Where You Go, I Go

Шарль понимает, что течка закончилась, как только просыпается в своем Дрейма Вер-ольд. В самый разгар течки он никогда не посещает мир снов — он просто не спит достаточно глубоко или долго. Теперь же, как ему кажется, дня через три после ее начала, он открывает глаза и видит белый потолок своей детской спальни. Все его тело ломит, и последствия течки переносятся и сюда. Так происходит всегда, когда он получает повреждения в реальности. Это работает и в обратную сторону: он знает это, потому что однажды пошел гулять в лес, споткнулся и сильно порезал руку. Когда он проснулся, ладонь пульсировала от боли, а простыни были залиты кровью. Самое большое отличие в том, что здесь боль ощущается иначе. Она более приглушенная, тупая, скорее досадное неудобство, чем то, что может лишить сил. Он знает о ее существовании, но она его не останавливает. И уж точно этого недостаточно, чтобы хоть немного помешать ему пройти по коридору и спуститься к своему роялю. На улице идет ровный, затяжной дождь, какой бывает только тогда, когда Шарль в особенно скверном расположении духа. Но в углу комнаты горит камин — деталь, которая появляется здесь лишь при плохой погоде за окном, так что в помещении по-прежнему тепло и уютно. Не прошло и недели с тех пор, как Шарль переехал к Максу, а он уже отчаянно скучает по своему роялю. Ему случалось уезжать от него и на дольше, когда он отправлялся на гонки, но понимание того, что он больше не сможет к нему вернуться, что тот потерян навсегда, делало тоску куда более острой. Первые ноты, которые он берет, звучат неуверенно, пока он разминает пальцы, но вскоре он полностью погружается в игру. Музыка наполняет воздух, струясь из-под его пальцев и заполняя комнату, и хотя он пытается играть в быстром темпе и легко, мелодия быстро становится меланхоличной. И это неизбежно при том, как он себя сейчас чувствует. Не то чтобы он сам понимал свои чувства. Всё настолько запуталось: благодарность Максу за помощь перемешалась с отвращением от того, что ему... понравилось? Шарль уже сам не знает, что реально, а что нет. Было ли его желание настоящим? А его потребность? Он точно понимает, что находился в самой настоящей опасности, особенно после того, как две недели назад случилась его первая прорывная течка и врач сказал, что ему еще повезло, что всё не закончилось хуже. Учитывая это и ту боль, которую он испытывал, он осознает, как ему повезло обойтись без необратимых последствий — пускай даже это везение и явилось в обличии Макса Ферстаппена. И Шарль понятия не имеет, как быть за это благодарным. Если бы Макс не заявил на него права, была бы течка вообще настолько тяжелой? Смог бы он справиться с кем-то другим? Шарлю не хочется думать, будто Макс намеренно поставил метку прямо перед течкой, чтобы вынудить их провести ее вместе, но он вполне мог ожидать от Макса подобного, хотя в этом и не было никакой необходимости, учитывая, что у Шарля в любом случае нет выбора. Да и зачем Макс вообще спрашивал, не против ли он, чтобы тот остался во время течки? Он казался таким нерешительным, словно не посмел бы прикоснуться к нему без согласия, даже когда затуманенный течкой разум Шарля умолял об этом. И это не говоря уже о том, каким внимательным он был во время самой течки. Даже когда им полностью завладел гон и он едва мог связать два слова, пока трахал его, он всё равно умудрялся дарить Шарлю чувство... Нет, Шарлю всё это совсем не нравится. Ему не нравится то, как вел себя Макс, и уж тем более не нравится собственное поведение — то, как он умолял, просил и плакал из-за какого-то гребаного гнезда. Хорошо хоть, Макс решил, будто он расстроился из-за его вторжения в гнездо, и не знает правды — что Шарль едва удержался от вопроса, понравилось ли Максу его гнездо. Посчитал ли он его мягким и уютным, и стал ли из-за этого относиться к Шарлю лучше. Он не уверен, что смог бы пережить такой позор. Он и сейчас-то едва справляется со стыдом. — Это твой Дрейма Вер-ольд? Пальцы Шарля соскальзывают с клавиш, и воздух прорезает фальшивый, режущий слух аккорд. Он резко оборачивается на банкетке, цепенея от ужаса при виде Макса: тот стоит посреди гостиной, с него вовсю течет вода, а сам он с любопытством озирается по сторонам. — Ты, — процеживает Шарль. — Что ты здесь делаешь? Но он, конечно же, и сам знает ответ. Макс заявил на него права, а значит, как и ко всем остальным сферам его жизни, Макс получает доступ и сюда. По крайней мере, судя по всему, очнулся он на улице, где до сих пор хлещет ливень. Хоть какая-то маленькая справедливость. — Мой выглядит иначе, — говорит Макс, полностью игнорируя вопрос. Шарль понятия не имеет, как может выглядеть мир грез Макса. И он никогда его не увидит, ведь для этого ему пришлось бы поставить Максу ответную метку. Нет, Шарль обречен на жизнь, в которой он отдает Максу абсолютно всё, не получая ничего взамен. — Это был твой дом? Шарль стискивает зубы и отворачивается обратно к роялю, упрямо отказываясь отвечать. — А что это за сарай на улице? — спрашивает Макс спустя несколько мгновений. — Я пытался зайти, но... — Тебе туда нельзя, — огрызается Шарль, ссутулив плечи. Ему плевать, насколько враждебно это звучит, он скорее умрет, чем подпустит Макса к воспоминаниям, запертым в том сарае. Макс ничего не отвечает, но Шарль слышит подозрительный металлический лязг. Он бросает взгляд через плечо и видит, что Макс уже стоит на кухне и роется в выдвижных ящиках. Шарль резко поднимается, так что банкетка с грохотом отлетает назад. — Это личное, — бросает Шарль, подлетая к Максу и выхватывая вилку у него из руки. Ну ладно, вилка — это не бог весть какая тайна, но он не хочет, чтобы Макс видел в его детской квартире больше, чем необходимо. Макс, скорее всего, рос в каком-нибудь особняке, учитывая карьеру его отца в Формуле-1, и Шарль не собирается давать ему повод сравнивать их детство. С Макса вовсю течет вода, но его это, похоже, совершенно не волнует: он продолжает разглядывать все еще открытый ящик. — А еда здесь есть? — с любопытством спрашивает Макс. — Что? Да, очевидно же, — отвечает Шарль, хотя по выражению лица Макса начинает сомневаться, так ли уж это очевидно. — Ты не мог бы пойти в душ? Ты всё залил водой. — Здесь и вода есть? Он выглядит совершенно в восторге от такой перспективы. Честно говоря, то, насколько он сейчас расслаблен, кажется даже немного странным. — Да что с тобой такое? — обвиняющим тоном спрашивает Шарль. — Ты ведешь себя странно. Макс долго смотрит на него, а затем просто пожимает плечами: — Это из-за гона. Когда он заканчивается, я чувствую себя... легче. Келли тоже говорила, что это странно. Шарль ненавидит иррациональную ревность, которая вспыхивает в нем при упоминании Келли. Ему совершенно нечему завидовать, ведь она, скорее всего, была такой же заложницей Макса, как и сам Шарль, да и нет ее здесь больше. Это следствие их новой связи, как предполагает Шарль, отчего он ненавидит ее еще сильнее. — Иди в душ, — говорит Шарль, скрестив руки на груди. Макс лишь бросает: — Ладно, — разворачивается и направляется по коридору. Шарль провожает его взглядом, замечая, как тот открывает каждую дверь по пути и заглядывает внутрь. — Последняя дверь налево, — сквозь зубы говорит Шарль. — Ладно, — снова отзывается Макс, но продолжает открывать все двери подряд, задерживая взгляд слишком подолгу для обычного легкого любопытства. Шарль прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы снова не сорваться на крик, отворачивается и возвращается к роялю. На этот раз, когда он начинает играть, музыка звучит откровенно сердито, он слишком тяжело бьет пальцами по клавишам, чтобы выходило что-то стоящее. Макса нет так долго, что раздражение Шарля становится всё сильнее и сильнее. Логически он понимает, что Макс пришел в его Дрейма Вер-ольд не по своей воле. Из того, что Шарль читал, следовало, что умение намеренно управлять миром грез требует долгих лет упорных тренировок и практики. Сам Шарль никогда не утруждал себя изучением чего-то большего, чем базовые основы, потому что все его внимание занимали гонки. Он подозревал, что у Макса все обстояло точно так же. И даже если он ошибается и Макс потратил время на изучение собственного Дрейма Вер-ольд, в мире Шарля он проводит свою первую ночь. Идет всего лишь первая неделя с тех пор, как они стали парой. Максу фактически пришлось бы заново учиться всему, что он знает, чтобы получить хоть какой-то контроль над миром Шарля, а на это снова уйдут годы. И теперь, когда Макс заявил на него права, его появление здесь стало почти неизбежным. Шарль знает, что в некоторые ночи Макс все еще может оказываться в своем собственном мире грез, хотя сам Шарль никогда не попадет к Максу, поскольку метка не была взаимной, но куда более вероятно, что он будет попадать именно в Дрейма Вер-ольд своего омеги. Так что нет, как бы сильно Шарль ни ненавидел Макса, он понимает, что тот здесь не нарочно. Но ему все равно не хотелось, чтобы Макс находился рядом с его миром грез, его детским домом или его воспоминаниями. Он не хотел видеть его даже в лесу, пусть и мог лишь надеяться, что там с Максом как-нибудь произойдет какой-нибудь ужасный несчастный случай. Когда Макс наконец возвращается, на нем красуется другой комплект одежды, который он, должно быть, выудил из чьего-то шкафа. Спортивные штаны подвернуты на лодыжках, а белая футболка непристойно обтягивает грудь. Шарль переводит взгляд на книгу, которую Макс держит в руке. Это одна из тех книг, что стояли на полке в спальне Шарля, — подаренная в детстве книга по истории автоспорта, которую он так и не прочитал, потому что она была на английском. К тому времени, как он стал достаточно хорошо понимать английский, чтобы осилить целую книгу, на чтение у него уже особо не оставалось времени. Макс устраивается на диване у камина, кладет книгу на колени и пристально смотрит на Шарля. Шарль едва может поднять на него взгляд — разум подкидывает слишком много размытых воспоминаний о том экстазе, который он испытывал, когда внутри него раздувался узел Макса. — Когда мы проснемся, будет понедельник, — говорит Макс. Шарль сердито утыкается взглядом в клавиши и снова начинает играть, лишь бы не отвечать. Ему, в общем-то, плевать, какой день наступит, когда они проснутся. Для него это не имеет никакого значения, если только речь не идет о гоночном уикенде. В противном случае это просто очередной день, который ему придется провести взаперти с Максом. — Нам нужно поговорить о правилах. Пальцы Шарля снова соскальзывают с клавиш. Точно. Он помнит, как Макс упоминал об этом, когда у него только-только начиналась предтечечная лихорадка, но ему совсем не хочется осквернять свой мир грез подобными разговорами. Макс все еще выглядит очень расслабленным, поэтому Шарль рискует спросить: — Мы можем поговорить о них, когда проснемся? — Ладно, — легко соглашается Макс, после чего берет книгу и перелистывает на первую страницу. — Ты не мог бы продолжить играть? Это та просьба, которую Шарль готов исполнить с превеликим удовольствием. В отличие от своего Дрейма Вер-ольд, в реальности Шарль просыпается от такой дикой боли, что едва может пошевелиться. Макса рядом нет, как и вообще в комнате, и не то чтобы Шарль стал опускаться до унижения и просить его о помощи. Вместо этого он просто глубоко дышит, превозмогая мышечную боль и скованность, пока ему не удается проглотить пару таблеток ибупрофена, лежащих на прикроватной тумбочке. Затем он, пошатываясь, бредет в ванную, чтобы принять горячий душ, выкручивая воду на максимум, пока пар не заполняет всю комнату, а кожа не начинает краснеть. Он весь покрыт засохшей спермой и потом, как своими, так и Макса. Он медленно смывает всё это, выжидая, пока ноющие мышцы прогреются и боль утихнет. Такого ноющего чувства между ног он тоже раньше никогда не испытывал — он никому не позволял трахать себя до этого, слишком боясь выдать свой второй пол. Это не было неприятно, но из-за этого он чувствовал себя... ну, хорошо использованным. Он не знает, как к этому относиться, поэтому решает вообще об этом не думать. К тому времени как он заканчивает с душем, телу становится легче. Или, по крайней мере, больше нет ощущения, будто он только что проехал Гран-при Катара 2023 года три раза за один день. Ну, может, всего один или два раза. И только когда он уже завязывает полотенце на талии, его взгляд падает на свою шею в запотевшем зеркале. Он замирает, сомневаясь, действительно ли хочет это видеть, а затем стирает ладонью пар с зеркала, чтобы разглядеть все получше. Это... это просто чертовски ужасно. Сама метка выглядит хуже всего — красная, припухлая, отчетливо выделяющаяся на шее. Но и остальные укусы ужасны: они уже не кровоточат и даже не покрылись корочкой, а зажили до состояния бледно-розовых кругов, усеивающих всё его плечо вплоть до того самого следа на челюсти. Шарль ненавидит их. Он едва может заставить себя смотреть на них, поэтому отворачивается и быстро принимает блокатор, противозачаточные и супрессанты. Это новые циклы, так что он выдавливает по первой таблетке из каждой пачки, запивает их водой из-под крана и возвращается в спальню. За время его отсутствия с кровати полностью сняли белье, и все остатки того растрепанного гнезда, что он строил, бесследно исчезли. Ему кажется немного глупым расстраиваться из-за этого, ведь он понимает: это не он сам, это просто биология заставляет его грустить. Куда более важная проблема, как он говорит себе, заключается в том, что либо Макс впустил сюда экономку, что маловероятно, учитывая, что его собственные инстинкты вряд ли подпустят кого-то к Шарлю сразу после течки, либо убрал простыни сам. А это значит, что он заходил сюда, пока Шарль был в душе. От этой мысли Шарль чувствует себя слегка оскверненным, что звучит немного безумно после того, как он последние три дня позволял Максу помогать ему с течкой. Но это правда — он может быть благодарен Максу за помощь, и, ладно, секс мог быть нормальным, но он все еще не хочет видеть Макса рядом с собой. Дверь в его спальню оставлена широко открытой, и Шарль чувствует запах готовящейся еды с верхнего этажа. Это напоминает ему, что он толком не ел почти неделю, со дня накануне аукциона, и внезапно эта мысль затмевает всё остальное: он просто невыносимо, дико голоден. У него даже голова кружится от этого чувства, и он не может устоять перед манящим запахом. Он быстро переодевается в свитшот и джинсы, висящие в шкафу, и медленно поднимается наверх, стараясь не слишком явно хромать. Меньше всего ему хочется, чтобы Макс сделал какие-то неправильные, или, наоборот правильные выводы. Честно говоря, он даже не уверен, разрешено ли ему вообще подниматься сюда. Может, Макс хочет, чтобы он все время безвылазно сидел в своей комнате и выходил только с позволения. Но тогда зачем было оставлять дверь открытой? В любом случае он слишком голоден, чтобы оставаться в четырех стенах. Третий этаж безусловно, самый роскошный во всей квартире Макса. Лестница выводит Шарля вглубь помещения, практически сразу в огромную кухню открытой планировки. По другую сторону от лестницы раскинулось просторное свободное пространство: с одной стороны стоит большой деревянный стол, а с другой — огромный П-образный диван из белой кожи. Диван развернут к телевизору, такому же огромному, как и на первом этаже, который висит прямо на стене. Но самая впечатляющая деталь здесь — это гигантский балкон. Одну из стен комнаты полностью занимают раздвижные стеклянные двери, которые Макс распахнул настежь, и выходят они прямо к морю. На примыкающей длинной стене между телевизором и кухней установлена еще одна такая же стеклянная перегородка, тоже полностью открытая. Сам балкон по площади кажется даже больше, чем внутренние помещения: по всему периметру идет стеклянное ограждение и живая изгородь, там обустроена зона отдыха с уличной мебелью, а прямо по центру красуется, черт возьми, целый плавательный бассейн. И ведь у Шарля... у него есть деньги. За последние несколько лет он много заработал и много потратил, да и до этого рос в весьма комфортных условиях. Не так богато, как его друзья, но достаточно, чтобы Шарлю никогда не приходилось в чем-то себе отказывать — хотя Артур, вероятно, помнит всё немного иначе. Это же, однако, выглядит просто непристойно. Шарль считает, что для семьи из четырех человек жить в квартире таких размеров было бы перебором, но для одного-единственного мужчины это чистый абсурд. Макс готовит у плиты, спиной ко всей остальной комнате, но его плечи заметно напрягаются, из чего Шарль делает вывод: тот либо услышал его шаги, либо почувствовал запах. Шарль не знает наверняка, как именно от него пахнет и насколько силен этот аромат, но он не принимал блокаторы несколько дней, и потребуется какое-то время, прежде чем только что выпитая таблетка начнет приглушать его запах. Должно быть, сейчас он очень интенсивный. На кухонном островке стоят две миски, доверху наполненные салатом, а рядом лежат пустые пластиковые контейнеры. Значит, всё, что сейчас готовит Макс, по большей части было собрано его тренером еще заранее. Что куда важнее, на столе стоит контейнер со свеженарезанной дыней, поэтому Шарль тихонько подходит ближе и вытаскивает один кусочек, надеясь, что Макс либо не заметит, либо ему будет все равно. Она сладкая и спелая, и Шарль просто не может удержаться, чтобы не взять еще один кусочек. Он слишком голоден, чтобы сопротивляться. За этим занятием Макс его и застает — когда Шарль наполовину запихнул дыню в рот. Шарль замирает с широко распахнутыми глазами, а Макс просто смотрит на него, держа сковороду с готовой курицей в одной руке и лопатку в другой. — Обед готов, — медленно произносит Макс, после чего направляется к мискам. Шарль быстро проглатывает остатки куска, внимательно наблюдая за тем, как Макс перекладывает по половине курицы в каждую миску. Тот возвращает сковороду на плиту, втыкает в каждую порцию по вилке и пододвигает одну из мисок по столешнице в сторону Шарля. Он не зовет Шарля за собой к обеденному столу, но и так ясно, что он ждет этого. Шарль уже знает, что Макс хочет поговорить о каких-то там правилах, поэтому медленно идет следом и садится за стол напротив него. Задница всё еще ноет так, словно там один сплошной синяк, поэтому он опускается на стул осторожно, ерзая в попытках найти угол, при котором давление будет минимальным. Макс внимательно за этим наблюдает, но ничего не говорит, так что и Шарль молчит. Шарль выжидает, пока Макс начнет есть первым, чтобы убедиться, что ему не заявят какую-нибудь чушь в духе того, что он недостоин сидеть за одним столом с альфой, но поскольку Макс по-прежнему молчит, Шарль с готовностью принимается за еду. Заправки нет, курица пересушена и суховата, а Шарль, черт возьми, просто ненавидит помидоры черри, но он ни словом об этом не обмолвливается. Лучше не провоцировать Макса, когда тот собирается продиктовать правила, по которым теперь потечет вся жизнь Шарля. — Итак, — произносит Макс спустя мгновение. — Я сообщил Фреду, что я заявил на тебя права. Сегодня они уведомят ФИА. Шарль сглатывает. Точно. Единственная причина, по которой он вообще на всё это согласился. — Феррари, скорее всего, тоже объявит о том, что ты занят, еще до того, как мы приедем в Имолу в среду, — продолжает Макс. — Ты рассказал своей семье об аукционе? Шарль не понимает, какое до этого дело Максу. Он решает не отвечать, хотя прекрасно понимает, к чему тот клонит: его родные, как и вся остальная общественность, вот-вот узнают, что у Шарля появился альфа. Он понятия не имеет, как Феррари преподнесут эту новость — он лишь уверен, что правду об аукционе они ни за что не раскроют, так что ему нужно самому придумать, что сказать маме до того, как информация просочится в прессу. Боже, они будут в таком шоке. Он не уверен, что они вообще поверят ему, если он скажет, что это был его выбор. Они едят в тишине еще несколько минут, и только когда Шарль справляется примерно с половиной миски, Макс снова начинает говорить. — Я уже обсудил с Фредом некоторые правила, и он согласился их соблюдать. Шарль поднимает взгляд на Макса так быстро, что в шее стреляет боль. — Почему Фред должен их соблюдать? Макс смотрит на него как на идиота. — Потому что они в основном для паддока. Его костяшки пальцев белеют вокруг вилки, и ему приходится сделать глубокий вдох, чтобы не закричать на Макса. Это ни разу не поможет ситуации, особенно если Шарлю придется попытаться отговорить Макса от каких бы то ни было принятых им решений. — Почему они для паддока? — спрашивает Шарль, стараясь сохранять спокойствие. — В контракте сказано... — Они не касаются гонок, — прерывает его Макс. У Шарля дергается глаз, но Макс всё равно продолжает. — Они для тех моментов, когда ты не в машине. Я не хочу, чтобы ты, например, разгуливал по паддоку один. Шарль не выдерживает и усмехается. — Что, то есть ты ждешь, что у меня будет сопровождение каждый раз, когда я захочу пройти от моторхоума до гаража? — саркастически спрашивает он. — Да, — отвечает Макс так, будто это очевидно. — Я организую бету в качестве твоего охранника. Он будет с тобой, если я не смогу. У Шарля отвисает челюсть. — Ты... Макс, это безумие. — Нет, — говорит Макс, качая головой. — Я не хочу, чтобы другой альфа даже приближался к тебе. Шарль снова усмехается. Ему следовало догадаться, что Макс окажется настолько собственником, что прибегнет к чему-то подобному. — Мне не нужен телохранитель, — говорит Шарль, а затем, чтобы немного побыть стервой, добавляет: — Я вообще не хочу, чтобы рядом со мной были альфы. Можешь об этом не беспокоиться. Макс слегка хмурится. Он явно понял подкол, но на наживку не клюет. — Как бы то ни было, телохранитель не будет с тобой постоянно. Только если я занят с прессой или на брифинге. В остальном — куда идешь ты, туда и я. Шарль не совсем понимает, как это будет работать. Он что, думает, будто они будут делить одну комнату для гонщиков? Вместе ходить на пресс-конференции? Шагать по паддоку, держась за руки, пока Шарль притворяется влюбленным в альфу, которого ненавидит? — Что еще? — спрашивает он, стараясь не выказывать всей той злости, которую чувствует. — Никаких больше откровенных фотографий в социальных сетях, — тут же отчеканивает Макс. — Ни в личных, ни в аккаунте Феррари. Шарль стискивает зубы. Макс не должен решать, что ему делать со своими соцсетями или со своим телом, но он понимает, что на данном этапе у него особо нет выбора. — Ты не можешь выходить из квартиры без меня, — продолжает Макс. — Даже на пробежку или в магазин. Если быть честным, Шарль ожидал чего-то подобного. Это единственный способ для Макса следить за ним, чтобы убедиться, что он не сбежит или вроде того. Не то чтобы Шарль собирался это делать на данном этапе — на него уже заявили права, и благодаря этому ему разрешено гоняться. Он еще не решил, стоит ли пребывание с Максом всего этого, но пока что это те трудности, которые он готов вынести, если выиграет Чемпионат в этом году. — Никаких больше опасных трюков, — говорит Макс, закатывая глаза и накалывая на вилку кусок салата. — Ледолазание, лыжи, автостоп — даже не думай об этом. Я буду утверждать абсолютно всё. Он что, думает, будто имеет право голоса во всем? Из-за того, что его зубы отпечатались на шее Шарля, он должен определять каждую секунду каждого дня? — Я всё еще могу видеться со своей семьей? — огрызается Шарль, скрестив руки на груди. — Или это тоже должно быть утверждено тобой? — С семьей всё в порядке, очевидно, — отвечает Макс слишком уж беспечно. — Но насчет друзей я буду решать в каждом конкретном случае. Пьер, например... — Ты не можешь запретить мне видеться с Пьером, — горячо заявляет Шарль. Макс не имеет права диктовать, как и когда ему видеться с его чертовыми друзьями. — Могу, — отвечает Макс, сужая глаза. — И просто чтобы ты знал: если ты хоть раз попробуешь заговорить со мной в таком тоне на публике, ты об этом пожалеешь. — И что еще ты сделаешь? — огрызается Шарль, резко поднимаясь со стула и упираясь ладонями в стол, пока наклоняется вперед. — Снова укусишь меня? Запрешь меня? Может, хочешь надеть на меня маленький ошейник с надписью Собственность Макса Ферстаппена... — Сядь, Шарль. — Ты больше ничего не можешь у меня отнять, — рычит Шарль, чувствуя, как лицо так и горит от злости. — Ты... — Омега, — командует Макс глубоким голосом, резко поднимаясь со своего стула и свирепо смотря на Шарля сверху вниз. — Сядь. Он даже не использует свой голос альфы, но Шарль всё равно не может ему отказать. Его рот тут же захлопывается, и он практически падает обратно на свой стул. Против воли его голова склоняется набок, покорно подставляя шею и выставляя метку на всеобщее обозрение. Шарлю хочется плакать. Какой же он иногда дурак. С чего он вообще взял, что сможет победить в споре с альфой, с Максом, который уже не раз доказывал Шарлю, что пойдет на всё, лишь бы подчинить себе любого, кого считает ниже себя, включая всех без исключения омег. Макс тяжело опускается на стул напротив него. Он делает глубокий вдох, явно пытаясь успокоиться. Шарль не смеет поднять взгляд от стола, как не смеет ни выпрямить голову, ни взять столовые приборы. — Доедай свой обед, — натянутым голосом говорит Макс, беря нож и вилку. Шарлю требуется некоторое время, чтобы сбросить с себя остатки команды Макса. Ему приходится приложить медленное, осознанное усилие, чтобы снова выпрямить голову и подтянуть ворот свитшота повыше, скрывая все следы от укусов на плече. Ему еще повезло, что Макс не применил свой настоящий голос альфы, иначе Шарль мог бы не прийти в себя часами. Он по собственному опыту знает, насколько сильно он ему подвластен. Они едят в молчании, и Макс заканчивает первым. Он поднимается из-за стола без единого слова, даже не удостаивает Шарля взглядом, бросает свою миску в раковину и, ссутулив плечи, топает вниз по лестнице, оставив на кухне беспорядок. Шарль слышит, как на нижнем этаже хлопает дверь, но понятия не имеет, ушел ли Макс в свою спальню или в одну из двух других комнат на том этаже. Аппетит Шарля пропал, но он всё равно доедает всё до конца, понимая, что и так, скорее всего, потерял слишком много веса за время течки. Должен ли он убрать кухню? Макс ничего не сказал о правилах поведения в квартире и вообще никак не прояснил, чего именно он ждет от Шарля в их повседневной жизни здесь. Шарль ставит свою миску в раковину и раздумывает, стоит ли ему навести порядок просто из вежливости. Затем он задается вопросом, не сделать ли это ради того, чтобы у Макса не было лишнего повода на него наорать. В конце концов он оставляет всё как есть и спускается обратно вниз. Если Макс хочет унизить его, превратив в свою личную горничную, то пусть, черт возьми, скажет это ему в лицо, прежде чем Шарль хоть пальцем пошевелит. К тому времени как его телефон наконец заряжается, Шарль чувствует себя совершенно измотанным. Ему нужно потренироваться, потому что прошло уже несколько дней, но тело умоляет об отдыхе. Как только телефон включается, экран загорается от бесконечных текстовых сообщений и пропущенных вызовов от Пьера. Есть пара сообщений от мамы и братьев — они спрашивают, как он держится и какие планы на следующую гонку. В самом последнем сообщении от мамы говорится, что Пьер рассказал ей о его течке, и она просит позвонить, как только всё закончится. При этой мысли его сердце сжимается. Если Пьер рассказал ей, что Шарль натворил... Нет, он верит в своего лучшего друга. Пьер понимает, что нужно проявить тактичность, особенно пока сам Шарль ничего не подтвердил. Улегшись на голый матрас, Шарль поворачивается на бок, утыкается щекой в подушку и набирает Пьера по фейстайму. Тот отвечает почти мгновенно, и весь экран заполняет его встревоженное лицо. — Блять, ты в порядке, — выдыхает он, роняя голову вперед с облегчением. — Я так за тебя волновался. Глаза Шарля застилают слезы. Почему его план не мог просто сработать? Почему вселенная не могла проявить доброту хоть один-единственный раз и позволить Пьеру выкупить его? — Что случилось? — спрашивает Пьер, и в его голосе, и на лице отчетливо читается тревога. — Я добрался туда так быстро, как только смог, а ты был весь в крови и умолял меня оставить тебя с ним. Он... Твоя течка, он тебя... Шарль видит, что Пьер не знает, как это выразить. Но и сам Шарль не знает, как на это ответить. Захотел бы Шарль, чтобы Макс провел эту течку с ним, спроси тот его до ее начала? Абсолютно точно нет. Был ли Шарль достаточно вменяем, чтобы дать Максу согласие, когда тот спросил, чего Шарль хочет? Да. Да, был. Он благодарен Максу за помощь и понимает, что ему нужен был альфа, к тому же Макс не сделал ничего такого, из-за чего Шарль почувствовал бы себя некомфортно, а это уже больше, чем он мог бы сказать о любом другом альфе на месте Макса. Вот только он понятия не имеет, как объяснить всё это Пьеру. Шарль сам едва смирился с произошедшим, так как же он сможет донести до Пьера все те нюансы, которых требует эта ситуация? — Я в порядке, — обещает Шарль. — Это была очень тяжелая течка, худшая в моей жизни. Но сейчас мне лучше. Пьер кусает губу, а затем глубоко вздыхает. — И он заявил на тебя права, — с сожалением говорит он. — Блять, Ша, если бы я приехал всего на пять минут раньше... Шарль понятия не имеет, помогло бы это. Может, Пьер и успел бы вовремя, а может, он застал бы картину, как Шарль трется о бедро Макса, пока тот глубоко вонзает зубы в его горло. Возможно, если бы Шарль проснулся раньше, он смог бы поговорить с Пьером побыстрее, и тот добрался бы до квартиры еще до возвращения Макса. Может, если бы Шарль не был таким чертовым тупым придурком, он бы еще в Майами заметил все признаки и понял, что у него начинается течка. Он мог бы пропустить гонку, и тогда ничего этого вообще бы не случилось. Может, может, может. — Ты рассказал маме? Пьер качает головой. — Нет, — мягко говорит он. — Я знаю, что ты не хотел, чтобы она знала об аукционе, и подумал, что не мне сообщать ей, что Макс... Я просто сказал, что у тебя тяжелая течка и ты еще не решил, как поступить с Имолой. Ладно, это... это хорошо. Это хорошо. Шарль сможет сам решить, как именно преподнести новость маме, а значит, он сможет врать столько, сколько потребуется, лишь бы она за него не пререживала. — Спасибо, Пьер, — шепчет он, поднимая руку и кулаком вытирая щеку. — Ты уверен, что ты в порядке? — тихо спрашивает Пьер. — Я всё еще могу вытащить тебя оттуда. Будет тяжело находиться вдали от твоего... от... от него, но я хотя бы буду знать, что ты в безопасности. Шарль задается вопросом, что это была бы за жизнь, если бы он так поступил, если бы позволил Пьеру спрятать его где-нибудь. Какая тоска по ненавистному альфе переполняла бы его, как половина его сердца фактически отмерла бы из-за этой разлуки. Он слышал, что омеги могут умереть, если слишком долго находятся вдали от своего альфы, и Шарль понятия не имеет, насколько сильно на нем скажется это расстояние. И это если не брать в расчет то, смог бы он вообще жить без гонок. Да и теперь, когда на нем метка, он в любом случае попал. Его права фактически испарились, содранные укусом на шее. Он уже никогда и ничего не сможет сделать, чтобы исправить это, будет ли он жить уединенно в горах или в самом центре Монако. — Я подумаю об этом, — говорит он, и это самое честное, что он может сказать. — Но до тех пор... Он сказал, что не хочет, чтобы я с тобой виделся. Глубоко в груди Пьера зарождается рычание. Если раньше этот звук приносил Шарлю утешение, то теперь он заставляет его вздрогнуть — какая-то глубинная биологическая реакция на рык чужого альфы. — Он не может запретить тебе видеться со мной, — рычит Пьер. Еще неделю назад эти слова прозвучали бы утешительно. Но теперь, с меткой другого альфы на шее, Шарль отпрянул от собственнического тона в заявлении Пьера. Это просто бесит — то, что его дурацкая биология заставляет его так реагировать, но даже зная, что это не его истинные чувства, он всё равно ощущает это, и никакое повторение в мыслях это все не по-настоящему не способно вернуть ему самообладание. Он даже не понимает, почему его телу не все равно, он ведь всегда воспринимал Пьера только как старшего брата. За исключением, пожалуй, последних двух недель. Он пытался подготовить себя к тому, что Пьер станет его партнером, намеренно размышлял о том, каково это, если Пьер укусит его, свяжет себя с ним узами, а затем сцепка. И хотя он чувствовал скорее отвращение, чем желание, возможно, его преданности этой фантазии оказалось достаточно. Пьер, должно быть, замечает его колебание по лицу, потому что делает глубокий вдох. Его лицо всё еще раскрасневшееся, но голос звучит подчеркнуто спокойно, когда он снова заговаривает. — Я хочу увидеть тебя в Имоле, — говорит он. — Хочу сам убедиться, что ты в порядке. Шарль тоже хочет его увидеть. Он уверен, что к четвергу успокоится достаточно, чтобы иметь возможность находиться рядом с другим альфой. Рядом с Пьером. — Я бы тоже этого хотел, — признается Шарль, хотя прямо сейчас это и не кажется правдой. — Но Макс... Я не знаю. Он хочет быть со мной. Куда идешь ты, туда и я, так он сказал. Пьер кусает губу, а затем снова подается вперед, словно собирается поделиться секретом. — Ша, — бормочет он, — Макс... Я не знаю, на что он способен. То, что он раньше говорил об омегах... и Келли. Она всегда была так напугана, стоило мне хотя бы посмотреть на нее. Если он мог так поступать с ней, то что он может сделать с тобой? Шарль прекрасно понимает, о чем говорит Пьер. Да и Макс сегодня ясно дал понять, что не потерпит никакого неуважения, пусть даже и не уточнил, как именно может наказать Шарля за непослушание. — Я буду осторожен, — тихо обещает Шарль. — Он не сможет быть со мной весь уикенд, к тому же он говорил что-то о телохранителе, но я мог бы попытаться проскользнуть мимо них. Пьер хмурится. — Это ведь не может быть сложнее, чем проскользнуть мимо папарацци, верно? — пытается отшутиться Шарль, выдавливая слабую улыбку. Пьер продолжает хмуриться, и Шарль перестает улыбаться. — Ты уверен, что не можешь аннулировать контракт? — спрашивает Пьер. — Там есть пункт о жестоком обращении или вроде того? Потому что, судя по тому количеству крови, которое я видел на тебе на днях, думаю, тут можно было бы зацепиться. Шарль тяжело сглатывает. Ему не хочется признаваться Пьеру, что он не видел новую версию контракта — ту самую, которую Феррари тщательно переписали, чтобы избавиться от всех этих защитных мер. В одной из более ранних редакций контракт определенно содержал пункт о жестоком обращении, но насколько Шарль понимает, теперь там прописано лишь то, что он должен оставаться доступен и пригоден для гонок. — А как насчет... блять, я не знаю, — в отчаянии говорит Пьер. — Ты можешь... может, ты можешь притвориться больным или типа того? Фред постоянно твердил, что ты должен гоняться, а что если ты притворишься, что не можешь? Шарль вздыхает, переворачивается на спину и держит телефон над лицом. — Притвориться как? — обреченно спрашивает он. — Феррари и ФИА узнают, если мы сделаем хоть глоток алкоголя или потеряем ноль целых одну десятую килограмма, они сразу поймут... Оу. Оу, постой, Пьер... Он резко садится на кровати, широко улыбаясь. Как он не подумал об этом раньше? Пьер смотрит на него с легкой тревогой и опаской, как и всегда, когда Шарлю приходит в голову какой-то план. Да без разницы, эта идея на самом деле хороша, хотя он готов признать, что точно так же думал и о своем недавнем плане, когда Пьер должен был выкупить его на аукционе. — В контракте сказано, что я должен быть готов к гонкам, — говорит Шарль так тихо, как только может, чтобы не рисковать и чтобы Макс его не услышал. План медленно разрастается в его голове, превращаясь в неостановимую силу. — Так что если мой вес упадет ниже минимума... — Нет, — тут же говорит Пьер, качая головой. — Шарль, брось. Они просто добавят балласт в твое сиденье, им будет всё равно. — Но если он упадет настолько низко, что я начну терять форму... — Ты лидируешь в чемпионате, — говорит Пьер, проводя рукой по лицу. — Если ты начнешь терять форму, ты начнешь проигрывать гонки, а ведь всё это дерьмо затевалось ради того, чтобы ты мог победить в этом году! Шарль поджимает губы. Он понимает, о чем говорит Пьер, но он не позволит зайти всему так далеко. К тому же Феррари начнут беспокоиться, а Шарлю даже не придется сбрасывать слишком много: из-за течки его вес перед этим уикендом уже будет ниже обычного. Ему просто нужно скинуть еще немного к следующей гонке, и Феррари начнут задавать вопросы. С помощью парочки выдумок он определенно сможет заставить Феррари думать, будто это Макс морит его голодом. Возможно, он даже сможет убедить их в том, что Макс делает это намеренно, дабы получить преимущество над ним в чемпионате. Тогда им, скорее всего, придется привлечь ФИА. — Шарль, — говорит Пьер, и в его голосе отчетливо звучит предупреждение. — Тебе уж лучше подгадать течку под гоночный уикенд. Не есть слишком опасно, твоя голова не будет достаточно сообразительной для гонок. Вообще-то, подгадать течку под гоночный уикенд — тоже хорошая идея. Правда, если он так поступит, то гарантированно потеряет любые шансы на очки в той гонке, так что это не идеальный вариант. Если этот план не сработает, он попробует тот. — Ладно, — говорит он Пьеру в любом случае, потому что, когда Пьер начинает за него переживать, он становится слишком навязчивым. Шарлю только не хватало двух альф, следящих за каждым его шагом. — Обещаю, я не буду худеть. Он знает, что Пьер не совсем ему верит, но не может его за это винить, потому что... Ну. Он и правда врет. Шарль абсолютно точно собирается морить себя голодом, если это поможет аннулировать контракт. После того как он кладет трубку после разговора с Пьером — еще раз пообещав, что придумает что-нибудь другое, — Шарль ложится поспать. Он всё еще истощен после течки, тело ноет, а силы на исходе, да и делать ему больше особо нечего. Его Дрейма Вер-ольд блаженно пуст, нет никаких признаков того, что Макс когда-либо там был, хотя за пределами коттеджа по-прежнему льет стеной сильный дождь. Пока он спит, он планирует. План немного сырой, и Пьер прав насчет того, насколько это может быть опасно, если он будет есть так мало. Возможно, ему даже придется сойти по крайней мере с одной гонки, если он собирается намеренно морить себя голодом, но если это вытащит его отсюда, оно будет того стоить. Он сможет наверстать очки позже — это не хуже, чем сход с дистанции. По его подсчетам, он не думает, что ему придется заниматься этим так уж долго. Если он начнет пропускать приемы пищи, он очень быстро потеряет тот минимум жира, который у него есть, особенно если продолжит тренироваться. Как только он начнет терять мышечную массу, Феррари быстро это заметят. Возможно, они заметят это уже в текущий уикенд — учитывая его течку и то, что на этой неделе он больше ничего не ел, он сможет забросить удочку. Может быть, это принесет свои плоды уже к Гран-при Монако. Когда он просыпается, уже почти шесть вечера. Он снова умирает от голода, но притворяется, что это не так, и делает несколько упражнений на полу в своей спальне. К тому времени как он заканчивает принимать душ, приходит сообщение от Макса о том, что ужин готов. Шарль надевает самую мягкую одежду, какую только может найти из того, что не является пижамой, и поднимается наверх. Все его постельное белье и вещи для гнезда лежат на кухонном островке. Аккуратно сложенные и явно сегодня постиранные. Макс ни за что не стал бы стирать их сам, так что, должно быть, днем в квартиру кто-то приходил. Макс уже сидит за столом и ужинает, судя по виду какой-то пастой и салатом. У раковины снова громоздятся пустые контейнеры, так что Шарль не питает иллюзий насчет того, что Макс сам приготовил эту еду. — Завтра тебе привезут новый матрас. Если этот слишком пропитался влагой и испорчен, можешь сегодня переночевать в другой комнате. Шарль удивленно моргает, глядя на Макса. Честно говоря, раньше он даже не обратил внимания, сильно ли матрас пострадал после его течки. Его немного шокирует сам факт, что Макс вообще об этом подумал, не говоря уже о том, что он просто взял и купил для него целый новый матрас и теперь предлагает Шарлю поспать в другом месте. Ему становится интересно, где еще здесь можно спать и являются ли комнаты через коридор гостевыми. Как минимум в одной из них точно должен стоять симулятор Макса, который Шарль видел в сети, а вот вторая могла оказаться чем угодно. Затем он задумывается, не приглашает ли Макс его на самом деле в свою собственную спальню, и решает, что рисковать не стоит. — Нет, всё нормально, — говорит Шарль, а после задается вопросом, должен ли он выказать какую-то благодарность или вроде того. Но он ничего подобного не чувствует, поэтому не благодарит. — Эм, можно мне, пожалуйста, поесть у себя в комнате? Макс смотрит на него, поджав губы, но всё равно кивает и отправляет в рот порцию пасты. Шарль аккуратно берет свою тарелку и, не оборачиваясь, спускается по лестнице. Он запирает за собой дверь спальни и направляется прямиком в ванную. Он чувствует легкую вину, когда счищает еду с тарелки прямо в унитаз, но это чувство полностью тонет в ноющей пустоте под ложечкой и урчании в животе. Он всё еще чертовски голоден, и после такой течки ему действительно необходимо поесть. Но если это поможет аннулировать контракт, Шарль вполне сможет обойтись без еды несколько недель. В конце концов, он профессиональный гонщик. Ему не привыкать к легкому голоду. В ту ночь, выждав достаточно времени, чтобы это выглядело так, будто он действительно поужинал, он поднимается обратно наверх и ставит грязную тарелку в раковину. В отличие от того, что было днем, вся посуда уже вымыта, но свою Шарль мыть не касается. Он просто оставляет ее там, а затем сгребает в охапку столько простыней и одеял, сколько может унести, и возвращается к себе. Вне подготовки к своим редким течкам Шарль никогда не вьет гнезда. Он не занимался этим вне цикла уже много лет. Но сегодня, пытаясь подарить себе хоть каплю уюта и утешения, он всё-таки сооружает подобие гнезда. Оно получается в лучшем случае примитивным, и ему явно не хватает правильных вещей, но этого оказывается достаточно. Уже через несколько минут он крепко спит. В его Дрейма Вер-ольд по-прежнему льет дождь. Единственные разы, когда там так же затяжно и беспрерывно шло, были после смерти Жюля и отца. Даже когда в 2022 году он начал проигрывать Чемпионат Максу, дождь никогда не шел три визита подряд. Шарль почти сразу садится за свое пианино и начинает играть. Макс появляется лишь спустя несколько часов — должно быть, он засиделся допоздна. В отличие от прошлой ночи, Шарль ждет его, поэтому отчетливо слышит, как скрипит входная дверь. Он не оборачивается и не перестает играть, но слышит, как Макс проходит мимо него дальше по коридору. Когда он на мгновение прерывает игру, до него доносится шум льющейся в душе воды. Проходит еще почти час, прежде чем Макс выходит из ванной, но Шарль всё равно его игнорирует. Как и прошлой ночью, Макс заходит в гостиную и садится на то же место у камина, держа в руках ту же книгу о гонках. Ни один из них не произносит ни слова, пока Макс раскрывает книгу и погружается в чтение. Шарль играет на пианино до тех пор, пока пальцы не начинают ныть от усталости, а затем играет еще немного. Он играет и играет, упорно игнорируя присутствие Макса всё это время. Когда он просыпается, он едва может пошевелить пальцами, но чувствует себя настолько отдохнувшим, каким за последние недели еще не бывал. Покой, конечно же, длится недолго. Он просыпается от пяти пропущенных вызовов от мамы, ?????? в сообщении от Лоренцо и Мама проплакала всё утро, ты разбил ей сердце от Артура. Стоит ли говорить, что у Шарля тут же начинается паника. Он перезванивает маме буквально через минуту, сонный, с затуманенной спросонья головой. Едва взяв трубку, она сразу же начинает с вопроса: — Ша, о чем ты только думал? Он моргает. Шарль прекрасно понимает, что речь идет о Максе и его новенькой метке, но понятия не имеет, что именно ей известно. Поэтому он включает громкую связь и заходит в Инстаграм, пока мама отчитывает его за безответственность, сокрушается и говорит, в каком она замешательстве от всего этого. Официальный аккаунт Скудерии Феррари репостнул одну из публикаций Шарля к себе в сторис. Он кликает на сам пост, потому что сам он его, естественно, не выкладывал. На снимке они с Максом на подиуме Гран-при Австрии 2022 года: Макс пойман в момент смеха, когда обливает Шарля, а сам Шарль широко улыбается, стирая шампанское с лица. Это был один из тех редких разов, когда он действительно чувствовал себя счастливым рядом с Максом. Макс тогда казался искренне за него рад, а Шарль был настолько окрылен своей победой, что ему было плевать на их близость. Он хранил это в памяти как теплое воспоминание — знак того, какими могли бы быть их отношения, не будь Макс альфой, а Шарль — омегой. Теперь же Феррари и аукцион испоганили и это. Подпись под фото простая, но бьющая точно в цель. Там написано всего два слова: Мой истинный, а следом — эмодзи красного и синего сердец. Комментарии они отключили, что, впрочем, неудивительно. Он задается вопросом, что бы они делали, если бы его выкупил кто-то вроде Маттиа. В таком случае им было бы куда сложнее состряпать хоть какую-то позитивную историю. Макс по крайней мере подходит ему по возрасту, да и они так долго находились в непосредственной близости друг от друга, что это давало хоть какую-то почву для внезапно расцветшего романа — как бы маловероятно это ни было. Маттиа же спровоцировал бы совершенно новый скандал. Возможно, Феррари тогда вообще промолчали бы, бросив Шарля в четверг на растерзание прессе в одиночку. Он бы просто явился с новенькой меткой на шее, готовый к гонке, и его бы банально кинули акулам. — Мама, — наконец перебивает её Шарль, как раз когда она принимается перечислять все те разы, когда он клялся, что никогда в жизни не позволит альфе заявить на себя права. — Я знаю, это кажется странным, но я пошел на это, чтобы иметь возможность гоняться дальше. Мама на мгновение умолкает, а затем произносит — еще злее, чем прежде: — Гонки не настолько важны! Это повлияет на всю твою оставшуюся жизнь, Шарль! Как будто он сам этого не понимает, причем гораздо лучше, чем она. Мама хоть и вышла замуж за альфу, но сама она бета, точно так же как Лоренцо и Артур. Никто из них не понимает, в каком положении он оказался и на что ему пришлось пойти, чтобы добраться хотя бы до этой точки. — Я знаю, — отвечает он, стараясь сохранять терпение. Ему нужно состряпать ложь, а это не получится, если они оба будут злиться. — Но дело в том... Мы с Максом... По правде говоря, он еще не придумал саму историю. Он думал, у него будет больше времени, чтобы сочинить вранье и сверить все даты, сделав версию максимально правдоподобной. Да и от одной мысли о том, что придется выставлять Макса в лучшем свете, чем есть на самом деле, Шарля буквально выворачивало наизнанку. И всё же это необходимо. Ей нельзя знать правду, это разобьет ей сердце сильнее, чем она сможет вынести. — Мы встречались, — говорит Шарль, чувствуя неприятный привкус во рту. — У нас было что-то вроде ухаживаний. Когда это... когда информация о моем вторичном поле утекла в сеть, я... ну, я сам попросил его. Чтобы он... чтобы он заявил на меня права. Ради того, чтобы я мог продолжить гоняться. Мама умолкает так надолго, что Шарлю приходится проверить, не сорвался ли звонок. Он понимает, что ложь звучит не слишком убедительно, а его запинающаяся речь едва ли внушает доверие, но у нее нет причин предполагать, будто всё было как-то иначе. Меньше всего на свете она подумает, что Шарль согласился, чтобы его выставили на аукцион, а Макс его выкупил. — Вы встречались? — медленно переспрашивает она. — С каких пор? Я думала, ты его терпеть не можешь. Он знает, что в этой части соврать сложнее всего. Он не может сказать, что это длится уже давно, потому что она ни за что не поверит, будто он ничего ей не рассказал, но если назвать слишком короткий срок, она не поверит, что он мог попросить Макса о метке. — С конца прошлого года, — говорит он как можно более туманно. — С конца прошлого года, — повторяет она, и на этот раз в ее голосе звучит легкая обида. — Bébé, почему же ты не... Она глубоко вздыхает, и он чувствует, как сильно она расстроена, даже не видя ее лица. Ему хочется, чтобы она не пеклась о нем так сильно, но он прекрасно понимает ее чувства. Он и сам за нее переживает. — Я просто не понимаю, — мягко говорит она. — Ты всегда был так категорически против того, чтобы на тебя заявляли права. Пусть это и позволяет тебе гоняться, но это ведь так опасно для тебя. И теперь ты выбрал Макса? Возможно, она с самого начала не собиралась ему верить. Возможно, он надеялся на слишком многое, пытаясь одурачить её и заставить думать, будто он счастлив и влюблен. — После всего того, что он говорил тебе в детстве, — продолжает мама, — после его убеждений насчет омег, после того, что ты сам рассказывал о его отношении к Келли... и теперь вы встречались? Ты доверяешь ему настолько, что позволил поставить метку? В горле у Шарля встает ком, а глаза начинает щипать. — Мама, — бормочет он. — Пожалуйста. Макс... он не причинит мне вреда. Он надеется, что не врет. Он отчаянно, просто отчаянно надеется, что это не ложь. Он не может знать наверняка, но ему кажется, что здесь он честен. Если бы Макс действительно хотел причинить ему боль, у него уже было для этого предостаточно возможностей, и Шарль сам дал ему кучу поводов. Он пререкался с ним, провоцировал его, оставлял грязную посуду, выказывал неуважение, и, в довершение всего, Шарль только что провел последние три дня в самом уязвимом состоянии, какое только можно представить — в течке. Макс даже пошел на крайние меры просто ради того, чтобы вернуть ему ясность сознания и получить хотя бы видимость осознанного согласия. Шарль не знает, почему Макс до сих пор не причинил ему вреда. Он просто знает, что тот этого не сделал. И еще он знает... — И он хочет, чтобы я мог гоняться, — признается Шарль. — А когда ты закончишь с гонками? — строго спрашивает мама. — Ты знаешь, чего он захочет тогда? Потому что однажды ты перестанешь гоняться, а метка всё еще останется. И все эти законы об омегах, скорее всего, тоже никуда не денутся, bébé. Шарлю нечего на это ответить. Он даже не думал так далеко наперед, когда соглашался на аукцион. Приходится врать, на ходу высасывая ложь из пальца. — Я доверяю ему, — говорит он. Эти слова с трудом протискиваются сквозь губы, и он понятия не имеет, поверит ли ему мама. — Пожалуйста, мама. Я знаю, всё это, наверное, кажется безумием, но обещаю, всё в порядке. Макс просто пытается помочь. Мама вздыхает: — Ты бы сказал мне, если бы у тебя были неприятности? Нет. Абсолютно точно нет. Очевидно же. — Конечно, сказал бы, — произносит он, радуясь, что она не видит его лица. — Но у меня нет никаких неприятностей, мама. Обещаю. Он знает, что она не убеждена, но, к счастью, она закрывает тему — по крайней мере, на данный момент. Во вторник Шарль даже не утруждает себя тем, чтобы подняться наверх на завтрак или обед, а если Макс и приготовил что-то для него, то ничего не говорит. Он поднимается только к ужину — чисто ради приличия, но уносит приготовленную Максом еду обратно к себе в спальню и спускает в унитаз. Посреди ночи от Макса пришло письмо с деталями перелета: завтра они улетают на его частном самолете. Шарль не удивлен, учитывая жесткие правила Макса, но это всё равно его злит. Во вторник вечером, отнеся пустую тарелку обратно наверх и оставив её в раковине, он сидит на полу у шкафа, доверху забитого незнакомыми вещами, и пытается выбрать одежду, когда в дверь стучат. Это может быть только один человек, но Шарль не хочет его впускать. Разумеется, Макс игнорирует тот факт, что ему не отвечают, и просто открывает дверь. Шарль поднимает глаза от чемодана, рядом с которым сидит на полу, держа в руках наполовину сложенную толстовку. Макс поджимает губы, но не переступает порог. — Это тебе, — говорит он, протягивая маленькую черную коробочку. Он по-прежнему не делает ни шагу ближе. Неужели он ждет, что Шарль встанет и сам заберет её? Шарлю в любом случае не нужны никакие подарки от Макса. Макс пристально смотрит на него, выгнув бровь, и Шарль отвечает ему точно таким же встречным взглядом. В конце концов Макс без приглашения проходит внутрь комнаты и опускает коробочку на край постели. — Пока нас не будет, я пришлю кого-нибудь поменять твой матрас, — говорит он, уже разворачиваясь спиной и направляясь к выходу. — Машина приедет в девять. Будь готов к этому времени. Как будто Шарль не читал это долбаное письмо. Макс закрывает за собой дверь, больше не произнося ни слова. Надо признать, Шарлю слегка любопытно, что может быть в коробке. Она не упакована в подарочную бумагу, так что это не полноценный подарок, и не то чтобы Шарль вообще ожидал от Макса подарков. Но Макс к тому же никак не намекнул, что там внутри. Он не может совладать с собой — встает и подходит к кровати. Сверху лежит кусочек белого плотного картона, и Шарль первым дел берет его в руки. Напоминание о том, чтобы ты не смел продолжать это неуважение на публике. Макс не подписался, но в этом и нет нужды. Шарля подташнивает от напоминания об их вчерашней ссоре, и что бы это ни было, он знает, что возненавидит эту вещь. Дрожащими пальцами он тянется к коробке. Она плотная и тяжелая, размером примерно с две его ладони, сложенные вместе. Он отщелкивает защелку спереди и открывает крышку. На темно-фиолетовом бархате покоится ожерелье. Нет, это... это, блять, ошейник. Трясущимися руками Шарль достает черную кожу, переворачивая ее, чтобы рассмотреть золотую бирку, свисающую с круглого кольца. От ярости его пальцы сами сжимаются вокруг ошейника, так что кожа скрипит в ладони. Да как он смеет. Как он смеет. Он швыряет его обратно в коробку и с грохотом захлопывает крышку. Ему безумно хочется выбросить всё это дерьмо с балкона, но он не хочет случайно в кого-нибудь попасть. Вместо этого он с пунцовым от злости лицом заталкивает дурацкую коробку глубоко под кровать. Шарль искренне не понимает, как люди умудрились так обмануться насчет этого человека. Он не понимает, почему они этого не видят. Он выберется отсюда при первой же возможности, и к черту все обещания, которые он дал Пьеру. Он аннулирует этот гребаный контракт, а потом всё равно выиграет Чемпионат в этом году, и после этого он лично нацепит этот хренов ошейник на шею Макса и посмеётся ему в лицо. Собственность Макса Ферстаппена. Пошел он нахуй.