и едва заметно, почти неуловимо для окружающих, кивнул, словно напоминая: «Я тебя жду у себя». Вечером, когда Том, измотанный и нервный, вошел в кабинет Дамблдора, Альбус даже не поднял головы от бумаг. — Ты выглядишь паршиво, Том, — произнес Альбус, наконец откладывая перо. В его голосе не было тепла, только сухая констатация факта. Том подошёл к профессору Дамблдору и постарался выдавить из себя подобие улыбки, но вышло неудачно. — Здравствуйте, профессор. Альбус поднял взгляд, и его глаза, обычно светящиеся добротой, сейчас напоминали два холодных осколка льда. Он медленно откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок. Вид жалкого, неспособного даже на улыбку, Риддла, не вызвал у него ни жалости, ни гнева — лишь разочарование в нерешительности юноши. — Здравствуйте, Том. Но давай оставим этот театральный пафос для твоих будущих студентов, — произнес Дамблдор, и в его голосе проскользнула резкость. — Твой голос звучит так, будто ты собираешься просить помилования, а не обсуждать учебный план. Ты до сих пор не подошел к Хагриду? Дамблдор сделал паузу, давая тяжести вопроса осесть в тишине кабинета. Он видел, как Том напрягся, как под его кожей перекатывается гнев, смешанный со страхом. — Я подошел к Хагриду, как вы велели, то я попросил у него извинений, — поджав губы сказал Том, смотря на Дамблдора с опаской, и одновременно, и с восхищением в глазах. Альбус слегка прищурился, внимательно изучая лицо Тома. Он искал в его глазах признаки искреннего раскаяния, но видел лишь то, что он и ожидал: смесь обиды и того самого фанатичного преклонения перед силой, которую Том демонстрировал. Том не признавал поражение, но в его взгляде всё ещё горело желание подчиниться тому, кто смог его сломить. — Просто извинений? — переспросил Дамблдор, и в его голосе проскользнула холодная ирония. — Ты сделал это так, чтобы он поверил, или так, чтобы просто избавиться от этой обузы? Хагрид — человек с сердцем, Том. Мужчина медленно встал из-за стола и подошел к Риддлу почти вплотную, нарушая все границы личного пространства. Его присутствие ощущалось как тяжелая, подавляющая магия. — Но не обольщайся. Это был лишь первый шаг. Ты всё еще должен встретиться с Миртл. И на этот раз у тебя не получится просто «извиниться» и уйти. — Вообще-то мы встретились с Миртл. Я пришёл к ней, но я не знал о чем говорить, я рассказал ей что именно я убил ее, — сообщил Том, опуская взгляд. Альбус замер. Он ожидал, что Том будет медлить, искать лазейки или пытаться схитрить, но Риддл сделал это. В этом была вся суть Тома: если нужно, то он перешагнет через пропасть, лишь добиться успеха. Дамблдор внимательно всмотрелся в опущенный взгляд юноши. Он чувствовал, как в кабинете сгущается тишина, тяжелая, как свинец. То, как Том это сказал — без лишних слез, без оправданий, просто как свершившийся факт — заставило Альбуса почувствовать странный укол где-то в груди. Это было признание не только вины, но и своей неспособности быть кем-то иным. — И какова была её реакция? — тихо спросил Альбус, его голос стал чуть мягче, но в нем всё еще чувствовалась сталь контроля. — Она приняла твою правду, Том? Или ты просто бросил ей это в лицо, как приговор, чтобы наконец-то почувствовать себя свободным от этой тайны? Альбус протянул руку и, помедлив мгновение, положил ладонь на плечо Тома, слегка сжимая его. — Она разрыдалась…как и всегда, — ответил Том, вздрогнув когда рука Дамблдора легла на его плечо. Альбус почувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы Тома. Эта дрожь — не от холода, а от эмоционального надлома — была почти осязаемой. Дамблдор понимал: признание в убийстве перед призраком было для Риддла актом не столько искупления, сколько своего собственного поражения. Он вывернул свою тьму наизнанку, и теперь эта тьма делала его уязвимым. — Плач — это самая честная реакция на правду, которую ты так долго скрывал, — произнес Альбус, и его голос теперь звучал совсем иначе: в нем не было строгого наставника, лишь усталый, глубокий резонанс человека, знающего цену правды. — Ты сделал это, Том. Молодец. Он переместил руку с плеча Тома на его подбородок, заставляя его поднять голову. Большой палец Альбуса медленно скользнул по губе юноши. — Теперь, когда мы закончили с твоим прошлым… давай поговорим о твоем будущем. — С удовольствием, профессор, — кивнул Том с улыбкой. Альбус не убрал руку, но его взгляд мгновенно стал пронзительным. Эта улыбка — он знал её слишком хорошо. Она была щитом, который Том возводил в ту же секунду, когда чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля или когда ему нужно было вернуть себе подобие достоинства. Но сегодня, после всего, эта улыбка выглядела почти болезненно. — Не спеши так, Том. Твои слова звучат слишком самоуверенно для человека, который только что признался в содеянном, — произнес Дамблдор, и в его голосе промелькнула тень усмешки, но не добрая, а скорее предостерегающая. — радуйся, что я не посадил тебя в Азкабан. Дамблдор отошел к столу и взял со стопки пергамента чистый лист, придвигая к себе лампу. Свет масляной лампы задрожал, отбрасывая длинные, причудливые тени на стены кабинета. — Раз уж ты так жаждешь деятельности, давай приступим. Твой первый курс по защитным заклинаниям. Я хочу видеть не просто набор упражнений, а методику, которая научит студентов не только размахивать палочками, но и чувствовать магию противника. Дамблдор решил проверить знания Тома, чтобы убедиться что слизеринец готов к тому о чем он грезит — на должность профессора ЗОТИ. Однозначно Том справлялся с многими вопросами или практичными заданиями от Дамблдора, отчего Дамблдор не мог не восхищаться, но этого было так мало. Том не знал многого как он. У Дамблдора были причины придраться к Риддлу. Альбус наблюдал за тем, как Том с ледяной уверенностью рассуждал о структуре щитовых чар. Мальчишка был чертовски хорош в теории, его логика была безупречной, почти пугающей. Но Дамблдор видел и то, что скрывалось за этим блеском. В ответах Риддла сквозила опасная самоуверенность — он знал, как нанести удар, но его понимание защиты было скорее агрессивным, чем созидательным. Он воспринимал магию как инструмент доминирования, а не как щит. — Твои рассуждения о боевой трансфигурации впечатляют, Том, действительно, — произнес Альбус, намеренно делая паузу, чтобы подчеркнуть переход к критике. Он сложил руки на груди, глядя на юношу сверху вниз. — Но ты упустил один критический аспект. Ты описал, как подавить волю противника через его же заклинание, но ты совершенно забыл о защите союзников. Профессор ЗОТИ учит не только тому, как выжить самому, но и тому, как сохранить жизнь другим. Альбус сделал шаг к нему, его голос стал строже. — Ты слишком зациклен на силе, Том. — Это же самое главное, профессор. В наши дни это прямо необходимо, учитывая что в маггловском мире буквально идёт война, — сообщил Том. Альбус медленно выдохнул, и этот звук был похож на тихий свист остывающего пара. Он подошел к окну, глядя на темные очертания Запретного леса, и на мгновение замолчал, словно взвешивая слова Тома. Маггловская война… Том видел в ней лишь подтверждение своей правоты, лишь еще один аргумент в пользу того, что мир держится на силе. — Если ты будешь учить детей только тому, как наносить удары, ты вырастишь не защитников, а очередную волну разрушителей. А Хогвартс — это не поле боя, это убежище. Мужчина подошел к столу и постучал пальцем по пергаменту, где Том набросал свои идеи. — Твой план слишком агрессивный. Переделай раздел о защитных барьерах. — Да, профессор. Я пересмотрю свои взгляды, — ответил Том, но ничего обещать не стал, он лишь спокойно принял критику. Альбус заметил этот едва уловимый блеск в глазах Тома — признак того, что тот принял слова лишь формально, как очередную задачу, которую нужно «пройти», а не как урок, который нужно усвоить. Риддл умел подчиняться, но он никогда не сдавался. — Хорошо. Но не делай это просто ради того, чтобы я остался доволен, — добавил Дамблдор, наблюдая за тем, как Том собирает свои вещи. — Истинное мастерство начинается там, где заканчивается желание просто казаться правым. Когда Том уже почти вышел, Альбус окликнул его, и его голос смягчился, приобретая ту самую обволакивающую глубину, которая всегда действовала на парня магически. — И, Том… Приходи позже. Когда закончишь с правками. Мне не хватает твоего общества, даже если ты вечно споришь со мной по любому поводу. — Ммм, вы хотите чего-то интимного, как и всегда? — с усмешкой поинтересовался Том, пока что не уходя из кабинета Дамблдора. Альбус не шелохнулся. Он лишь слегка приподнял одну бровь, и в этом жесте было больше достоинства, чем во всей дерзости Тома. Усмешка Риддла была его привычным оружием — способом вернуть себе контроль, когда разговоры становились слишком серьезными или слишком личными. Но Дамблдор не собирался играть по его правилам. — Твоя проницательность не знает границ, Том, — произнес Альбус, и в его голосе промелькнула опасная, бархатистая нотка. — Я хочу, чтобы ты пришел ко мне в покои вечером. Я очень тоскую по твоему телу. Дамблдор медленно прошел к дверям и открыл их, приглашая Тома выйти, но при этом его взгляд оставался прикованным к лицу юноши, словно он пытался прочесть его истинные намерения за этой наглой ухмылкой. — Иди. У тебя есть работа. И постарайся, чтобы твои правки в плане были менее агрессивными. — Хорошо, Альбус. Я исправлюсь, — кивнул Том, выходя из кабинета и смотря на мужчину напоследок. — увидимся вечером. Альбус остался стоять в дверях, глядя вслед уходящему Риддлу. В коридоре еще эхом отдавались шаги Тома, а воздух, казалось, всё еще вибрировал от его дерзкого вызова. Дамблдор почувствовал, как внутри него смешиваются раздражение и странное, тягучее предвкушение. Этот мальчик был подобен стихии — опасной, непредсказуемой, но чертовски притягательной. Он подобен огню. Он словно адское пламя. Альбус закрыл дверь кабинета и прислонился к ней спиной, прикрыв глаза. Вечер обещал быть долгим. Он знал, что когда Том придет в его покои, маска профессора и ученика будет сброшена, и останется лишь чистая, необузданная магия двух людей, которые слишком хорошо понимают друг друга. — Исправишься, значит… — тихо прошептал он в пустоту кабинета, и на его губах заиграла едва заметная хитрая улыбка. Он вернулся к столу, чтобы завершить дела, но мысли его уже были далеко за пределами учебных планов. Ближе к вечеру, когда Том обдумал все «за» и «против» в его взглядах, то он пошёл в душ, чтобы помыться перед тем как пойдёт к Дамблдору. Негоже, чтобы профессор целовал его тело грязным. Он хочет быть чистым для него, чтобы мужчина наслаждался ароматом свежести на его коже. Том вышел из душа и принялся собираться. Как и всегда, он подправил свою причёску, высушив волосы и надел чистую одежду. Том едва не полетел навстречу к Дамблдору. Когда Том ворвался в покои Альбуса, тот не был за столом. Мужчина стоял у камина, задумчиво глядя на танцующие языки пламени. На нем был домашний халат из тяжелого шелка, а в руках он держал бокал вина. Услышав порыв двери, он медленно обернулся, и его взгляд скользнул по фигуре Тома — от безупречно уложенных волос до чистоты его одежд. Запах свежести, исходящий от юноши мгновенно заполнил пространство ароматом сандала и какого-то цветка, вроде напоминающего жасмин. — Ты пришел вовремя, Том. И, должен признать, выглядишь безупречно, — произнес Альбус. — Твоя пунктуальность и внимание к деталям — именно те качества, которые я ценю в тебе больше всего. Даже если они продиктованы желанием произвести впечатление. Он поставил бокал на каминную полку и сделал несколько неторопливых шагов навстречу к слизеринцу, сокращая дистанцию. Его глаза потемнели, отражая свет огня. — Ну же, не стой в дверях. Том закрыл дверь на замок и подошел к мужчине, кладя руки на грудь Дамблдора, рассматривая обнажённый участок кожи из-под халата. Альбус почувствовал, как пальцы Тома коснулись его кожи — прохладные, уверенные, почти собственнические. Он не отпрянул, напротив, его дыхание стало чуть тяжелее. В этом жесте не было смирения ученика, только напор человека, который точно знает, чего хочет. Дамблдор накрыл ладонь Тома своей, прижимая его руку плотнее к своей груди, чтобы юноша мог почувствовать размеренный, но глубокий ритм его сердца. — Ты становишься всё более нетерпеливым, Том. Неужели правки в плане так сильно тебя утомили? — прошептал Альбус, наклоняясь к самому уху парня. Его голос вибрировал от скрытого напряжения, а губы почти касались кожи. — Или ты решил, что твоя чистота — это лучший способ заставить меня забыть о дисциплине? Дамблдор медленно провел ладонью по спине Тома, спускаясь к пояснице, заставляя того податься вперед, в это опасное притяжение. В глазах Альбуса плясали искры камина, но в них читалось нечто гораздо более темное и жадное. — Покажи мне насколько глубоко заходит твоё желание угодить. Том с лукавой улыбкой потянулся руками вниз, развязывая пояс на халате и распахивая слои халата в стороны, чтобы предоставить себе образ на обнаженное тело Дамблдора. Слизеринец застыл, рассматривая мужское крепкое тело: волосатую грудь, впалый живот, крепкие бедра и полустоячий член. Альбус не стал противиться. Он видел, как зрачки юноши расширились, и как его дыхание сбилось, становясь рваным. Дамблдор наслаждался этой картиной. Он медленно поднял руку, запуская пальцы в идеально уложенные волосы Тома, слегка оттягивая их назад, чтобы заставить парня смотреть прямо ему в глаза. — Не стоит так замирать, Том. Ты ведь пришел не для того, чтобы изучать анатомию, — прошептал Дамблдор, и его голос сорвался на низкий, хриплый полувздох. Он подался вперед, так что их тела почти соприкоснулись, и жар, исходивший от кожи Тома, окутал его. — Ты хотел, чтобы я наслаждался тобой? Так начни с этого, удовлетвори меня, мальчик мой. Покажи мне что ты хочешь меня. Том опустился на колени перед мужчиной, не разрывая зрительного контакта с Дамблдором, который наблюдал за его действиями. Альбус почувствовал, как по позвоночнику пробежал разряд электричества, когда Том опустился на колени. Это было не просто подчинение — в этом движении сквозила пугающая, почти ритуальная преданность. Дамблдор тяжело выдохнул, его пальцы всё еще крепко сжимали волосы на затылке юноши, направляя его, но не давая полностью завладеть инициативой. — Такой послушный… — прошептал Дамблдор, и в его голосе смешались одобрение и желание. Его взгляд был прикован к Тому, изучая каждую деталь в его движениях. — Вам нравится, когда я вам подчиняюсь, просто признайтесь, — прошептал Том, обхватывая рукой член Дамблдора. Альбус резко выдохнул, когда горячая ладонь Тома сомкнулась на его плоти. Этот вызов, брошенный шепотом прямо в момент близости, заставил его сердце пропустить удар. Он почувствовал, как по телу разливается тяжелая, пульсирующая волна жара, а самообладание, которое он взращивал годами после расставания с Геллертом начало трещать по швам. Дамблдор запустил пальцы в волосы Тома, не давая ему отстраниться, и слегка надавил, заставляя его голову отклониться назад. Взгляд Альбуса, потемневший от возбуждения, жадно впитывал каждое выражение лица юноши. — Ты прав. Мне нравится то, что я вижу. Ты будучи послушным дико возбуждаешь меня. — А говорили что боитесь власти, профессор, — напомнил Том, начиная дрочить мужчине. — а стоило мне подчиниться, то вы прямо наслаждаетесь. Альбус издал низкий, гортанный звук, когда ритм движений Тома стал более уверенным и быстрым, чувствуя, как контроль ускользает из рук. — Ты не подчиняешься мне, ты просто используешь это как способ получить меня. И, черт возьми, у тебя это получается. — Но вам же так нравится видеть послушного мальчика, разве нет? — издал смешок Том и провел языком по головке члена мужчины. Альбус запрокинул голову, и его пальцы сжались в волосах Тома. Когда влажный, горячий язык парня скользнул по самой чувствительной части его плоти, то по телу Дамблдора прошел мощный электрический разряд. Весь его напускной академизм, вся мудрость и контроль рассыпались в прах перед этими руками Риддла. — Хитрый и соблазнительный мальчик. Том запустил член в свой рот, принимаясь вовсю сосать член мужчины, доставляя Дамблдору наслаждение. Альбус почувствовал, как мир вокруг него окончательно сузился до этого влажного ощущения рта парня. Ритмичные движения губ и юркий язык Тома доводили до безумия. Дамблдор поглаживал вьющиеся темные волосы в своих руках, пока Риддл брал у него в рот. Он подавался вперед, инстинктивно ища еще большего контакта, его бедра непроизвольно дергались в такт движениям парня. В голове вспыхивали обрывки мыслей о том, как опасно это — позволять себе такую слабость перед тем, кто в будущем может стать его погибелью, но это было уже неважно. Сейчас существовали только жар, вкус и это невыносимое, сводящее с ума наслаждение, которое Риддл дарил ему с такой пугающей искусностью. — Том, мальчик мой, ты хорошо это делаешь, — прошептал Альбус, сжимая волосы Риддла. Том промычал в ответ, посасывая член с жадностью и с каким-то фанатичным восторгом. Альбус чувствовал, как сознание начинает плыть. Этот фанатичный блеск в глазах Тома был сродни религиозному экстазу. Дамблдор больше не мог просто наблюдать. Он подался всем телом вперед, почти насильно направляя движения головы Тома, желая ощутить еще больше этого невыносимого давления. Пальцы Альбуса, запутавшиеся в волосах юноши, дрожали. Том ритмично двигал головой, заглатывая член, и иногда поглаживая мягкие яички профессора, перекатывая их в пальцах. Альбус чувствовал, как он был близок к разрядке, которая обещала быть разрушительной. Том двигался быстрее, поглаживая член языком, стараясь не задавать зубами нежную плоть члена, пока он делал минет профессору. Альбус чувствовал, как внутри него натягивается невидимая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Он больше не мог контролировать даже свое дыхание — оно стало рваным, тяжелым, вырываясь из груди сдавленными стонами. — Черт… Том… Еще… быстрее…— прохрипел Дамблдор, и в этом приказе было больше отчаяния, чем власти. Его ладони, сжимавшие волосы парня теперь направляли, пока бедра дергались в движениях толчков. Альбус зажмурился, когда почувствовал, когда оргазм накрыл его. Том чуть не подавился, когда Дамблдор кончил. Обильная струя спермы хлынула по его горлу. Альбус тяжело рухнул назад, на кресло, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя после этой разрядки. Его взгляд всё еще затуманенный удовольствием замер на лице Тома, который выглядел одновременно измученным и торжествующим. — Ты сегодня превзошел сам себя, — выдохнул волшебник, криво усмехнувшись и пытаясь унять дрожь в руках. В голове промелькнула мысль: «Этот мальчишка меня погубит, если я не возьму себя в руки прямо сейчас». — Но не надейся, что это даст тебе карт-бланш на все твои прихоти. Ты должен передать мне свой крестраж. Том замер, когда Дамблдор упомянул про крестраж. Откуда он знает? Том специально скрывал эту информацию в своей голове как только мог. Как Дамблдор узнал? Неужели он догадался? Тишина воцарившаяся в кабинете, стала тяжелой, как невидимый туман. Наслаждение мгновенно испарилось и сменилось на трезвость ума. Альбус медленно выпрямился, его взгляд, еще мгновение назад затуманенный страстью, вновь обрел свою ясность. Дамблдор не шелохнулся, он просто сидел, тяжело дыша, и рассматривал лицо Тома. Он не сводил глаз с лица Тома, наблюдая за тем, как парень стирает остатки спермы и уголков губ. — Мне нужно твое доверие, Том. Отдай мне свой крестраж, — почти властно произнес Альбус, и его голос прозвучал сухо, почти безэмоционально. Он слегка наклонил голову, изучая реакцию парня. — Ты думал, что твои мысли — это крепость, за которой ты спрятал свои самые темные секреты? — Профессор, но…- запнулся Том, не зная что сказать. Его крайне возмущало что Дамблдор требовал передать ему его личные вещи, передать ему все свои тайны. — вы должны меня понять. Крестраж — это мое личное, и это не ваше дело. И как вы узнали? Альбус медленно поднялся, не спеша приводить одежду в порядок. Его движения были спокойными, почти величественными, но в глазах застыл холод, который не имел ничего общего с недавней близостью. Он подошел к окну, глядя на темный лес, словно давая себе секунду, чтобы оценить масштаб катастрофы. — Твое личное дело? То есть ты мне не доверяешь? — голос Дамблдора звучал вкрадчиво, ни намека на обиду. — А как я узнал… Скажем так, пташка напела. Когда ты создаешь нечто столь противоестественное, это отражается на твоей сущности. Я просто почувствовал этот след темной магии на тебе. Мужчина обернулся и посмотрел на юношу не моргая даже, словно они играли в гляделки. — Ты говоришь что любишь меня, так докажи что ты любишь меня, и доверь мне свою часть души. Том чувствовал что находится на грани между адом и раем. Он ощущал некий диссонанс чувств. Доверить свой крестраж человеку, который все еще контролирует его и следит за ним или обмануть его, что тот ошибается в своих догадках. Но прикинуться дураком уже не получится, ибо он как всегда выпалил перед Дамблдором это: «И как вы узнали?». Том злился что постоянно раскрывается перед Дамблдором, он винил в этом свою влюблённость в этого волшебника, он был очарован этим волшебником. — Профессор, я не знаю, — покачал головой Том. Мужчина отошел от окна и подошел к Тому. Альбус положил свои руки на парня, обвив его поясницу и прижал Тома к себе, и в полумраке кабинета его глаза казались двумя холодными звездами из-за голубого оттенка глаз. Он видел, как внутри Тома идет война: гнев, страх и та самая предательская привязанность, которую юноша так отчаянно пытался скрыть за маской высокомерия. Дамблдор видел его насквозь — не как ученика, а как сломленное, амбициозное существо, разрываемое между жаждой власти и потребностью в любви. — Не знаешь? — Альбус издал печальный смешок. Его голос стал мягче, в нем прорезались те самые нотки наставника, способного простить любую ошибку. — Доверься мне, Том. Он прижал парня вплотную к себе, держа Тома в своем обруче рук. — Хорошо. Я отдам вам свой крестраж, — кивнул Том, соглашаясь на это условие. Том не стал говорить Дамблдору о том, что у него ДВА крестража, он мог доверить Дамблдору только один крестраж. Надо подумать какой — Том предположил, что отдаст дневник; самое банальное. Дамблдор часто видел его у Тома в руках. Пусть думает что Том слишком прост, раз выбрал обычную вещь для создания крестража. Надо наведаться к профессору Слизнорту и надавить на него, ибо он единственный, кто мог рассказать Дамблдору об этой тайне. Только Слизнорт знал об их разговоре. Альбус внимательно наблюдал за этим коротким, почти решительным кивком. Он видел, как в глазах Тома мелькнуло нечто похожее на расчет, и хотя Дамблдор не мог быть уверен в искренности этого жеста, он почувствовал, что сделал важный шаг. — Это правильное решение, Том. Разумное, — тихо произнес Альбус, слегка смягчив хватку, но не отпуская его. Он ощущал, как напряжение в теле юноши сменилось настороженным спокойствием. — Мы найдем способ сделать так, чтобы это не стало твоей слабостью. В конце концов, ты доказываешь мне что ты доверяешь мне. Ты доверяешь мне свою жизнь. Дамблдор знал, что Том что-то недоговаривает. Интуиция, отточенная десятилетиями, подсказывала, что за этой капитуляцией кроется слой лжи. Но сейчас было важно не спугнуть его. Дамблдор слегка коснулся губами виска парня, словно закрепляя их хрупкий и опасный союз. На следующий день Том спустился в подземелья, чтобы поздороваться с деканом Слизерина. — Профессор Слизнорт, — воскликнул Том, входя в кабинет зельевара и неся в руках коробочку с сахарными ананасами, как тот и любит. Гораций Слизнорт обернулся и просиял от предвкушения, когда услышал голос своего любимого префекта, тут же вскочил со своего кресла, едва увидев вошедшего ученика. Его глаза заблестели при виде знакомой коробочки, а на лице расплылась широкая, почти детская улыбка. — О, Том! Мой дорогой мальчик! Какая неожиданная и, признаться, крайне своевременная радость! — пророкотал Гораций, быстро направляясь к Риддлу и уже протягивая руки к подношению. — Сахарные ананасы! Ты читаешь мои мысли как по открытой книге. Проходи, присаживайся скорее. Я как раз читал некоторые крайне тонкие нюансы одного опасного зелья. Слизнорт тяжело опустился в кресло, поспешно засыпая угощение в блюдце, но в его взгляде, помимо жадности до сладостей, промелькнула тень беспокойства. Слизнорт знал, что Том пришел не просто так. Атмосфера в подземельях всегда становилась гуще, когда этот юноша входил в его кабинет, а его нынешний вид — слишком спокойный, слишком уверенный — заставлял старого зельевара нервно поправлять мантию. — Помните наш разговор в том году? — поинтересовался Том, присаживаясь в кресло и скрещивая пальцы на коленях. — о том, что я спрашивал вас об крестраже. Слизнорт на мгновение замер, и сахарный ананас, занесенный над блюдцем, так и завис в воздухе. Его лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок, а глаза за бегающими зрачками метнулись к двери, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь в коридоре. Он нервно сглотнул, и этот звук показался в тишине кабинета оглушительным. — Мальчик мой, ты ведь не всерьез? — воскликнул Слизнорт, пытаясь вернуть лицу выражение беззаботности, но вышло жалко. Голос его дрогнул, а пальцы вцепились в край стола. — Тот разговор был лишь твоим любопытством. Мы же обсуждали теорию, понимаешь? Хоть и темную. Забудь от идеи создать крестраж, Том. Слизнорт замолчал, осознав, что только что сам себя выдал. Взгляд Тома был холодным, и ни разу не дрогнул, даже тогда, когда он повысил голос на него. — Профессор, — выпалил Том с тягучим тоном на допрос. — не говорили ли вы с профессором Дамблдором о нашем личном разговоре? Помните, это ведь наш маленький секрет. Слизнорт вздрогнул, и сахарный ананас с глухим стуком упал на стол. Он нервно оглянулся на запертую дверь, а затем перевел взгляд на Тома. Его лицо слегка покраснело — то ли от страха, то ли от стыда. — Ох, Том. Ты же знаешь, Альбус ведующий, как никто другой, — пробормотал Слизнорт, вытирая вспотевший лоб платком. Его голос стал совсем тихим. — Он не спрашивал меня напрямую. Напрямую я ничего не говорил! Но Альбус ведь умеет задавать вопросы так, что ты сам выдаешь всё, что у тебя на душе. Он зашел ко мне на днях, и мы просто обсуждали своих учеников. Гораций замолчал, тяжело дыша, и с надеждой посмотрел на Риддла, молясь про себя, чтобы этот разговор не закончился для него чем-то фатальным. — Он напрямую спрашивал о том, чем я интересуюсь у вас? Что он спрашивал? — все еще надавливал Том, хмурясь. Слизнорт выглядел так, будто его сейчас хватит удар. Он суетливо потянулся к чайнику, чтобы хоть как-то занять руки, но пальцы его заметно дрожали. — Альбус любит беседовать о границах морали в темных искусствах. Он завел разговор о том, как опасно искать способы бессмертия, о том, какие риски несет в себе разделение души. Это была просто философская дискуссия! Гораций замолчал, жадно вглядываясь в лицо юноши, пытаясь угадать, поверил ли тот в эту нелепую отговорку. Он прикусил губу, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно пойманная птица. Том застыл, сидя в кресле. Дамблдор догадался сам. Он все знал. Том выдохнул и потер в руках виски. Он совершенно недооценивал Дамблдора. В кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Слизнорт, заметив это внезапное оцепенение Тома, нерешительно замер с чайником в руках. Он чувствовал, что воздух в подземельях стал холоднее. Том сидел неподвижно, и только то, как он методично, с каким-то пугающим спокойствием растирал виски, выдавало его внутренний шторм. Риддл не произнес ни слова. Ему не нужно было спрашивать — ответ уже горел внутри него ядовитым пламенем. Альбус не просто «догадался», он прочитал его, как открытую книгу, используя ту самую проницательность, которой Том так восхищался и которую теперь ненавидел всей душой. Это было унизительно и так иронично — быть увиденным насквозь тем, кем ты одержим многие годы. — Я, пожалуй, пойду, профессор, — наконец выдавил из себя Том. Голос его был ровным, но в нем сквозил холод, который Слизнорт принял за обычную усталость. Встав, Том направился к выходу, не оглядываясь. А тем временем Альбус Дамблдор сидел в своей комнате и рассматривал вещь, которую отдал ему Том — его личный крестраж. Удивительно, что Том выбрал дневник, но при этом в нем был смысл, дневник — это тайник твоих мыслей, и Том счёл что разумно будет чтобы часть его души жила в объекте, хранящем его мысли. В комнате было темно, лишь мягкий свет свечи дрожал на пустых страницах дневника, лежащего перед Альбусом. Дамблдор не спешил прикасаться к нему заклинаниями. — Дневник…— тихо, почти шепотом произнес Альбус, и в его голосе прозвучало странное сочетание восхищения и глубокой скорби. — Как символично. Ты решил спрятать часть себя там, где живут твои воспоминания и мысли. Я не знал что ты такой сентиментальный, Том. Дамблдор откинулся на спинку кресла, глядя на пламя. — Открой мне свои секреты, Том, — прошептал Альбус, вновь прикасаясь к дневнику и вновь пролистывая странички. Пусто. Дневник полностью пустой, ни записи, ни даты. На страницах либо заклинание невидимых чар, либо дневник и правда был пустым. Но это невозможно. Насколько он помнил, то Том постоянно что-то записывал в дневнике. Альбус нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимое беспокойство. Он провел кончиками пальцев по шероховатой бумаге, ожидая ощутить хотя бы малейший след чернил или магического отпечатка, но страницы оставались девственно чистыми. Это было странно. — Где же ты, мой дорогой мальчик? Где твои мысли? — пробормотал Дамблдор, прищурившись. Альбус осторожно коснулся пера, окунув его в чернила, и попытался начертить на поверхности слово, надеясь спровоцировать магическую реакцию. Но чернила просто впитывались, оставляя лишь безжизненные пятна, которые быстро исчезали, словно их и не было. Никаких невидимых чернил, никакого скрытого заклятия. Пустота. В груди Дамблдора кольнуло осознание. Том не просто отдал ему дневник. Он отдал ему оболочку, имитацию. Он мастерски подсунул ему пустую вещь, заставив Альбуса поверить в успех, в то, что контроль установлен. Это был не дар доверия, это был изысканный, почти ювелирный обман. Альбус нахмурился и помакал перо в чернильницу, и поднес перо к странице, начиная писать сумбурно спонтанную вещь на странице. 《Я так люблю этого засранца Тома Риддла》 Надпись пропала. А вслед появилась новая запись, как будто из ниоткуда появилась надпись, написанная почерком Тома. Дамблдор узнал этот аккуратный и необычный почерк своего префекта. 《А я люблю профессора Дамблдора》 Сердце Альбуса пропустило удар. Он замер, не сводя глаз с чернильных букв, которые только что проступили сквозь пустоту. Это не было просто магическим эхом или случайным проявлением силы — это был ответ. Прямой, дерзкий и пугающе интимный. Он почувствовал, как по коже пробежал мороз. Тот факт, что дневник среагировал на его признание, подтверждал: Том не обманул его, подсунув пустую вещь, он действительно отдал свой крестраж. Часть души Тома была здесь, в этой бумаге, и она была живой. Она была осознанной. И она наблюдала за ним. — Значит, ты всё-таки здесь. И ты всё слышишь, — прошептал Альбус, и его голос дрогнул от смеси триумфа и щемящего страха. Он коснулся пальцем свежей надписи, словно пытаясь ощутить тепло этой призрачной связи. В комнате стало невыносимо тесно от этой невидимой близости. Альбус понял, что, приняв этот дневник, он получил контроль над Томом Риддлом. Альбус завис над страницей и начал писать следующее: 《Здравствуй, Том. Я знаю что ты поместил свою душу в этот предмет. Расскажи мне, есть ли у тебя другие крестражи? 》 Дневник не сразу ответил. 《Я не знаю》- сообщил дневник Дамблдору. Альбус замер, вглядываясь в короткую, почти издевательскую фразу. Ответ был слишком лаконичным и простым. В нем не было той властности, которую Том обычно демонстрировал в реальности, но чувствовалась опасная игра. Дамблдор почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Я не знаю» — это было либо горькая правда, либо Том врет, проверяя, насколько далеко Альбус готов зайти в своих допросах. Он прищурился, поднося перо к бумаге снова. Он не собирался сдаваться так просто. Если Том хочет играть в загадки, он получит их в избытке. — Лжец, — тихо, почти с нежностью в голосе произнес Альбус в пустоту комнаты, и тут же начертал на странице: 《Твоя ложь так же прозрачна, как этот дневник. Ты не можешь не знать. Ты не можешь не чувствовать их связь. Скажи мне правду, Том. Не как ученик, а как тот, кто любит меня. Ты же с детства любишь меня, не так ли? Расскажи. Сколько их? 》 Дамблдор ждал. 《Я не знаю》- последовала знакомая фраза от дневника. Альбус откинулся на спинку кресла, и в комнате воцарилась тяжелая, давящая тишина. Этот повтор был не просто отказом — это был вызов. Том сидел по ту сторону страницы, глядя на него сквозь чернила, и насмехался, используя свое самое сильное оружие: двусмысленность. Дамблдор почувствовал, как внутри него закипает смесь раздражения и болезненного азарта. Он понимал, что Том может действительно не знать в каком-то метафизическом смысле, или же он просто наслаждался тем, как Альбус бьется в поисках истины, словно пойманная в силки птица. — Твоё упрямство всегда было твоим главным пороком, Том, — произнес Дамблдор, глядя на пустую комнату, а затем снова на дневник. — Но ты забываешь одну вещь. Я не просто твой учитель. Я тот, кто видит твою душу, даже когда ты не догадываешься. Он не стал больше писать вопрос о крестражах. Вместо этого, решив сменить тактику, он вывел на странице нечто совершенно иное, лишенное всякой магии и логики. Альбус понимал что в лучшем случае нужно уничтожить крестраж, но пока он не готов это сделать, пока он не будет уничтожать, и использует крестраж как слабое звено Тома, чтобы контролировать его. 《Я хочу знать о тебе все. Покажи мне свои воспоминания》 Альбус затаил дыхание. Он понимал, что это опасная игра — заглядывать в бездну, которая сама пытается заглянуть в него. Но жажда познать истинную суть Тома, и понять, где именно та черта, за которой мальчик превратился в чудовище, была сильнее осторожности. Он не хотел просто уничтожить предмет; он хотел овладеть самой сутью его личности. Дневник не ответил сразу. Страницы начали мелко дрожать под светом свечи, и по комнате пронесся едва уловимый, ледяной сквозняк. Чернила на бумаге заструились, словно живые вены, сплетаясь в причудливые узоры. На мгновение Альбусу показалось, что он тонет в густом, черном тумане. Внезапно зрение Дамблдора затуманилось. Перед глазами вспыхнули образы: холодные стены приюта, запах гнили, отчаяние и первобытный, почти животный страх одиночества. Он почувствовал не просто картинку, а само ощущение — ледяную пустоту в груди маленького ребенка, который впервые осознал, что мир не даст ему ничего, кроме боли. Это было слишком реально. Слишком личное. Альбус оказался в знакомом ему месте — в комнате, где жил Том. Вот он, маленький мальчик по имени Том Риддл, на вид одиннадцать лет. Что это за день? До его прихода к нему или после прихода? — Миссис Коул, пожалуйста, не надо врача, — заскулил Том, едва ли не плача. — Молчи, Том. Это ненормально. Доктор Коннор вылечит твою болезнь. Это ненормально, чтобы мальчик питал чувства к другому мальчику! Это рукам природы. — Я больше не буду. Я… я… просто играл, вот и все, — захныкал Том, но его толкнули в кабинет доктора. Дамблдор начинал догадываться что собираются делать с мальчиком. Чаще всего парней, которые питают чувства к своему полу лечат электрическим напряжением, и зачастую таких парней в Великобритании называли «фрукт». Альбус сжал зубы, чувствуя будто свою боль, когда услышал очень громкий визг Тома, когда его били током, пытаясь «лечить» от гомосексуализма. Альбус содрогнулся, словно от физического удара. Этот крик, пронзающий саму суть души, эхом отозвался в его сознании. Он видел всё: маленькое, хрупкое тело мальчика, бьющееся в конвульсиях под воздействием электричества, и холодный, бездушный взгляд миссис Коул, считавшей это «лечением». Дамблдор понял: именно здесь, в этом кабинете врача, в этом пыточном кошмаре, в Томе окончательно умерла способность доверять людям. Там, в приюте пытались вытравить из него любовь к мальчикам, называя это «болезнью». Видение начало стремительно блекнуть, сменяясь густой, вязкой темнотой. Альбус почувствовал, как его выталкивает из чужого воспоминания, но этот отголосок боли остался с ним, выжигая сердце. Он резко открыл глаза, тяжело дыша. Перед ним снова лежал дневник с пустыми страницами, но теперь Дамблдор был уверен, что перед ним действительно вещь, что хранит душу Тома Риддла.