комплекс провинциала наоборот

Тот фильм Артёму почти не запомнился, но не потому, что он напился — алкоголь был почти сразу убран в холодильник до лучших дней. Они сидели на узкой полутораспальной кровати, оперевшись на стену сзади и поставив между собой ноутбук, на котором играло непонятное кино с забывшимся названием и ноунейм актёрами. Что-то концептуально-визуальное, похожее на боди хоррор, но снятое настолько нелепо, что не страшно было и даже не противно. Вместо экрана Артём осматривал, настолько незаметно, насколько мог, комнату Марка: постеры по стенам, ободранные у потолка обои, треснувший ламинат в углу, цветочный горшок с какой-то пальмой и гора одежды рядом с ним — аутентично. Из окна этой квартиры открывался вид красивее, чем из собственной, и брала мимолётно такая лёгкая, белая зависть: вечер пятницы завершался быстро темнеющим небом, на котором ещё догорал ярко-алый закат. Марк жил на втором этаже и штор не имел, поэтому из-за стекла заглядывали в комнату ветви полысевших деревьев. Летом они, должно быть, смотрелись намного круче. Всё здесь было каким-то уютным, как двенадцатисерийное романтическое аниме, а они находились сейчас в очередном эпизоде, где ничего не происходило, но выброси — потеряется смысл дальнейшего просмотра. В этом и прелесть таких тайтлов: незамысловатые и расслабляющие, погружающие не в масштабные миры с глобальными проблемами, а в мягкую повседневность. Артём ушёл домой, когда уже село солнце. Всю дорогу в голове было пусто, но как-то по-хорошему: никакой тревоги, только умиротворяющая тишина. Марк действовал на него как успокаивающая таблетка, как фенибут, который Артёму выписывал кардиолог когда-то, работавший лишь на самовнушении. Настоящее лечение от высокой тревожности и, следовательно, пульса, оказывается, заключалось не в лекарствах, а в хорошем человеке рядом. Марк перед уходом накормил его, но не чипсами, а рисовой кашей и куском хлеба — «чем богаты, тому рады, Артём». Наказал написать, как дойдёт домой, спросил, не будет ли холодно в одной осенне-весенней куртке с тонким подкладом. Вся его забота окутывала тёплым одеялом в морозный день, грела и душу, и щёки — будь проклята легко краснеющая кожа. Удивительно, но чужое волнение не раздражало и не заставляло чувствовать себя неловко, а рождало благодарность, такую ещё маленькую, задушенную, но искреннюю. И Артём совсем не знал, что ему по этому поводу чувствовать. Почему было так приятно от почти любого чужого действия? Почему Марка, такого добренького, хотелось обнимать, заботиться в ответ, гладить по лохматой голове, как уличного кота? Это вообще нормально? Немного напрягали мысли, что всё это могло появиться в нём только оттого, что он годами не получал никакой ласки, кроме слегка отстранённой родительской. Может, Артём путал чужое хорошее отношение со стремлением сблизиться, принимал желаемое за действительное? Поговорить об этом было не с кем. Вернее был Марк, но обсуждать друга с ним самим это уже верх нетактичности. «Как думаешь, ты со мной по-доброму общаешься потому что я особенный или потому что ты так со всеми себя ведешь?» И — мысль, от которой скручивало живот, — для Марка хотелось стать особенным. Бред, конечно: у него был Коля, с которым они с одного садика вылезли, был Саша, дополняющий своим молчанием его постоянную гиперактивность, были, в конце концов, другие, знавшие его куда лучше, чем Артём. И от этого за горло хватала ревность, за которой следовал стыд — он не имел никакого права отбирать у людей друга только потому, что этот самый друг приглянулся и ему. Все эти мысли загоняли в экзистенциальный кризис, заставляли не спать по ночам, смотря в окно под грустную музыку, поэтому Артём старался об этом не думать.

***

Здесь, в Западной Сибири, ноябрь был куда суровее, чем в Московской области. Это, конечно, ожидаемо, но Артём все равно удивился, когда вышел в одно не очень прекрасное утро на улицу и мгновенно замёрз — а это ведь они не прямо на Севере живут. Что же тогда в Якутске происходит? Близился день рождения, о котором Артём всё ещё никому не сказал — в соцсетях дата либо была скрыта, либо не выставлена вообще, поэтому друзья не узнают о празднике, пока он не откроет рот. Смысла кого-то собирать особо не виделось, разве что Марка пригласить. Другие ребята, конечно, тоже хорошие, но с ними не чувствовался такой коннект и комфорт. Приглашать только одного будет и странно, и просто невежливо, а значит свой восемнадцатый день рождения Артём справит в одиночестве, кушая торт, если родители, конечно, купят его. Он не собирался просить — не знал, какой. Отсчёт на телефоне преодолел отметку в две недели и с каждым днём накрывала всё сильнее грусть. И причина была такая детская: когда почувствуешь, как хорошо проживать интересные события с кем-то, то уже просто не хочется делать это в одиночестве. Поэтому последнее время Артём ходил ещё более меланхоличный, чем обычно. Это начали замечать ребята. Когда они собирались расходиться после прогулки, Артём, разблокировав телефон, увидел оставшиеся двенадцать дней и слегка загрустил. Саня на пути домой присоединился к нему — жили в одной стороне — и даже спросил: — Тёма, что-то случилось? Ты раскис. Странно было слышать такое от Саши, который обычно не интересовался чужими проблемами сам, только выслушать мог, если кому-то уж очень хотелось выговориться. Сердце ещё сильнее укололо печалью, и Артём спрятал краснеющие от холода руки в карманы джинсов. — Не знаю. — Нахлынуло волной отвращение к себе. Да, пожалуйся ему ещё. Такой ты особенный, Артём, и проблемы у тебя, конечно, самые нишевые. — В плане? — Саша замедлил шаг. Намечался разговор. Артём вжал голову в плечи чуть сильнее: был бы страусом – закопался бы в песок сейчас. Но он, к сожалению, не животное, а асфальт под ногами слишком твёрдый. — Да забей. — Они шли теперь гораздо медленнее под покровом сумерек, освещаемые лишь фонарными столбами, стоявшими вдоль тротуара. Артём правда старался промолчать, жевал сосредоточено нижнюю губу, но слова так и лезли наружу: — Ладно, короче, я просто... Блять, ты точно не против если я тебе щас начну ныть? — Ты и нытьё? Сомневаюсь. — Саша запрокинул голову, смеясь, и его нос с горбинкой красиво так выделялся на фоне горящего уличного фонаря. Отличный кадр был бы. — Выкладывай. — У меня скоро день рождения, и я очень хочу справить его с кем-то, но не хочу приглашать всех. А если не позову, то будет неприятно другим. Я бы, честно, вообще только с Марком справлял, но это же совсем мразотно, нет? — Артём почувствовал как ладони, несмотря на прохладу, вспотели. — Мне кажется нет. Это твой праздник, разве не похуй, что другие думают? — Ну, я же пытаюсь с целой компанией подружиться, а тут вдруг беру и за их спиной что-то устраиваю только с одним. — Артём тяжело вздохнул, как будто ему было не семнадцать, а шестьдесят семь, и запрокинул голову, чтобы посмотреть на звёзды. Их видно не было – тучи. — К тому же, если Марк предложит ещё кого-то позвать, я точно отказать не смогу. — Почему? — Саша говорил так плоско, как робот. Жалел, что согласился выслушать, или просто о чём-то думал? — Э-э, ну, он хороший, помогает мне всегда. Глаза у него ещё такие... собачьи. Когда расстраиваю его, то сразу совестно, как будто я щенка пнул. — Да, он такой. — Саша рассмеялся снова раскатисто, как только он умеет, и мягко толкнул Артёма плечом. — Ты не ведись, бро. Я, конечно, сомневаюсь, что он в курсе своего нечеловеческого обаяния, но пользоваться им умеет, хотя сам, думаю, не замечает. К нему же люди так и тянутся. — Это меня и расстраивает. — Блять. Блять, блять! Зачем он это сказал? Застрелите его прямо сейчас, чтобы не пришлось объясняться. Но спасительного снайпера не объявилось. — Почему? — Саша был мастер односложных вопросов. Краткость — его сестра, а не какого-то там таланта. — Так, блин, он такой весь солнечный. Не как оскорбление, конечно, а в хорошем смысле. Но хочется, чтобы, типа… ну, только для меня. — Артём замолчал на секунд пять, потом повернул голову и уставился на друга, надеясь, что он заметит его отчаяние без лишних слов. — Можно я не буду пояснять хуйню, которую щас выдал? — Конечно, бро, я ничего не слышал. — Саша пожал плечами и вскинул руки в жесте «сдаюсь», а на лице его играла, блять, едва видная улыбка. Ржёт над ним, вот чмо. В поле зрения появился двор Артёма — как вовремя. Они хлопнули руками на прощание и разошлись, а сердце продолжало бешено стучать. Он и сам не понял, что вообще сказал. Ему нравилось, как к Марку тянутся окружающие, нравилось, что не он один замечает это тепло и добро, которое излучает Серков, но что-то внутри металось, жадно хотело, чтобы всё это было направлено исключительно на него. Какой же Артём, сука, эгоист. В этом и была вся суть Марка: делиться заботой с другими, распространять свое счастье, дарить тем, кому не хватает собственного. Как огромный такой завод, питающий энергией целый город. Загадкой было только то, на каком топливе поддерживалось это удивительное понимание других, почти инопланетная чуткость и эмпатия. Марк слушал всех, а кому выговаривался сам? Мысль прострелила затылок, и Артём замер посреди лестничной клетки, так и не дойдя до своего этажа. И в правду, а кому? Ведь не могло быть так, чтобы друг копил внутри чужой негатив, пропускал через себя переживания каждого, блин, знакомого, и оставался при этом таким добрым, не имея никакой внешней подпитки. И этот кто-то, кому мог довериться Марк, не Артём. А почему это его вообще волнует?

***

Для Марка Артём был как одна огромная головоломка, которую до дрожащих от предвкушения рук хотелось распутать — награда, пока ещё неизвестная, виделась такой ценной, что на её получение не жаль потратить годы. Конечно, он надеялся, что доверие нового друга не придётся завоевывать так долго, но, если придётся, он готов. Марк уже перешёл основную черту, положившую начало этой огромной экспедиции на территорию чужого разума — высокие стены, которые держались на молчании и отстранённости, пали. Но хотелось большего: аккуратно, по слою, снять всю защиту, выстроенную Артёмом за годы его увеселительной жизни, получить доступ к самым страшным секретам. И всё это рождалось не из чистого любопытства — Серков правда хотел помочь. По Бондареву было видно, как сильно ему не хватает рядом близкого человека: стоило понять, что новый друг не предаст при первой же возможности, и сразу полезла наружу реальная личность. Каждую прогулку Артём словно отдавал по маленькому пазлу, частичке огромной картины, а до полного её завершения оставались тысячи деталек. И каждый заполученный кусочек Марк хранил, чтобы когда-нибудь увидеть хотя бы часть шедевра, скрывавшегося за чужой социофобией и страхом. Попадая во все идеальные тайминги, Саша упомянул мимолетно, что до дня рождения их общего знакомого оставались считанные дни. Конкретная дата осталась сначала загадкой, но затем Марк вспомнил, что видел у Артёма в телефоне какой-то отсчёт, и в голове всё сложилось. Пять дней, если правильно посчитал. Это совсем ничтожное время, но он не планировал делать что-то грандиозное, так что в теории должно было получиться. Оставалось надеяться, что дурацкие маркетплейсы не задержат доставку.

***

Полчаса до восемнадцатилетия, а он проводит время, сидя в своей комнате в полутьме, задрачивая очередной трек до хотя бы приемлемого качества. Последние недели творчество не шло совсем, потому что в голову вместо вдохновения лезли дурные мысли. Что-то вроде «я жутко одинок, отец меня бросил...» и что там ещё писал Чак Паланик. Но проблема была в том, что страдания эти, по сути, были беспочвены — Артём жил в полной семье, у него появились друзья, наладились дела в школе. Так на него действовала приближающаяся зима, наверное: хотелось закрыться ото всех, потому что не могло быть так хорошо — или проблема крылась в чём-то другом? Ебаный самосаботаж. Когда раздражение победило перфекционизм, он оттолкнулся от стены ногой и отъехал от стола на своём кресле, взял в руки телефон и увидел сообщения: всего пара, что было удивительно, от Марка, и ещё несколько в группе, где он же спрашивал, все ли дошли домой. У них, должно быть, только что закончилась очередная прогулка, на которую Артём в этот раз не пошёл. Он хотел, конечно, но когда они гуляли пару дней назад, его начало подташнивать от вида того, как Серков сжимает руку Коли, смеётся над какой-то очередной хуйней, а на него внимания не обращает. Это длилось недолго совсем, но оставило безумно противный осадок, который Артём всё ещё не мог прогнать. Хотелось волосы рвать на голове. С каких пор ему так нужно внимание одного конкретного человека? Откуда появлялось это желание, от которого как будто чесалась душа? Они итак стали близки: Марк уже слышал пару его песен, регулярно гулял наедине с Артёмом («только с ним» – нашептывал внутренний голос, и что-то сжималось приятно в груди), отвечал на тиктоки, читал каждое сообщение, даже самое бредовое, и придумывал ответ. А ему, как назло, отплатить нечем. Что мог он дать Серкову такого, чего не могли другие? Артём не был художником, готовить не умел, стихи не писал — тексты песен, разве что, но они не считались. А хотелось ведь просто поблагодарить Марка. Сказать ему спасибо за дружбу, за его доброе сердце — слова застревали в горле, как рыбная косточка. Вот почему он старался не думать — одолевала жалость к самому себе. Вместе с тем, как отсчёт (зачем он вообще поставил его?) достиг пяти минут, пришло уведомление. марк: артем срочнооо ало ты не спишь я вижу СРОЧНО

вы:

что

марк: выйди на улицу по братски вот прям щас новости есть оденься теплее        И что это значит? Почему именно сейчас, так внезапно? Застыло всё внутри сразу, сердце замерло, как будто он не на встречу с другом сейчас отправится, а на ринг, где его будут безжалостно размазывать по стенам, не слыша просьб перестать. Пока Артём одевался, жужжали внутри мысли, варьировавшиеся от «приемлемо» до «ужасно». Из лучших вариантов: это такая шутка и никто не ждёт его там. Из худших: Марк наконец понял, что Бондарев на самом деле отвратительный, и захотел лично это сообщить. Выйти из квартиры получилось без проблем — родители давно уснули. Каждая ступенька подъездной лестницы ощущалась как уходящая из-под ног земля, как шаг на эшафот. И неясно, откуда взялась такая сильная тревога, но здравый разум давно перестал предупреждать, перед тем как уйти, и уж тем более не отчитывался о причинах, по которым тело начинало трястись, а воздух — исчезать. За дверью, открывшейся с привычным уже пиликаньем, на самом деле ждал Марк. Окатило облегчение, за которым следовала тревога: значит, что-то все-таки случилось. — Ебать ты медленный, бро. — Серков улыбался уголками губ, щеки мило покраснели от ночных заморозков, а в руках он держал чёрный пакет. — Ну да, я же готовый сидел, как раз планировал выходить. — Сарказм обычно успешно прикрывал волнение, но в этот раз вышло грубо, так неприветливо, что аж самого изнутри скрутило. Друг пропустил тон мимо ушей и Артём был за это чертовски благодарен. — Зачем звал? — Ты не злись, но мне одна птичка нашептала, что близится чей-то день рождения и этот анонимус очень грустит по поводу того, что ему не с кем праздновать. — Марк поставил пакет на стоящую рядом скамейку и достал сначала какую-то рамку с фотографией, а потом ебанный торт. На его шоколадную, судя по цвету, верхушку уместились свечи «1» и «8», которые Марк попытался поджечь, но огонь гас от ветра. — Ты случайно не знаешь этого загадочного волка-одиночку? — Блять, вот Саша уебан. — Артём так и замер там, у дверей подъезда, ошарашенный. Он не знал, что теперь делать, а в мыслях мелькало осуждающе: а ты побольше рассказывай о своих проблемах, долбаеб. — Ну, он тебя, вообще-то, спас от одинокого и унылого праздника. Подойди лучше сюда, помоги зажечь. Ебучий ветер мешает. Голос у него был такой добрый и успокаивающий, почти как у воспитателей в садике, и всё раздражение пропало, а может Артём просто устал страдать: нужно же хоть чем-то в своей жизни наслаждаться? Руки мёрзли, когда на них падали редкие снежинки, но он всё равно вытащил их из карманов, чтобы прикрыть фитиль. Марк улыбнулся ему широко, аж септум съехал, и наклонился, щёлкая зажигалкой. С третьей попытки свеча поддалась, обжигая теплом и слегка освещая их обоих. В этом желтоватом огне друг казался чем-то неземным. Ангел, пришедший поздравить его с днём рождения. — Ладно, дуй быстрее. Желание не забудь. Покрасневший совсем не от холода Артём опустил голову и набрал в лёгкие воздух.

«Я хочу, чтобы Марк был со мной всегда.»

Свечи погасли и погрузили их во тьму. Он улыбнулся слегка и встретился взглядом с Серковым. Зелёные глаза светились таким счастьем, как будто это у него был сегодня праздник, как будто к нему пришли в полночь, чтобы поздравить. Артём соврал бы, если бы сказал, что не хочет сейчас разрыдаться в голос. Хочет, ещё как. Но остатки тревоги кричат, держат за руки, оттаскивают за волосы: «Оставайся холодным». Как, блять? Самый лучший человек на свете сейчас стоит напротив, смотрит на него нежно и тепло, терпит и снег, и ветер, чтобы просто быть рядом в такой важный момент. Задрожали всё-таки слезы в уголках глаз, но Артём быстро их смахнул. — Ну, валяй свою речь. — Короче, я не умею красиво говорить, поэтому не смейся. — Непонятно было, отчего щёки Марка покрылись румянцем, но Артём надеялся, что не от мороза, а от чувств. — Мы только два с хуем месяца знакомы, но я уже вижу какой ты крутой! Ты, типа, был такой отстраненный сначала, а я лез, сам не понимал, зачем, но от тебя прёт такая ебейшая энергетика, какая-то внутренняя сила, которую ты не признаешь, что я просто не мог пройти мимо. И я ни на секунду не пожалел, что так к тебе тогда прилип. И если я могу сделать для тебя хоть что-то хорошее, Тём, я всегда сделаю, поэтому не скрывай свое одиночество. Потому что ты, блин, больше не одинок! Артём неожиданно (даже для себя) всхлипнул и прикрыл лицо руками — его развозило даже от простых слов. Марк тут же забыл про торт, который принялся уже резать, и подошел поближе, приобнимая за плечи. — Ну, не плачь. — Я не плачу. — Тут же хлюпнул нос. Сука. А вокруг продолжал плясать снег.