Where You Go, I Go

Горло Шарля горит, когда его в очередной раз сильно тошнит. Ему уже давно нечем рвать, даже желчью. Тем не менее, его желудок никак не успокаивается, сколько бы воды ему ни давали и сколько бы таблеток от тошноты ни засовывали под язык. Ему кажется, что это вполне естественно — чувствовать себя настолько плохо, но все вокруг него, похоже, теряют терпение. — Ты согласился на это, — напомнил ему Фред десять минут назад, когда зашел в гостиничный номер Шарля, чтобы узнать, почему они так долго. Шарль, бледой и дрожащий, смотрел на своего руководителя команды, не в силах ничего сказать. Конечно, он согласился на это. Это был либо этот вариант, либо уход из Феррари и автоспорта навсегда. Если смотреть на это хладнокровно, логично, то, очевидно, это был единственный выбор. Вот только теперь аукцион уже настал, и он только сейчас начинает осознавать, что это может значить. Если Пьер потерпит неудачу... Он не подведет, пытается успокоить себя Шарль. Все будет хорошо. Феррари получит свои деньги, Шарль получит альфу, которого он знает, чтобы тот заявил на него права, и он все еще выиграет Чемпионат в этом году. Других вариантов нет. Победа в торгах альфы, которого он не знает, — это не вариант. Быть вынужденным связать себя с альфой, которого он не знает, — это не вариант. Быть вынужденным своим новым альфой покинуть Ф1 — это не вариант. Ничего из этого не произойдет. Он бы предпочёл, чтобы ему не приходилось связывать себя и с Пьером тоже, но, по крайней мере, так его будет контролировать тот, кого он знает и кому доверяет. Именно это и произойдет. Шарль убедился в этом. То, как Пьер смотрел на него с ужасом, когда Шарль рассказал ему, на что согласился, не имеет значения. Тот факт, что он не смог даже вынести мысли о том, чтобы рассказать своей маме, не имеет значения. То, что Феррари подобрали комплект красного, струящегося нижнего белья, не имеет значения. То, что его тут же вырвало, как только он увидел себя в этом унизительном наряде, не имеет значения. Всё, что имеет значение, — это то, что он сможет продолжать гонять. Что он сможет продолжать побеждать. — Мы очень сильно опаздываем, — нервно говорит Джулия у двери, крутя в руке телефон. Шарлю интересно, что она думает обо всем этом. Она выглядит сочувствующей, но это в основном произошло после того, как его вырвало. До сегодняшнего дня она, казалось, не особо думала об этом, так или иначе. Его, на самом деле, не удивляет, что знакомые ему беты не проявляют особого интереса к его судьбе. Права омег это не то, о чем им нужно беспокоиться как бетам, говорили ему бесчисленное количество раз в жизни. И всё же, его коллеги в Феррари — это люди, которых он знает годами, и до двух недель назад они считали его бетой. Он думал, что они видят в нем человека, что они продолжат видеть в нем человека, несмотря на то, что он оказался омегой. Очевидно, нет. — Я… — голос Шарля хриплый и слабый. Он не заканчивает фразу. Нет ни единой вещи, которую он мог бы придумать чтобы сказать. — Ты согласился на это, — напоминает ему Джулия. Она даже смотрит на него сверху вниз с тем же нетерпеливым выражением лица, с каким на него смотрел Фред. — Слушай, если ты не собираешься делать этого, скажи мне сейчас. Еще не поздно просто подписать документы о расторжении контракта. Шарля едва снова не вырвало. Это несправедливо. Это несправедливо. Еще две недели назад никто даже не знал, что он омега, а он гоняет в Ф1 уже шесть лет! Если тогда им было плевать, почему это должно волновать их сейчас, когда они все узнали? Почему это должно волновать хоть кого-то из них? То, что у ФИА есть какое-то старое правило о том, что омеги не могут гонять без метки альфы, бессмысленно, и Шарль считает его устаревшим. Судя по тому, как ведут себя ФИА и интернет с тех пор, как он случайно раскрыл свой статус две недели назад, они с этим не согласны. Видимо, он осквернил святость гонок или что-то в этом роде, солгав о своей сущности и, как следствие, будучи не отмеченным омегой во время гонок. На самом деле, это и есть основная причина, почему он изначально солгал. Пьер там, внизу, снова напоминает он себе. Он справится с этим. Он сделает это. Он не подпишет документы о расторжении контракта, как бы сильно все этого ни хотели. Дрожащими руками он отталкивается от пола ванной комнаты. Красная струящаяся майка, которую его заставили надеть, задевает край унитаза — Россо Корса во всей своей красе. Шарль не уверен, сможет ли он когда-нибудь снова смотреть на этот цвет так же, как прежде. — Хорошо, — говорит Джулия, затем снова поворачивается к своему телефону и начинает печатать. — Я скажу Фреду, что мы будем через десять минут. Десять минут. Десять минут до того, как его продадут тому, кто предложит самую высокую цену. Его желудок снова скручивает, но он делает глубокий вдох, чтобы попытаться успокоиться. Ему нужно взять себя в руки прямо сейчас, да и выблевывать ему все равно уже больше нечего. — Пошли, тебе нужно еще кое-что, — говорит Джулия, все еще глядя в свой телефон. Она поворачивается к нему спиной, ведя его обратно к кровати. Ему требуется несколько секунд, чтобы пойти за ней, колени подкашиваются при каждом шаге. Красные туфли на высоком каблуке, которые для него подобрали, аккуратно стоят на полу рядом с кроссовками, в которых он пришел сюда сегодня утром. Разница между ними вызывает тошноту — сам он никогда бы не выбрал обувь на каблуках. Он всего лишь омега, чей статус только что раскрылся, а не совершенно другой, блять, человек. Намордник все еще лежит на кровати. — Мне… мне обязательно это надевать? — тихо спрашивает Шарль, не в силах встретиться взглядом ни с кем в комнате. — Хм? О, да, это для того, чтобы завлечь участников торгов. Многие альфы, принявшие приглашение, довольно традиционных взглядов, а нам нужно получить как можно более высокую цену, чтобы возместить убытки. Шарль бежит обратно в ванную, и его снова вырвало. К тому времени, как Шарль спускается вниз, за кулисы зрительного зала, он дрожит как осиновый лист. Каблуки остались в гостиничном номере, потому что он надел их и тут же упал, не сумев в них сделать и шага. Джулия поцокала языком, но решила оставить его босиком, учитывая нехватку времени. Отстоять свое право не надевать намордник он не смог. От него нервы разыгрались еще сильнее, и началась ужасная головная боль. Он сдавливает щеки, слишком сильно давит прямо на сустав челюсти, но каждый раз, когда он поднимает руку, чтобы подергать его в попытке ослабить, кто-то шлепает его по руке. В таком положении он даже не может никому сказать, что ему больно. Даже отсюда Шарль слышит глухой гул толпы. Там… больше людей, чем он ожидал. Там больше альф, чем он ожидал. Они были единственными, кого пригласили принять участие в торгах, но Шарль и не подозревал, что с Ф1 связано так много альф. Будут приглашены только те люди, которые понимают твою значимость, — сказал ему Фред, когда Шарлю впервые сообщили об идее аукциона. — Они уже должны быть связаны с Ф1. Таким образом мы сможем быть уверены, что ты получишь надлежащую оценку. Джулия останавливается перед стеклянным боксом, дверь которого уже открыта. — Это для тебя, — говорит она, кивая подбородком в его сторону. Шарль смотрит на нее широкими, полными ужаса глазами. Никто не говорил ему, что его посадят в клетку. — Это для твоей безопасности, — поясняет она. — Большинство из этих альф никогда в жизни даже не видели омегу. Мы не хотим, чтобы кто-то из них почувствовал твой запах и попытался причинить тебе вред. Причинить ему вред. Они думают, что есть вероятность, что он пострадает. Какого хера они вообще пригласили людей, которые, по их мнению, могут причинить ему вред? — Давай быстрее, — говорит она, и к ней снова возвращается этот нетерпеливый тон. — Мы уже опаздываем, помнишь? — Джулия. Плечи Шарля напрягаются еще сильнее, руки дрожат у бедер. — Здравствуйте, Маттиа, — говорит Джулия, поворачиваясь с приятной улыбкой. Шарль видит, что она раздосадована тем, что ее прервали прямо перед тем, как загнать его в клетку, но она явно заставляет себя быть вежливой с их прежним боссом. — Аукцион вот-вот начнется. У вас возникли трудности с поиском своего места? — Нет, я знаю, где сижу. Я просто хотел повидать нашего дорогого Шарля перед началом. Шарль заставляет себя сделать глубокий вдох через нос, медленно поворачиваясь. Он никогда не любил Маттиа, но он знает, как с ним себя вести. Маттиа одет официально — в сшитый на заказ черный костюм, свежую белую рубашку и с черной бабочкой. Шарль никогда не замечал, чтобы этот человек любил костюмы, ему интересно, неужели на этом хераном мероприятии есть дресс-код. — Я был изрядно удивлен, когда просочились новости о твоем статусе, — признается Маттиа. — Я был твоим боссом четыре года и ни разу ничего не заподозрил. Несмотря на обстоятельства, Шарль чувствует легкое удовлетворение от этого признания. Он шел на крайние меры больше десяти лет, чтобы сохранить свой секрет, а в тот день, когда он узнал, что Маттиа — альфа, он подумал, что ему придется пожертвовать своей мечтой гонять за Феррари, чтобы сберечь эту тайну. А потом его папа умер, и он подумал: К черту все. Я рискну. Приятно осознавать, что риск того стоил, что даже при работе в такой близкой обстановке с альфой все те лекарства, которые он годами насильно запихивал себе в глотку, действительно, по-настоящему работали. — А затем получить приглашение на твой аукцион! — говорит Маттиа, явно в восторге. Шарлю противно от него. — Я не думал, что у Фреда хватит на это духу. Выставить на аукцион право на метку своего дорогого il predestinado, просто чтобы вернуть финансовую поддержку? Был бы скандал, если бы это когда-нибудь выплыло наружу, даже несмотря на то, что твоя ложь изрядно подпортила общественное мнение о тебе. Шарль не знает, что бы он ответил, даже если бы не был в наморднике. Он рад, что ему не нужно утруждать себя попытками придумать ответ. — Хотя, полагаю, эта ложь — как раз та самая причина, по которой Феррари только что потеряли так много спонсоров, — размышляет Маттиа. — Из-за этого ты согласился на это, омега? Потому что чувствуешь ответственность за тот беспорядок, в который втянул Феррари? Шарль сглатывает. Это именно та причина, по которой он пошел на это, но из чужих уст это звучит… абсурдно. Сомнения, которые терзали его весь день, с новой силой выходят на первый план. Маттиа хмыкает, а затем делает шаг к Шарлю. Шарль отстраняется от него, его сомнения быстро сменяются паникой от того, что альфа находится так близко, пока он сам настолько уязвим. Маттиа не останавливается, а лишь наклоняется, пока его губы не оказываются у самого уха Шарля. — Я бы не стал продавать тебя на аукционе, — шепчет Маттиа, его дыхание горячо обжигает щеку Шарля. От него пахнет так же резко, как и всегда, горько и остро, как от переспелого лимона. — Если бы я все еще был твоим руководителем команды, я бы сам поставил тебе метку и нашел деньги другим способом. Шарль вздрагивает, не в силах сдержаться. Мысль о том, что Маттиа может оставить на нем метку, вызывает тошноту. Слава богу, что это не так... — Полагаю, вместо этого мне просто придется попытать счастья и выкупить тебя, — шепчет Маттиа, а затем наконец отстраняется. Боже, нет. Хватит ли у него денег, чтобы купить его? Руководители команд никогда не получают такую большую зарплату, как их гонщики, но, насколько Шарль знает, у Маттиа может быть какое-то семейное богатство, которое он с радостью готов спустить на омегу. — Я бы попросил тебя пожелать мне удачи, но… Он хлопает себя по щеке, показывая на то место, где намордник врезается в кожу Шарля, и громко смеется. Затем он уходит, тихо насвистывая, засунув руки в карманы. Шарль смотрит на Джулию, которая провожает Маттиа взглядом, и задается вопросом, считает ли она этот разговор таким же отвратительным, как и сам Шарль. По большей части она выглядит раздраженной тем, что ее снова задержали. Шарль никогда в жизни не чувствовал себя настолько далеким от бет. Он понятия не имеет, почему так много из них считают, что динамика вторичного пола не имеет к ним никакого отношения. И он ведь знает этих людей — знает, что у них есть хотя бы базовое чувство эмпатии. И все же почему-то, по какой-то причине, теперь, когда открылась его сущность омеги, он стал для них почти никем. Рука ложится ему на спину, разворачивая и подталкивая обратно к клетке. Он дергается в сторону от того, кто это сделал, — какого-то беты, который понятия не имеет, что все это значит для него. Никто из них не понимает, что это значит для него. Джулия тянется к нему, берет рукой за его обнаженный бицепс и сама направляет вперед. От нее он тоже отпрянул. — Ты согласился на это, — снова говорит Джулия, как раз в тот момент, когда закрывается дверь. Соглашался ли? Соглашался ли? Он согласился помочь Феррари найти деньги, которые они потеряли из-за него. Он согласился позволить Феррари продать право на метку не отмеченного альфой омеги. Он даже согласился на аукцион, как бы неохотно он это ни делал. Он не соглашался на то, чтобы каждый квадратный сантиметр его тела подвергли депиляции воском и тщательному осмотру, чтобы сделать тебя похожим на традиционного омегу, как выразился Фред. Он не соглашался на этот наряд, на намордник или на то, чтобы его выставляли напоказ перед альфами. Он уж точно не соглашался на гребаную клетку. Но когда Джулия закрывает дверь и запирает его внутри, он понимает, что отступать уже слишком поздно. И винить в этом ему некого, кроме самого себя. Шарль не узнает четырех мужчин, которые стоят по четырем углам его стеклянной клетки, и, будучи запертым здесь, он не может даже почувствовать их запах. Если подумать, он вообще не чувствует никаких запахов. Он больше даже не слышит толпу. Вместо этого всё, что он слышит, это свое тяжелое дыхание и звон в ушах, который становится все громче и громче. Когда эти четверо мужчин начинают толкать клетку, Шарль спотыкается. Он едва успевает удержаться, упершись в стекло, колени все еще слабые. Каблуки сделали бы стояние на ногах еще более трудным, и он рад, что они проявили к нему хотя бы эту маленькую милость. Когда клетку выкатывают на большую сцену, Шарль смотрит в сторону толпы, гадая, что ему удастся разглядеть. Свет прожекторов, направленных на сцену, настолько слепящий, что он едва что-то видит, но когда он прищуривается, то может различить очертания зала — группы круглых столов, за которыми сидят альфы, словно они на каком-то званом ужине. Столов меньше пяти, и за каждым сидит примерно по десять альф. Он не видит Пьера. Он понятия не имеет, здесь ли тот вообще. Эта мысль накатывает на него новой волной ужаса. Если Пьера здесь нет... Тем не менее, сквозь стекло он слышит очень глухой ропот толпы. Это почти ничто, просто слабый гул, и он довольно быстро утихает. Шарль и не знал, что унижение может ощущаться подобным образом. Феррари и пресса уже достаточно часто выворачивали его наизнанку, так что он был знаком с уколами стыда, но это даже близко не похоже на то чувство. Оно поглощает целиком, смесь, от которой зудит кожа, а тело кажется совершенно онемевшим, будто все это происходит с кем-то другим. Четверо мужчин не уходят, даже когда клетка перестает катиться. Перед ним и сбоку стоят операторы, и когда Шарль оглядывается назад, он видит огромный экран — его бледное лицо в высоком разрешении у всех на виду. Он выглядит ужасно: лицо серое, капли пота у линии роста волос. Но его волосы уложены безупречно, глаза подведены темным кайалом, а щетину сегодня утром удалили воском, чтобы лицо было гладким. Ему сказали, что это нужно для того, чтобы он соответствовал образу нежного омеги, но у него возникло ужасное, гнетущее предчувствие, что на самом деле это было сделано для того, чтобы он выглядел еще моложе своих двадцати шести лет. Шарль не может смотреть на себя. Если он посмотрит, его может снова вырвать. Внутри клетки внезапно затрещал звук, заставив Шарля вздрогнуть и поднять глаза туда, откуда он доносился. В верхнюю часть бокса был встроен динамик, и оттуда раздался голос Фреда. — Успокойтесь, успокойтесь, — говорит Фред, и Шарль со вздрагиванием понимает, что тот обращается к толпе. Он сможет слышать, как его продают на аукционе. Его дыхание становится более тяжелым, вырываясь из носа, пока он закусывает резиновую вставку, прикрепленную к наморднику. — Спасибо всем вам за то, что пришли в такие короткие сроки, — продолжает Фред, как только толпа утихает. — Поскольку следующая гонка уже через неделю, было крайне важно, чтобы Шарль получил метку как можно скорее. По залу проносится взволнованный гул. Шарль не может разобрать слов, не говоря уже о конкретных голосах, но он все еще слышит смутное оживление толпы. — Итак, вы все знаете, за что боретесь: за омегу Шарля Леклера и право связать себя с ним союзом и оставить на нем метку. Однако перед началом торгов я должен четко разъяснить правила этого аукциона. Во-первых, этот аукцион был созван потому, что до Феррари и ФИА дошли новости о том, что Шарль является омегой, а не бетой, за которого он себя выдавал. Если вы не в курсе, ФИА не разрешает омегам без метки гонять в любой категории автоспорта. Для Феррари, как для текущего лидера Чемпионата, жизненно важно, чтобы Шарлю позволили продолжить гонки. Это означает, что первое правило контракта заключается в том, что Шарль должен получить метку в течение недели во избежание дисквалификации. Шарль знал это. Конечно, он это знал. Именно поэтому он, блять, и делает это. И все же… Он никогда не хотел связывать себя союзом с альфой. Никогда. Он принял это решение еще в юности, почти сразу после того, как проявилась как омега, и он столкнулся с фактом: если он примет чужую метку, то потеряет право владеть собственностью, иметь личные деньги. Его альфа будет контролировать абсолютно всё, включая его собственное тело, и Шарль решил, что лучше вообще никогда ни с кем не свяжет жизнь, чем разделит ее с альфой. Слышать это сейчас, слышать, что в течение недели на нем оставят метку — то самое, что он клялся никогда не допускать… Боже. О чем он только думал? Может, ему не следовало — может, это плохая идея. Может, ему стоит просто бросить автоспорт. Он еще молод, он мог бы пойти в университет и получить диплом архитектора. Это в любом случае был его запасной план, так что… — Во-вторых, и по той же причине, Шарль всегда должен быть доступен для участия в гонках, — продолжает Фред. — Его нельзя удерживать в вашей резиденции, если по графику он должен находиться либо на трассе, либо в Маранелло. Однако до тех пор, пока он физически доступен и находится в подходящей форме для работы и гонок, вы можете содержать его в том виде, в каком пожелаете. Как его альфа, вы будете распоряжаться его свободой по своему усмотрению. Шарль резко поворачивает голову в сторону Фреда. Они никогда это не обсуждали. Свободен участвовать в гонках, конечно — в этом же весь смысл — но его остальные свободы? Я человек, хочет закричать он. Вы не можете заставить меня что-то делать. Вот только они могут. Этот человек станет его альфой, и он сможет заставить его делать все, что угодно. — Третье и последнее правило, — начинает Фред, на этот раз чуть более неохотно. Сердце Шарля колотится в груди. Они обсуждали гораздо больше трех правил — в контракте должно было быть бесконечное количество оговорок касательно насилия, его безопасности и того, чтобы он продолжал принимать подавители течки. — Я слышал ваши вопросы о том, можно ли заводить от него потомство, пока он еще участвует в гонках. Ему нельзя, чтобы его вырвало. Его челюсть зажата намордником, во рту резиновая вставка, если его вырвет, ему придется сглатывать все обратно. Только эта мысль заставляет его дышать через нос, пытаясь успокоиться. — Поскольку он будет вашим омегой, это будет ваше решение — хотите ли вы и когда именно вы решите завести от него детей. Шарль вдруг чувствует, что вот-вот упадет в обморок. В глазах темнеет, в ушах шумит кровь, и ему приходится наклониться вперед в попытке прижаться лицом к стеклу, чтобы охладиться. Намордник мешает коже соприкоснуться со стеклом, его влажная от пота рука скользит по гладкой панели, и внезапно он падает — перед глазами все белеет, а колени подкашиваются. Он не особо помнит само падение, но следующее, что он осознает, — толпа шумит еще громче, его колени, голова и спина ноют от удара, который он, должно быть, получил при падении, а его бицепс сжимает чья-то рука. — Давай, вставай, — хрипит глубокий голос. Шарль моргает, едва сдерживая тихий скулеж, рвущийся наружу сквозь резиновую вставку. Этот мужчина — один из тех четверых, что выкатывали его сюда, и теперь Шарль понимает, что это бета. Однако куда страшнее другое: теперь его нос забит удушающим, горьким запахом целого зала возбужденных альф. Он отползает назад, пытаясь прикрыть нос, но ему мешает толстая верхняя планка намордника. — Вставай, — снова говорит мужчина. Шарль справляется с этим с большим трудом, его рука снова скользит по стеклу, но он поджимает под себя ноги и встает за счет силы бедер. Бета, к счастью, закрывает дверь, но дело уже сделано — вся клетка насквозь пропахла феромонами альф, и от этого запаха у него режет глаза. — Джентльмены, пожалуйста, успокойтесь, — нервно произносит Фред. Наступает долгая пауза, во время которой Шарль слышит, как толпа медленно затихает. Он просто хочет, чтобы все это поскорее закончилось, он хочет снять этот наряд, хочет вернуться домой и оказаться в безопасности рядом с Пьером. — Поскольку цель союза — участие Шарля в гонках, появление потомства должно быть рассчитано так, чтобы минимизировать влияние на активный сезон, и желательно не происходить два года подряд. Безусловно, мы бы предпочли, чтобы от него не заводили детей в ближайшие пять лет, но, как его альфа, в конечном счете это ваше решение, и мы определенно готовы к переговорам. Кроме того, вы не обязаны держать его на подавителях, но его течки не должны влиять на сезон и обязаны быть строго просчитаны по времени. До сегодняшнего дня его держали на подавителях, и только вам решать, продолжит ли он принимать эти лекарства, учитывая, что следующая неделя гоночная. Головокружение накатывает с новой силой. Этого абсолютно точно не было в соглашении. Он должен был иметь возможность продолжать прием подавителей, и за ним должно было оставаться полное право контролировать любые средства контрацепции, которые он решит принимать перед своими запланированными течками. Зачем они это делают? Почему они изменили условия соглашения? Конечно, Пьер победит, так что это не будет иметь значения, но теперь Шарлю придется прожить остаток жизни с осознанием того, что Феррари были готовы изменить условия контракта у него за спиной. Ему придется провести остаток своей карьеры, работая с этими людьми и зная, что они были готовы допустить, чтобы его принудили к нежелательной беременности. — Я передаю слово аукционисту для продолжения сегодняшнего мероприятия, — говорит Фред. — Но прежде чем я это сделаю, напомню: если цена за омегу не достигнет резервной стоимости, аукцион будет признан несостоявшимся и откроется для более широкого круга покупателей. Если же цена достигнет резерва, контракт будет подписан, и Шарля передадут вам уже сегодня вечером. Шарль понимает, что снова дрожит. Его бедра ослабли от этой дрожи, зубы стучат по резиновой вставке намордника. Сквозь динамик снова доносятся слабые насмешливые выкрики из толпы. Шарль жалеет, что вообще все это слышит, в этом нет никакого смысла, ведь он все равно не сможет понять по звукам, победил ли Пьер, зато этот гул делает его тревогу и страх совершенно невыносимыми. Он смотрит, как Фред уходит со сцены, даже не удостоив Шарля мимолетным взглядом. Неужели ему вообще плевать? Неужели он ни капли не переживает о том, где в итоге окажется Шарль? Он знает Фреда уже шесть лет, с тех пор как был новичком в Формуле-1 в Заубере. Он думал, что они ближе, он думал, что Фред дорожит им сильнее. У трибуны Фреда сменяет мужчина, которого Шарль не узнает: на нем безупречный темный костюм, волосы зализаны назад, и его, кажется, нисколько не волнует, что именно он продает. Его голос разносится из динамика, снова перечисляя правила торгов на аукционе: цена должна достичь резерва, покупатель обязан иметь средства в наличии немедленно, сделка является окончательной, Шарль будет передан тому, кто предложит самую высокую цену, уже сегодня вечером. — Мы начнем торги с пятидесяти миллионов евро. Ноги Шарля снова подкашиваются, на этот раз ему в самый последний момент удается удержаться, чтобы не упасть. Пятьдесят миллионов евро. Это — это ведь почти все деньги, которые он отдал Пьеру, чтобы тот выиграл торги. Он продал свою квартиру — зная, что она в любом случае перейдет в собственность его будущего альфы, — перевел Пьеру все наличные, какие у него были, продал почти все свое имущество. Вместе с Пьером они смогли наскрести шестьдесят пять миллионов. Поначалу Шарль думал, что эта цена абсурдна, ведь с какой стати хоть один альфа станет платить столько денег всего лишь за омегу? Но когда он размышлял об этом дольше, то понимал: Феррари захотят выжать максимум после того, как потеряли стольких спонсоров. Он также знал, что найдутся альфы со слишком большими карманами и слишком сильным желанием заполучить омегу — его сущность редкая, и он в курсе, что большинство альф в мире за всю жизнь даже не встретят омегу, не говоря уже о возможности оставить на нем метку. Но альфы тоже редкость, а альфы, которые уже как-то связаны с Формулой-1, — еще большая редкость. Боже, он надеется, что шестидесяти пяти миллионов хватит. И еще сильнее он надеется, что эта сумма покроет резервную цену, которую установили Феррари. Ну не может же быть. Ну не может жизнь одного-единственного человека стоить больше даже шестидесяти пяти миллионов евро. — И на данный момент ставка составляет пятьдесят три целых и пять десятых миллиона от участника под номером пятьдесят шесть в конце зала — давайте поднимем до пятидесяти четырех, пятьдесят четыре, кто ставит пятьдесят четыре? Его трясет так сильно, что ему приходится сесть. У него просто нет выбора, иначе он снова рухнет, а вынести еще раз такое унижение он просто не сможет. Он бы хотел быть сильнее этого. Он должен быть сильнее этого. Как ему постоянно напоминают, он сам согласился на это. В лучшем мире он бы никогда не узнал, что готов продать себя ради того, чтобы продолжать гонять и вернуть Феррари потерянные спонсорские деньги. Это то, что он хотел бы никогда в себе не открывать. Но он это открыл, теперь он знает это, и все же умудряется спотыкаться на последнем препятствии. Столкнувшись с реальностью того, что его вот-вот могут продать альфе, который не является Пьером, Шарль задается вопросом, почему он вообще решил, что справится с этим. Стекло под его голой задницей холодное — стринги, которые его заставили надеть, ни капли не прикрывали кожу. К тому же из-за того, что он сел, эта дурацкая вещь дискомфортно врезалась в член и натянулась — еще одно унижение, которое он едва мог вынести. Он никогда в жизни не носил стринги, и надеется, что после этого дня больше никогда их не наденет. От стыда из-за того, что его принудили к этому, кровь приливала к лицу. Один из мужчин стучит по стеклу, но Шарль не может встать. Он пытается хотя бы держать голову поднятой, чтобы альфы все еще могли его видеть, и надеется, что этого будет достаточно. Мужчина свирепо смотрит на него сквозь стекло, но дверь больше не открывает. — Пятьдесят семь миллионов евро, можем ли мы округлить до шестидесяти? Ровно шестьдесят? Пятьдесят девять миллионов от участника под номером двадцать девять в первом ряду, давайте поднимем до шестидесяти, джентльмены. Веки Шарля подрагивают. Шестьдесят миллионов… это вся его жизнь. Это почти все имущество, которым он когда-либо владел, и все деньги, что лежали на его многочисленных счетах. Он бы взял кредит, если бы ему было позволено это по закону. И он никогда на самом деле не думал о том, что этого может не хватить. Собственно, именно поэтому он вообще и согласился на аукцион — он был уверен, что Пьер сделает победную ставку. Сидя здесь в нижнем белье цвета Россо Корса, пока в его клетке отдаются неразличимые крики альф, а непрерывно растущая цена звучит как бесконечный фон, он вынужден столкнуться с реальностью: Пьер, скорее всего, не победит. Кто-то другой сможет предложить больше Пьера, и Шарля заставят связать жизнь с альфой, которого он даже не знает и который посчитал покупку человека на аукционе чем-то морально приемлемым. Каким-то образом до этого момента он еще не плакал. Но теперь он не может сдержаться: слезы катятся по щекам, обжигая кожу. Это самое унизительное, что когда-либо с ним происходило, и все это, вероятно, транслируется на огромном экране на потеху каждому сидящему здесь альфе. — Шестьдесят два, шестьдесят два, этот омега — прекрасный экземпляр в самом расцвете сил, готовый и способный принести потомство. Это определенно стоит шестидесяти пяти миллионов, почтенные джентльмены. Он не может это слушать. Он не хочет это слушать. Он находится на грани панической атаки, и все, чего он хочет это увидеть Пьера, увидеть маму, хочет, чтобы ему сказали, что все будет хорошо и что это нормально, все нормально. А еще лучше — он хочет, чтобы Феррари и ФИА никогда не узнали, что он омега. Он хочет вернуться на две недели назад и уйти с трассы пораньше, чтобы точно успеть в свой отельный номер до того, как он окончательно потеряет рассудок от отчаяния. Он хочет, чтобы всего этого просто никогда не было. — Семьдесят миллионов евро — цена уже ближе к истине, но это лишь малая часть того, чего действительно стоит этот молодой омега. Один его талант заслуживает этих денег, но его сущность делает его практически бесценным. Тем не менее, сегодня вечером мы найдем эту цену, джентльмены, так что давайте поднимем ставку до семидесяти пяти. Если он закроет глаза, то сможет притвориться, будто все это — просто страшный сон. Он едва дышит, слезы катятся по щекам, задница мерзнет, а отвратительная вонь возбужденных альф все еще настолько сильна, что воздух кажется липким и густым. Но если он сосредоточится, по-настоящему сосредоточится, то сможет почти поверить, что он дома. Квартира его детства, где он всегда чувствовал себя в такой безопасности и тепле, находится всего в двадцати минутах езды отсюда. Он представляет, как лежит в своей постели, а мама сидит рядом, убирает волосы с его лица и тихо напевает, пока он засыпает. В суровую реальность его возвращает резкий стук судейского молотка о трибуну. О Боже. Это… Это всё. Кто-то его купил. Толпа одновременно ликует и свистит, а Шарль снова отчаянно пытается разглядеть хоть что-то в зале. Он хочет знать, кто победил, — в нем все еще теплится надежда, что Пьер как-то смог это провернуть. Может быть, он смог взять кредит или одолжить денег у других гонщиков. Некоторые из них были искренне возмущены тем, что его заставляют связать себя союзом ради возможности и дальше гонять, и всё из-за какого-то давно забытого правила ФИА — но большинство из них беты. Помимо Пьера, в пелотоне есть всего один альфа, и теперь Шарль знает, что бетам нет до него дела, что бы они там ни говорили. Если кто-то из них и одолжил Пьеру деньги, то лишь из сочувствия к самому Пьеру, а не ради спасения Шарля. И все же деньги есть деньги, и если с минуты на минуту его передадут Пьеру, то ему плевать, откуда они взялись. Все, что его волнует, это оказаться в безопасности. Стеклянная клетка внезапно трогается с места и уезжает со сцены. Шарль резко вскакивает, пытаясь разглядеть хоть что-то, пытаясь поймать хоть какой-то намек на свою судьбу. Он прижимается лицом к стеклу насколько позволяет намордник, силясь защитить глаза от яркого света и всмотреться в зал. Единственное, что ему удается разглядеть, — это огромное количество альф, которые делали на него ставки. Их там, должно быть, под пятьдесят человек. Если честно, он даже не представляет, где они вообще нашли столько людей. Обзор перекрывается, когда клетку вкатывают за кулисы. Ему приходится несколько раз моргнуть, чтобы глаза привыкли к полумраку после слепящих прожекторов, но когда зрение возвращается, он жалеет о том, что снова может видеть. Вокруг вовсю празднуют сотрудники Феррари, и первое, что он встречает, — это сияющее лицо Джулии. — Сто миллионов евро! — радостно объявляет она, как только замок на двери щелкает. Шарль потрясенно смотрит на нее. — Это больше, чем мы потеряли на спонсорских контрактах из-за всей этой истории. Боже, Шарль, ты просто супер! Он не чувствует ни малейшего облегчения. — Фред скоро придет сюда с победителем. Им просто нужно скорректировать контракт, чтобы твой новый альфа не мог заставить тебя выдать командные секреты, учитывая, что он из пелотона. Я отведу тебя обратно в твой отельный номер, Фред и победитель встретят тебя там. Его альфа из пелотона. Его альфа из пелотона. Он едва не падает от восторга, с трудом сдерживая широченную улыбку, которая расплывается на его лице вопреки наморднику. Пьер сделал это. Он, блять, сделал это! Шарль понятия не имеет, где тот достал сто миллионов, но ему плевать. Он проведет остаток жизни, выплачивая этот долг Пьеру, потому что его лучший друг спас его. Облегчение, которое до этого никак не приходило, теперь мощной волной проносится по его телу, заставляя слезы течь еще сильнее. Эти слезы, по крайней мере, от счастья. Ему не о чем беспокоиться. Ему следовало сильнее верить в Пьера, следовало знать, что альфа не подведет его. Тот защищал Шарля с самого первого дня их знакомства, конечно же, это не прекратится и сейчас. У Шарля едва ли не появляется легкая прыть в шаге, когда на него накидывают халат и ведут обратно наверх, в номер, где он был взаперти весь день. Ему даже плевать, что его возвращают туда, ведь Пьер заберет его к себе в квартиру, как только они останутся наедине. Они не смогут вернуться к Шарлю, очевидно, ведь он продал свое жилье ради этих денег, но сейчас это волновало его меньше всего. Важно лишь то, что он в безопасности, Пьер — его альфа, и он сможет продолжать участвовать в гонках. Переменившееся настроение Шарля оказывается заразительным, и Джулия тараторит без умолку, пока они приближаются к коридору. Она рассуждает о том, как они преподнесут новость о его союзе широкой публике: — Люди будут раздавлены тем, что ты больше не свободен, но, думаю, я смогу состряпать красивую историю. Однако Шарль едва ее слушает. По ту сторону этой двери — безопасность. По ту сторону Пьер, его лучший друг, его альфа. Дверь распахивается под рукой Джулии, и Шарль практически влетает внутрь, готовый с ходу броситься к своему другу и крепко его обнять. Вот только Пьер его не ждет. Пьера нигде не видно. Вместо него в номере только Фред, сжимающий в руке контракт. Шарль немного замедляет шаг, в замешательстве оглядываясь по сторонам. В комнате чувствуется едва уловимый запах альфы — он смутно знаком, но совсем не похож на запах Пьера. — Он просто отошел в ванную, — говорит Фред с широченной улыбкой на лице. — Но контракт мы уже подписали! Он машет бумагами, явно светясь от восторга. Шарлю хочется вырвать их у него из рук и увидеть подпись. Ему нужно, просто жизненно необходимо подтверждение, что он в безопасности. Стоять и ждать, пока его новый альфа вернется из ванной, — к такому испытанию он был не готов, и теперь его взгляд намертво прикован к закрытой двери смежного санузла. — Мы, конечно, скорректировали условия так, чтобы он не мог принудить тебя выдать секреты Феррари, — пренебрежительно бросает Фред. — Это одна из многих слабостей твоей биологии, что ты так восприимчив к приказам своего альфы. Но он согласился не спрашивать об этом, так что мы всё подписали. Шарля сейчас едва ли волнует этот выпад в сторону его биологии — у него есть заботы посерьезнее. — Разве ты не должен был быть в обуви? — внезапно спрашивает Фред, но Шарль его почти не слышит. Дверь ванной наконец со скрипом приоткрывается. Вот оно. Это момент, когда он узнает, что всё в порядке, что его план сработал, что ничего не изменится, и ему удалось раздобыть для Феррари деньги, обрести пару и закончить сезон с чемпионским кубком в руках. Но когда из двери показывается его новый альфа, реальность с грохотом рушится. Ужас и паника скручивают желудок Шарля, в горле застревает крик, который не может прорваться сквозь намордник. Шарль дикими глазами оглядывает комнату, надеясь, что это какая-то злая шутка. Это не… почему здесь не… Резкий запах альфы бьет ему в нос — знакомый аромат грозы заполняет всё его сознание, пока этот человек приближается к ним, а его ледяные голубые глаза с абсолютно бесстрастным выражением лица остаются прикованными к Шарлю. — Иди же, — говорит Фред, опустив ладони на плечи Шарля. — Подойди к нему. Уверен, твоему новому альфе не терпится осмотреть свой приз. Фред подталкивает его вперед, и Шарль спотыкается, зацепившись за собственный палец ноги. Он бы растянулся во весь рост, если бы его не перехватили — сильные руки уверенно легли на его талию. Мечтая оказаться как можно дальше от этого альфы, Шарль пытается вырваться из хватки, но чужие руки держат крепко и лишь притягивают его ближе, пока Шарль не оказывается прижат к нему всем телом. Землистый аромат свежего дождя становится еще сильнее, и Шарль тут же задерживает дыхание, пытаясь не дать запаху ударить прямо в голову. Раньше он обожал этот запах и всегда ненавидел тот факт, что аромат грозы был испорчен для него из-за одного глупого альфы. Ему, в общем-то, следовало догадаться, что именно этим аукцион и закончится. Макс Ферстаппен всегда всё портит.