После отбоя

Утро в «Чёрном озере» не наступило — оно просто выцвело. Когда я открыла глаза, за окном стояла глухая белая стена тумана, похожая на застывшее молоко. Солнце сквозь эту пелену казалось блеклым, полумертвым пятном. Но хуже всего было то, как я себя чувствовала. Я села на кровати, и по телу прокатилась такая дикая, свинцовая усталость, будто всю ночь я колола дрова или бегала кросс по лесу. Мышцы ломило насмерть, колени дрожали. Я опустила ноги на пол и замерла: прямо на моем прикроватном коврике темнели свежие, влажные комья земли, перемешанные с сосновыми иголками. — Да они издеваются, — прорычала я сквозь зубы. Похоже, уборку в этих бараках не делали со времен распада Союза, раз из щелей в полу лезет лагерная грязь. Я потянулась к тумбочке за сигаретами, чтобы хоть как-то прийти в себя, но пачка оказалась пустой. Вчера вечером там точно оставалось три штуки. Я бросила тяжелый, ледяной взгляд на соседнюю койку. Лера Воронова спала, с головой закутавшись в одеяло, только бледные пальцы левой руки судорожно сжимали край простыни. «Ну точно, святоша подворовывает, пока я сплю, — проговорила я в голове. — Ничего, отучу». Я пошла в ванную желая смыть водой свою усталость. Я не люблю зеркала. Особенно лагерные, подернутые серой сыростью Чёрного озера. Из них на меня всегда смотрит кто-то чужой. Длинные черные волосы, вечно путающиеся на ветру, бледная кожа, из-за которой Кристина в первый же день назвала меня „приютской покойницей“, и эта глупая черная водолазка, в которую я прячусь, как в панцирь. Мать всегда говорила, что я родилась бракованной. Наверное, из-за полумесяца на шее — темного родимого пятна, которое отчим ласково называл „меткой ведьмы“ перед тем, как взяться за ремень. Теперь я здесь. Мои длинные пальцы постоянно перебирают холодные звенья браслета, который Соня нацепила мне на запястье в первый же вечер. Зачем я его ношу? Не знаю. Наверное, это серебро — единственное, что кажется мне настоящим среди липкого белого тумана, который каждое утро сжирает наш лагерь. Я чертовски устала. Я засыпаю с мыслью о том, что хочу просто выспаться, но просыпаюсь с дикой болью в ногах, словно всю ночь я не спала, а бежала по болотам, выслеживая кого-то в темноте. В столовой, пахнущей пригоревшей пшенной кашей и сыростью, было шумно. Наш отряд занял длинный деревянный стол у окна. Местная элита уже была в сборе. Кристина Лазарева сидела на скамье, как на троне, в окружении своих шестерок. Ее платиновый блонд был идеально уложен, но я профессионально подметила то, чего не видели другие: легкий отек под глазами, который она безуспешно попыталась замазать дорогим консилером. Рядом с ней сидела Аня Ткаченко, которая со скоростью пулемета жевала жвачку и заглядывала блондинке в рот, ловя каждое слово. Чуть поодаль сидел Даня Романов. Высокий, чертовски симпатичный брюнет в расстегнутом бомбере. Он лениво ковырял ложкой в тарелке, транслируя в мир абсолютную скуку золотого мальчика. Но стоило мне войти, как его карие глаза хищно сузились, а на губах заиграла та самая вальяжная улыбка, от которой, по замыслу его отца-застройщика, все девчонки должны были падать в обморок. Я молча села на самый край скамьи, подальше от этой шоблы. Соня Пчёлкина тут же придвинулась ко мне вплотную, задев моё плечо своим. От нее пахло клубничным блеском для губ и мятной пастой. Она тайно, под столом, сунула мне в руку половинку шоколадки. — Доброе утро, Лия, — прошептала она, и ее брекеты блеснули в тусклом свете ламп. Ее взгляд на секунду скользнул по моей шее, туда, где под прядями черных волос прятался мой крошечный полумесяц. Соня сглотнула и резко отвела глаза, начав быстро-быстро тараторить:  — Кристина сегодня злая. Ей папа звонил в шесть утра, орал так, что через стенку было слышно. А Даня... Даня на нее даже не смотрит. Ну и ладно. — Видишь Арчи? — она кивнула на плотного парня в золотых часах, который испуганно озирался. — Сын депутата, его поймали на торговле вейпами со спайсом в лицее. А вон тот угрюмый в капюшоне — Матвей. Он местный, сын лесника. Говорят, он в старой школе парня до полусмерти избил за то, что тот котенка мучил. Псих настоящий, всегда с ножом ходит. В этот момент Даня встал из-за стола. Взяв свой стакан с соком, он небрежной, уверенной походкой направился в мою сторону. Я заметила, как изменилась в лице Кристина. Ее пальцы судорожно, до белых костяшек, сжали вилку. А Соня... Соня вдруг замолчала на полуслове. Ее рыжие брови съехались к переносице, а взгляд, устремленный на Даню, стал ледяным и пугающе фиксированным. Если бы взглядом можно было резать, Романов упал бы на полпути. «Ого, — подумала я, — Пчёлкина смотрит на него так, словно хочет подсыпать ему крысиный яд в кашу. Неужели этот мажор успел обидеть и ее?» — Привет, гроза лагеря, — Даня без приглашения сел напротив меня, ослепительно улыбнувшись. От него пахло ментоловым вейпом и хорошим парфюмом. — Я Даня. Слышал, ты вчера эффектно поставила на место мою бывшую? — Я люблю, когда от меня отваливают комнатные мальчики, Романов, — спокойно ответила я, даже не повернув к нему головы. — Вернись к своей хозяйке, она сейчас вилку сломает. Даня придвинулся ближе, понизив голос до полушепота. Его карие глаза горели азартом хищника, который нашел достойную игрушку. — А ты с зубами, Невская. Мне нравится. Знаешь, мне скучно с куклами. Мне интересны дикие кошки. Я медленно повернулась и посмотрела на него в упор. Золотой мальчик с обложки, привыкший, что всё покупается. Он не маньяк и не хищник. Он просто породистый щенок, который отчаянно ищет ту, которая наденет на него строгий ошейник. Но договорить мы не успели. С противоположного конца стола раздался оглушительный грохот. Кристина со всей силы швырнула свою тарелку на пол. Фарфор разлетелся на мелкие осколки, серая жижа каши размазалась по гнилым доскам. Она тяжело дышала, ее идеальный фасад дал трещину, а лицо перекосило от ярости. — Ты совсем страх потеряла, приютская шлюха?! — взвизгнула Кристина, тыча в меня дрожащим пальцем. — Думаешь, приехала сюда и можешь забирать всё, что захочешь?! Я тебя уничтожу, поняла?! Ты из этого лагеря живой не уедешь! В столовой повисла мертвая тишина. Вожатая Света подбежала к Кристине, пытаясь перехватить ее за плечи, но та лишь злобно оттолкнула ее. Я лениво сделала глоток противного, остывшего чая, не сводя с Кристины тяжелого взгляда. Пусть бесится. Чем больше она орет, тем громче будет падать её корона. Я перевела взгляд на Соню — та сидела бледная, намертво сжав кулаки под столом, и ее зубы со скрипом терлись о металлические брекеты. Паранойя в этом отряде разрасталась быстрее лагерного тумана.