Полночь, утро, рассвет

Квартира встретила Колетт тишиной и темнотой. Только в гостиной горел приглушённый свет торшера, отбрасывая на стены длинные тени. Она вошла, пошатываясь, бросила ту же кожанку прямо на пол в прихожей и, держась за стену, двинулась в сторону света. В голове всё ещё звучали обрывки песен, которые она орала в баре, а ноги слушались с трудом. В гостиной, на диване, спал Эдгар. Она замерла, глядя на него. Одна рука свесилась с, в другой была слабо зажата консоль от приставки. Экран телевизора давно погас. Она подошла ближе. Остановилась у дивана и долго смотрела на него пустым взглядом. В голове не было мыслей. Он так и не обработал раны. Она же ушла. Она развернулась и, всё также пошатываясь, ушла в спальню. Рухнула на кровать, даже не раздеваясь. В гостиной, на диване, Эдгар открыл глаза. Сон, который только-только сморил его после часов мучительного бодрствования, ушёл так же внезапно, как и пришёл. Он лежал, глядя в потолок, и понял что она вернулась. Он сходил в спальню глянуть на неё, а после сон ему так и не дался.

***

Утро наступило безжалостно. Солнце било в незадёрнутую спальню, и Колетт проснулась с ощущением, что её голова — это чугунный шар, который кто-то забыл прикрутить к телу. Она осторожно приоткрыла один глаз. Потолок. Их потолок. Она дома. Она попыталась пошевелиться и поняла, что спит в джинсах. Джинсы впились в живот, кофта задралась, а волосы... о волосах лучше не думать. Во рту был привкус клубничного дайкири, мяты и чего-то ещё. Пахло чем-то стухшим. Медленно, она повернула голову. На тумбочке стоял стакан воды, две таблетки от похмелья и чашка чая. Она закатила глаза. Эдгар. Его дурацкая, невыносимая, дотошная забота. Где-то рядом тазик. Уже с наполнением. Можно было бы растрогаться, если бы не было так стыдно. И если бы голова не раскалывалась. Она выпила таблетки, запила водой, сделала глоток холодного чая. Из кухни доносились звуки — звон посуды, шум воды. Он был там. Она вздохнула, спустила ноги с кровати, посидела немного, собираясь с духом. Потом почувствовала что-то в кармане джинсов. Она достала смявщееся нечто в виде стухшего кусочка лимона. Её опять затошнило и они кинула его в стену. После, слиняла оттуда. В кухне Эдгар готовил какой-то там завтрак. Когда она вошла, он не обернулся — только плечи чуть напряглись. Она села за стол и впервые за утро посмотрела на него при свете дня. Он выглядел ужасно. Под глазами залегли тёмные круги. Даже щетина проявилась. Футболка мятая, волосы всклокочены. И синяки — свежие, вчерашние, на скуле и на предплечье. Он был похож на человека, который провёл ночь в окопах. — Ты вообще спал? — спросила она хрипло. — Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Совсем? — Совсем. Она замолчала. Он закончил приготовление, наконец повернулся и посмотрел на неё. В его взгляде не было злости. Была усталость — глубокая, застарелая, смешанная с чем-то ещё. — Я видел сториз, — сказал он. — Какие сториз? — Уже не просто сториз. Разлетелись на посты. Из бара. Кто-то выложил. Ты танцуешь. На тебе висит какой-то парень. Эмз орёт в микрофон. Вас оттаскивают... Вы сидите на полу и играете с лимоном. Колетт закрыла глаза. Так вот откуда лимон. Чёрт. — Putain... — Ещё какой Putain. — он сторого посмотрел на неё. — Я просто хочу понять — двадцать шесть коктейлей, Колетт? Серьёзно? Ты вообще понимаешь, сколько это? — Это ещё за Эмз, — пробормотала она. — Я думал меня взломали, когда уведомление увидел. — Извини. Я была пьяна. Это была дурацкая идея. — Ладно. — он скрестил руки на груди. — Но ты что, пила водку? Я посмотрел чек. Колетт прыснула от смеха. Потом увидела его взгляд и стала снова серьезной. — Нет, мы просто хотели посмотреть на неё. — она по деловому посмотрела на него. — Назови это «я была в отчаянии». Назови это «я поругалась с человеком, которого люблю, и не знала, что делать». Назови это «я пыталась заглушить мысли». — Мммм, — протянул он, и в этом звуке не было ни сочувствия, ни тепла. Только усталое, холодное разочарование. Она посмотрела на тарелку. Взяла вилку и начала есть. медленно, без аппетита. — Те сториз, — сказала она после долгой паузы, — это плохо? — Не знаю. Уже в наш чат переслали. Люди обсуждают. Ничего криминального, но… ты же знаешь, как это бывает. «Колетт BS напилась в баре». «Колетт танцевала с каким-то мужиком». Завтра придумают, что ты устроила оргию. Колетт округлила глаза. — Я не устраивала оргию! — она опешила. — Я танцевала. Одна. Ну, с Эмзи. А тот парень — он просто меня подхватил, когда я чуть не упала. Я даже не помню его имени! — Я знаю, — он потёр переносицу. — Я верю тебе. Но репутация — это не то, что ты делаешь. Это то, что люди думают. А люди думают всякое. — Мне плевать, что они думают. — А мне нет! — он повысил голос, и она вздрогнула. — О, а твоя репутация теперь прям блистает! — она отодвинула тарелку и встала. — Ты избиваешь кого хочешь, хотя я прошу тебя об обратном, тратишь большие деньги на штрафы, а теперь ты смеешь меня упрекать за то, что я напилась и потанцевала? Значит, теперь ТЫ будешь читать мне лекции о репутации? — Я упрекаю тебя за то, что ты выставила себя... — он оборвал себя. — Кем? — она шагнула к нему. — Договаривай. — Девушкой лёгкого поведения. — сказал он, глядя прямо ей в глаза. На секунду в кухне повисла звенящая тишина. Колетт смотрела на него, и в её огромных, всё ещё воспалённых после вчерашних слёз глазах мелькнуло что-то тёмное. — Ты конченый, — сказала она тихо, но каждое слово упало как удар. — Ты просто конченый. Ты думаешь только о себе, о своей дурацкой репутации, о том, как всё выглядит. А то, что я думаю, тебе плевать. — Да пошла ты. Он ушел в спальню. Когда он вышел, уже был одет. — Мне надо купить костюм. — Casse-toi. Он ушёл. Дверь хлопнула — не так сильно, как могла бы, но достаточно, чтобы она вздрогнула. В прихожей что-то упало с вешалки, но никто не пошёл поднимать. Колетт осталась стоять посреди кухни, сжимая вилку в руке. Ей хотелось плакать, но она подавила слезы.