Where You Go, I Go

У Шарля жутко болит живот к тому времени, как Макс отвечает на его сообщение, спустя часы после того, как оно было отправлено. Удовлетворение от согласия Макса притупляется острой вспышкой боли в животе, и он роняет телефон, чтобы ухватиться за горячую кожу. Боже, как он ненавидит свои течки. Это уже третья менее чем за два месяца, и несмотря на то, что это его первая регулярная течка по графику за многие годы, она все такая же болезненная, как и все остальные. Судороги медленно начались примерно в полдень, всего через несколько часов после того, как Макс трахнул его на кухонном столе, и хотя Шарль послушно принял утром первую таблетку из своей пачки подавителей, он не ожидал, что предтечное состояние наступит так быстро. По крайней мере, кажется, все идет по правильному графику. Сейчас время близится к ужину, и он все еще находится в предтечном состоянии, как и должно быть. Во время самой последней прорывной течки он проскочил предтечное состояние и попал прямо в течку в течение нескольких часов, хотя оно должно было продлиться почти день. Его телефон снова жужжит, но он игнорирует это, чтобы передышать судорогу, которая в данный момент превращает его внутренности в расплавленную лаву. Из-за боли его немного подташнивает, поэтому он сворачивается калачиком на боку и пытается успокоить себя. Когда волна проходит, он берет телефон и видит, что Макс написал ему снова, чтобы сказать, что ужин готов. Шарль ни капли не голоден, но знает, что ему следует поесть, пока он может. Теперь, когда Макс согласился провести его течку с ним, она должна продлиться всего около суток, но его тело все еще истощено из-за того, что он пропускал течки на протяжении стольких лет, поэтому врач сказал, что ему следует быть готовым к неожиданностям. И Макс действительно все еще может передумать. Несмотря на то, что Шарль написал почти пять часов назад, чтобы спросить Макса, поможет ли тот ему перенести течку, он только что ответил согласием. Шарль знает, что тот не был занят — он торчал в своей комнате, точно так же, как и Шарль, с тех пор, как они трахались этим утром. У Макса не было причин тянуть так долго, кроме той, что он не знал, что ответить. А если он не знал, что ответить, то все это может очень легко развалиться. Что было бы досадно, ведь Шарль вообще-то тратит время и силы на этот план. Все очень логично: через месяц он подстроит свою течку под гоночный уикенд, чтобы Макс получил второй выговор. Но он не хочет на самом деле пропускать гонку, поэтому хочет войти в предтечное состояние в четверг, в течку — в пятницу, а затем сделать так, чтобы течка продлилась один день и зацепила только субботу. Вот только если он хочет, чтобы течка длилась всего один день, ему придется провести ее с альфой, и его лучший шанс — это Макс. А его лучший шанс заставить Макса согласиться на это — уже сделать так однажды до этого, когда он полностью контролирует свои мысли, и Макс знает, что Шарль искренен в своей просьбе. Честно говоря, Шарль думает, что он в некотором роде гений. Он был рожден для того, чтобы соблазнять глупых альф, заставлять их думать, будто он искренне хочет их, трахая себя дилдо и вздыхая их имя. Единственной заминкой в его плане до сих пор было более чем серьезное неудобство, связанное с тем, что прошлым вечером ему было трудно довести себя до оргазма, но он смог обернуть и это в свою пользу. Он был достаточно честен с Максом относительно своих намерений, так что Макс никак не может раскусить этот план, и он закладывает фундамент настолько заранее, что знает, что находится на два шага впереди Макса. У Макса могут быть сомнения — о чем свидетельствует то, как много времени у него ушло на согласие провести течку вместе, — но он явно не разгадал долгосрочный план Шарля. К тому времени как Шарль садится, пытаясь подняться наверх, в его животе снова начинает полыхать, и ему приходится скрутиться, чтобы хоть как-то унять эту жуткую боль. Слезы обжигают глаза, пока он пытается передышать приступ, стиснув зубы, чтобы сдержать скулёж. Черт возьми, он не позволит какой-то гребаной течке сломить себя. Он сильнее своего тела, сильнее своей биологии. Стук в дверь заставляет его вздрогнуть, и он оборачивается через плечо, хотя единственным вариантом мог быть только Макс. И это действительно он — опирается на открытый дверной косяк, держа в одной руке тарелку с пиццей. — Ты в порядке? — спрашивает Макс, нахмурив брови. Шарль отворачивается от него, чтобы еще сильнее прижать предплечья к животу. — Нормально, — говорит он сквозь стиснутые зубы. Шарль слышит, как Макс медленно входит в комнату, тихо ступая босыми ногами по деревянному полу, а затем шаги стихают, когда он ступает на ковер, на котором стоит кровать Шарля. Он ставит тарелку с пиццей на прикроватную тумбочку, а затем неловко застывает перед Шарлем. Тот пытается игнорировать Макса, сосредотачиваясь на глубоком дыхании и пытаясь притвориться, что боли не существует, что все это лишь в его голове и скоро пройдет. — Я могу принести что-нибудь, что поможет? — Например? — спрашивает Шарль, закатывая глаза. Глупые альфы, вечно думают, что знают лучше всех. — Я... я не знаю. Например, грелку, или еще одно одеяло, или шоколад, или что-то еще. Что ты обычно делаешь? Что он обычно делает? Обычно он пропускает свои течки и вообще об этом не думает. — Может, ванну? — предлагает Макс. Вообще-то, это звучит как-то... очень даже неплохо? — Да, — хрипит он. — Да, это... пожалуйста. Макс скрывается в ванной почти сразу же, и комнату быстро наполняет звук льющейся из крана воды. Шарль пытается съесть пару кусочков пиццы, пока ждет, но справляется только с одним, прежде чем понимает, что от этого ему становится совсем паршиво. Когда Макс выходит из ванной, Шарль моргает, глядя на него затуманенными глазами, а затем ковыляет туда. — Через сколько твоя течка начнется по-настоящему? — кричит Макс из спальни, хотя дверь в ванную открыта и он мог бы спокойно зайти. Шарль сбрасывает на пол футболку и штаны и забирается внутрь, прежде чем ответить. Горячая вода мгновенно приносит облегчение, расслабляя мышцы и снимая часть напряжения в животе. — Не знаю, — говорит он наконец, откинув голову на край ванны. — Врач сказал, это может случиться в любой момент. — Ты хочешь, чтобы я... я остался? — неловко спрашивает Макс. — Или просто, эм, подождать, пока ты... Уф. Он такой раздражающий. Почему ему всегда нужно задавать так много вопросов? — Мне все равно. Можешь остаться, наверное. Я недолго. Когда Шарль возвращается, Макс сидит на полу, прислонившись спиной к краю кровати. В воде Шарлю стало лучше, поэтому он пробыл там дольше, чем рассчитывал, но теперь, когда он вышел, боль уже вернулась. Он награждает Макса скептическим взглядом, обхватывая живот руками, и говорит: — Ты мог бы лечь на кровать. — Я не хотел портить твое гнездо, — бормочет Макс, отворачиваясь и утыкаясь взглядом в пол. Шарль переводит взгляд с Макса на свою кровать. Он бы едва ли назвал это гнездом. Любые остатки гнезда, которое он делал во время своей прошлой течки, давно исчезли, и с тех пор он сопротивлялся всем своим порывам сделать новое. Ему плевать на них, что бы там ни говорило его тело или его семья. Он не знает, рассмеяться ему или почувствовать себя униженным из-за того, что Макс считает это тем самым гнездом, которое он способен сделать, а затем решает не зацикливаться на этом. Гнезда не имеют для него значения, как и то, что Макс думает о его способности их делать. Даже если во время прошлой течки у него и случился из-за этого срыв, это было не по-настоящему. Это не то, что Шарль чувствовал на самом деле. — Тут нет никакого гнезда, — говорит он все равно, забираясь на кровать, не снимая халат. Он мягкий и пушистый, и его приятно ощущать чувствительной кожей. Он думал, что к этому времени ему уже будет слишком жарко, но Макс, очевидно, убавил температуру на кондиционере, потому что ему комфортно. — Можешь ложиться, если хочешь. Макс поворачивает голову, наблюдая за тем, как Шарль принимает еще две таблетки парацетамола, а затем говорит: — Я сначала схожу в душ. Вернусь через тридцать минут. Шарль ложится в постель и трется щекой о подушку, закрывая глаза от чувства уюта, которое это ему приносит. Он не утруждает себя вопросом, почему Макс просто не принял душ, пока сам Шарль был в ванне, потому что у него нет на это сил. — Я попробую поспать, — говорит Шарль, хотя для сна еще слишком рано. Но он просто больше не хочет терпеть эту боль, так что если у него получится проспать эти часы предтечного состояния, он будет только рад. Когда Шарль просыпается, он почти сразу же разражается слезами. На улице все еще темно, так что он проспал не так долго, как надеялся. Свидетельством чему, конечно же, служит убийственная судорога, которая в данный момент буквально выжимает жизнь из его живота. Она настолько сильная, что мышцы пресса непроизвольно подергиваются. Его бедра мерзкие и липкие, а дырочка бесполезно пульсирует вокруг пустоты, так что, по крайней мере, он гораздо ближе к самой течке, чем был, когда ложился спать. Когда он пытается свернуться в маленький клубочек, он понимает, что к его животу прижата уже остывшая грелка. Он понятия не имеет, когда она там появилась, но это та самая грелка из ящика его ванной, которую Макс приготовил для него в день переезда — завернутая в пушистый чехол и все такое. Несмотря на то, что она холодная, он все равно прижимает ее к животу, просто ради давления. Черт, он не уверен, что когда-либо прежде испытывал такую сильную боль во время предтечного состояния. Конечно, они никогда не были легкими, но во время самой последней он пролетел через предтечное состояние слишком быстро, чтобы по-настоящему помучиться от боли. Не прошло еще и суток, а ему уже хочется запустить руки в живот и вырвать матку из своего тела. К черту все это. Когда волна проходит, он возится, пытаясь найти положение, в котором ему могло бы быть удобно, но простыни царапают кожу, в халате слишком жарко, и все вокруг просто отстой. Он шмыгает носом, немного слишком громко, снова перекатываясь, хотя мышцы ноют так, словно он только что проехал гонку. Рядом с ним скрипит кровать, а затем включается прикроватная лампа. Шарль даже не осознавал, что лежит ближе всего к стене, обычно он спит посредине. Вместо того чтобы почувствовать себя пойманным в ловушку в постели, он ощущает прилив успокаивающего уюта от осознания того, что между ним и дверью находится альфа, что он в безопасности прижался между стеной и Максом. Блять, его течка, должно быть, уже совсем близко. — Что случилось? — сонно спрашивает Макс, потирая лицо ладонью. — Больно, — шепчет Шарль прежде, чем успевает остановиться и взять себя в руки. Макс моргает, глядя на него все еще полуприкрытыми глазами, затем поворачивается, чтобы порыться в прикроватной тумбочке. Буквально через мгновение он возвращается с пачкой парацетамола и протягивает стакан воды. Шарль с благодарностью принимает и то, и другое, быстро проглатывая две таблетки, после чего снова укладывается в постель. Макс выбирается из кровати, затем разворачивается и опускается на нее на колени только для того, чтобы забрать грелку с живота Шарля. — Ты куда? — спрашивает Шарль, слегка растягивая слова от изнеможения. — Наполню её, — отвечает Макс, чуть не врезаясь в дверной косяк при выходе из комнаты. Его не было от силы минут пять, но к моменту его возвращения Шарль чувствует себя еще более неспокойно. Обезболивающему потребуется уйма времени, чтобы подействовать, а он просто хочет, чтобы все это поскорее закончилось. Когда Макс возвращается в кровать, он все еще наполовину спит, что Шарлю кажется просто безумием. Его колени утыкаются в матрас, и он чуть не падает на него, в последнюю секунду успевая удержаться. Молча он протягивает пушистую грелку, и Шарль с благодарностью принимает ее, чувствуя странный ком в горле. Никто никогда так не заботился о нем во время течки. Ближе всего к этому был... ну, Макс, во время его прошлой течки. Но сейчас все совсем иначе. Даже близко не стояло. — Спасибо, — бормочет Шарль, потому что чувствует, что Макс, возможно, этого заслуживает. Макс лишь хмыкает, уже снова закрыв глаза, и наощупь выключает свет. Шарль прижимает грелку к животу, затем поворачивается на бок, потом на спину, а после снова на бок. Он пытается передышать это, затем позволяет себе немного пошмыгать носом и поскулить, но ничего из этого толком не помогает. — Я ненавижу это, — жалко шепчет он, уставившись в стену. Он не особо рассчитывает, что Макс услышит, потому что, судя по тому, как глубоко тот дышит позади него, Шарль просто предположил, что он уже снова уснул. Вот только Макс бормочет: — Все еще больно? — слова едва различимы. — Да, — признается Шарль, а затем стискивает зубы, когда живот пытается его убить. Позади него Макс пододвигается ближе, пока почти не ровняется с его спиной. — Я могу помочь, — говорит он, дотягиваясь до подола халата Шарля. — Чувствуешь пустоту? Вообще-то Шарль не чувствует ничего, кроме боли, но на данном этапе он в отчаянии. Если Макс думает, что узел поможет, то Шарль готов попробовать. — Наверное, — говорит он и не делает никаких попыток помешать Максу дотянуться до его живота и распахнуть халат. Макс раскрывает его, а затем заправляет край между их телами, чтобы ткань не мешала. — Собираюсь открыть тебя, — бормочет Макс, и, как ни странно, он все еще звучит так, будто наполовину спит. Шарль чувствует запах его приближающегося гона, поэтому он понятия не имеет, как Макс может так хотеть спать в такое время. — Секунду, малыш. Неуклюжими пальцами Макс быстро вставляет палец в дырочку Шарля. Он скользит внутрь так легко, что он добавляет второй, что не удивляет Шарля, он, вероятно, уже мокрый и опухший, его тело готовит его принимать узел снова и снова. Макс тратит меньше минуты на то, чтобы ласкать его пальцами, и это вообще не помогает. Шарль не думает, что его член тоже поможет, но он готов подождать и посмотреть. В худшем случае он просто скажет Максу вытащить. Вот только как только Макс оказывается внутри него, все тело Шарля расслабляется. Будто все напряжение уходит из его мышц, пока он откидывается назад на Макса, подвигаясь, пока полностью не равняется с ним. — Ох, — стонет Шарль, чувствуя самую незначительную боль за последние часы. Она не исчезла, но уменьшилась настолько, что стала более чем терпимой. Теперь, когда это ощущение пропало, он понимает, что на протяжении многих часов чувствовал грызущую, мучительную пустоту. Макс был прав. — Ты в порядке, — бормочет Макс, перебрасывая руку через талию Шарля и притягивая его назад так близко, как только возможно, пока между ними не остается свободного пространства. Тело Макса заметно остыло, что является верным знаком того, что его гон начнется как раз к течке Шарля, и это успокаивает перегретую кожу Шарля. — Просто нужно было что-то внутри тебя. Я с тобой, малыш. Как ни странно, Шарль в каком-то смысле верит ему. Макс даже не пытается трахать его. Вместо этого он утыкается носом в изгиб плеча Шарля, глубоко вдыхая, и менее чем через минуту уже тихонько похрапывает. Теперь, когда боль стала терпимой, Шарль чувствует, что тоже наконец-то может уснуть. В отличие от своей прошлой течки, Шарль на протяжении всей этой в основном остается в сознании. Он не испытывает того уровня бреда, который ассоциирует со своими течками, и уж точно даже близко не подходит к тому полному беспамятству, которое было у него в прошлый раз. Вместо этого он превращается в черную дыру желания. Всего мало, этого никогда не бывает достаточно, и он проводит больше времени в рыданиях чем в стонах, потому что хочет больше. Максу приходится привязать руки Шарля к изголовью кровати, потому что в какой-то момент потребность становится настолько всепоглощающей и неутолимой, что Шарль начинает расцарапывать собственную кожу, пытаясь избавиться от этого чувства, лишь наполовину осознавая, что делает. Он не чувствует, как на его щеке расцветает боль, но Макс перехватывает его руки и привязывает их, а затем осторожно вылизывает его щеку, чтобы слизать кровь и попытаться залечить рану, которую Шарль сам себе нанес. Несмотря на сопутствующий гон, потребность Шарля истощает Макса примерно за двенадцать часов, поэтому Макс проводит почти час, стоя на коленях между бедрами Шарля, медленно вводя палец за пальцем, пока вся его рука не оказывается внутри него. Впервые с начала течки Шарль успокаивается, его тело расслабленно опускается на матрас, когда он вздыхает от удовлетворения. Макс ласкает его так, пока тот не кончает, содрогаясь всем телом, но когда Макс пытается вытащить руку, Шарль плачет и умоляет его этого не делать. Поэтому Макс остается так, прислонившись головой к бедру Шарля, бережно, как котенок, вылизывая находящуюся там пахучую железу Шарля, а затем закрывает глаза, чтобы отдохнуть. Шарль настолько благодарен, что благодарит Макса на всех языках, которые знает, говоря ему, что чувствует себя таким защищенным, таким окруженным заботой, что он так рад, что Макс согласился провести эту течку с ним, потому что сам бы он с этим не справился. Макс утыкается щекой в бедро Шарля, нежно целуя его пахучую железу снова и снова. Когда потребность Шарля возрастает снова, он трахает себя сам на кулаке Макса, вращая бедрами снова и снова, пока Макс бормочет слова одобрения в его кожу. После того как Шарль кончает, Макс, кажется, вспоминает, что он альфа в гоне, и вытаскивает руку лишь на то время, чтобы снова сделать сцепку. После того как узел спадает, он возвращается прямо к нижнему концу кровати и снова вводит руку внутрь него, и его сперма громко хлюпает внутри растянутой дырочки Шарля. Они продолжают в том же духе до конца течки Шарля, чередуя узел и кулак, и к тому времени, как течка Шарля проходит спустя сутки после начала, мышцы его тела дрожат так сильно от переутомления, что Макс садится рядом с ним, сам полуживой от усталости, и нежно массирует каждый дюйм его тела теплым маслом, уделяя особое внимание ногам и плечам, которые ныли с тех пор, как Макс освободил его от пут. — Это ненормально, знаешь ли, — говорит Макс, растягивая слова от собственной усталости. — Твой врач не должен был разрешать тебе делать уколы Провдо так долго. Шарль настолько устал, что даже его раздражение выглядит вялым. Меньше всего ему сейчас нужны нотации, но, по крайней мере, это прогоняет остатки благодарности, которую испытывал Шарль. Он чувствовал себя уже почти растроганным, так что слава Богу, что Макс открыл свой большой рот и все испортил. — М-м, ведь каминг-аут как омеги так здорово мне помог, — бормочет Шарль, даже не утруждая себя тем, чтобы открыть глаза. Руки Макса на мгновение замирают на бедре Шарля, но затем он просто вздыхает и возобновляет работу, погружаясь в тишину.

***

Отношения с Максом становятся странными на пути в Испанию. Кажется, что Макс держится от него на расстоянии даже сильнее, чем Шарль держится на расстоянии от Макса. Когда они тренируются, Макс вставляет наушники вместо того, чтобы включить музыку для них обоих. Когда они едят, Макс ставит тарелку Шарля на стол, а сам ест в одиночку у плиты. Когда они летят в Испанию, Макс кладет сумку на пустое сиденье рядом с собой, чтобы Шарль не мог туда сесть, даже если бы захотел. Шарль пытается вспомнить, что такого он мог сказать или сделать во время своей течки, чтобы вызвать подобную реакцию, но ничего не может придумать. Это не только заставляет его переживать, что его план развалится, так и не осуществившись, он также... чувствует себя немного одиноко. Все его сообщения Пьеру остаются без ответа, что бы Шарль ни писал. Он немного общается со своей семьей, но они не хотят говорить ни о гонках, ни о Максе, а это, по сути, единственные две вещи, о которых Шарль может думать, так что разговоры выходят странными и натянутыми. Он много общается с Феррари, по несколько часов в день за своим новым ноутбуком, но это на несколько часов больше, чем ему хотелось бы с ними говорить. Забавно, ведь он всегда думал, что если будет лидировать в чемпионате, то не захочет ничего другого, кроме как быть окруженным ими в любое время. Он и Феррари против всех, заливающие цветом россо корса поля сражений на трассах по всему миру. Вместо этого он один против всего мира, а Феррари — лишь необходимое зло на его стороне. В самые одинокие моменты он задается вопросом, сможет ли он остаться с ними в следующем году. Никакого шепота на ухо, подобно дьяволу, преследующего его повсюду. Всю свою жизнь он работал ради того, чтобы стать частью этой команды, чтобы выиграть с ними чемпионат, и он не откажется от этого теперь. Не тогда, когда он пожертвовал каждой частичкой себя, всей своей жизнью ради этого. Он привязал себя к альфе, которого презирает, на всю оставшуюся жизнь только потому, что безумно этого хотел. Он не уйдет, пока этот трофей не окажется в его руках. Они прибывают в Испанию поздно вечером в среду, и Макс снова заботится о том, чтобы взять только одну карту-ключ от их номера. Девушка-бета на стойке регистрации смотрит на них обоих с чуть большим открытым любопытством, чем следовало бы, и когда Шарль неловко переминается с ноги на ногу, она, очевидно, замечает его следы от укусов, отражающиеся в свете, потому что прищуривается, уставившись прямо на них. Шарль натягивает воротник футболки так высоко, как только может, поворачивая голову, чтобы скрыть их от нее. Макс квалифицируется на поуле, Шарль — второй, что только добавляет Шарлю досады. В Феррари никто ничего не говорит, но Шарль знает, что они в курсе о его только что прошедшей течке. Он практически видит, как они винят его цикл в старте со второй позиции, но, к счастью, все они действительно хотят видеть его победу завтра, так что разбор полетов проходит безболезненно, а Жан-Люк все это время сидит позади Шарля. Если не считать совместной поездки из отеля на трассу, Шарль почти не видит Макса в день гонки. Они стоят рядом друг с другом во время исполнения испанского гимна, а Жан-Люк находится где-то в толпе позади них. В отличие от обычного, Макс не держится рядом с ним, когда все расходятся. Вместо этого он бросает его почти сразу же, явно желая, чтобы Жан-Люк взял заботу на себя. Плевать. Не то чтобы Шарль и сам горел желанием говорить с ним, ведь Макс действительно исполнил свою угрозу и облепил всю экипировку Шарля надписями Verstappen.com. Это красуется на его шлеме, на его огнеупорном белье, на комбинезоне и на его болиде. В четверг вечером, после медиа-дня, он с тревогой зашел в социальные сети, чтобы посмотреть, что об этом говорят, но первым же увиденным твитом было чье-то высказывание: Я так и знал, что Леклера оставили в Ф1 после того, как он нарушил правила, только потому, что вмешался его альфа. Он тут же закрыл приложение. Это было слишком близко к правде, чтобы Шарлю это понравилось. Он отчаянно хочет доказать им всем, что они неправы. Возможно, Шарль и смог остаться только благодаря зубам Макса на его шее, но это не имеет никакого отношения к тому, почему Шарль побеждает. Кто-то врезается в бок Шарля, и он поворачивает голову, чтобы сказать Жан-Люку отстать, но вместо этого сталкивается лицом к лицу с альфой из Макларен — Мэттью, кажется? — Веди себя нормально, Леклер, — цедит Мэттью, используя свой альфа-голос. Это не совсем то же самое, что с Максом. Когда это делал Макс, тело Шарля словно мгновенно выходило из-под его контроля. Он точно знал, что происходит, но стоило Максу использовать свой голос, как Шарль полностью отключался от собственного тела, обмякая и лишаясь возможности двигаться как-либо иначе, кроме как по приказу Макса. Даже при том, что он полностью осознавал происходящее, он был бессилен это остановить. Здесь же... Шарль борется против приказа, сражаясь за то, чтобы удержать контроль над своим телом достаточно долго, чтобы добраться до Макса или Жан-Люка. Он не знает, почему не провалился сразу так же глубоко, как это происходит с Максом, но хочет воспользоваться этим, пока еще может. Подавленная паника разливается по его венам. Он словно понимает, что чувствует, но это будто происходит с кем-то другим. Он не может помешать своему телу продолжать идти, но отворачивает голову от Мэттью. Это похоже на движение сквозь густой мед, и он преодолевает сопротивление, пытаясь открыть рот и позвать Жан-Люка. Шарль не настолько глуп, чтобы думать, будто справится с этим в одиночку. Даже унижение от просьбы о помощи к Максу было бы лучше, чем если этот альфа зажмет Шарля наедине. — Молчи, — приказывает Мэттью. — Иди со мной. Второй приказ забирает у него еще больше контроля, словно продолжение использования голоса усугубляет ситуацию. Шарль чувствует, как его тело отключается, чувствует, как контроль над ногами ускользает от него, но он будто ничего не может сделать, чтобы это остановить. Он не может даже умолять альфу прекратить, потому что теперь он не может открыть рот. От паники у Шарля начинают неметь пальцы, а сердце яростно колотится о ребра. — Врежься в Ферстаппена на входе в первый поворот, — говорит Мэттью своим голосом, и на мгновение Шарля пронзает облегчение, потому что его не уводят куда-то за пределы трассы. Ему не приказывают встать на колени перед всеми этими людьми, его не заставляют принимать узел, он и близко не хочет подпускать этого человека. Но затем он осознает, что именно от него требуют, и паника накатывает снова. Врезаться в Макса? Зачем? С какого хера какому-то инженеру Макларен... Ох. Ландо стартует третьим, вспоминает он. Тело Шарля начинает казаться настолько тяжелым, что он едва может удерживать себя на ногах. Он чувствует себя вялым и заторможенным, теперь уже ближе к тому, что испытывал в прошлом, когда это делал Макс. С тяжелым сердцем Шарль понимает, что он ничего не может сделать, чтобы это остановить. Привлечь внимание Макса или Жан-Люка уже слишком поздно, ему остается только надеяться, что кто-то что-то заметил. — Стой на ногах, — говорит Мэттью. — Не позволяй никому понять, что произошло. Веди себя нормально, пока не придет время. Затем он исчезает так же быстро, как и появился, и его оранжевая рубашка растворяется в море тел вокруг них. Без какого-либо осознанного участия с его стороны позвоночник Шарля выпрямляется, и он отрывает ноги от земли, по которой уже начинал их волочить. Связав его четырьмя приказами, Шарль чувствует себя точно так же, как и с Максом. Его тело больше не принадлежит ему, превратившись в бездумную марионетку, вынужденную подчиняться любой прихоти альфы. Он разрыдался бы злыми, разочарованными слезами, если бы все еще контролировал подобные вещи. Он чувствует, как на его локте расслабленно смыкается рука, но на этот раз это всего лишь Жан-Люк. — С какого хера Макс не проводил тебя до машины? — бормочет Жан-Люк, свирепо глядя на толпу. — Гребаный тупица. Шарль рад, что он не единственный, кто так думает, но взбешен тем, что не может даже открыть рот, чтобы сказать это. — Ты в порядке? — спрашивает Жан-Люк, осторожно ведя Шарля. — Кто был этот человек? Что он сказал? — Инженер Макларен, — отвечает Шарль, так как приказы не позволяй никому понять, что произошло и веди себя нормально, пока не придет время вынуждают его ответить. На его собственный слух голос кажется чужим, но Жан-Люк даже не удостаивает его вторым взглядом. — Мэттью. Альфа — хочется закричать Шарлю. Он использовал на мне голос. Но сколько бы он ни хотел, его рот не открывается. — Тот альфа с прошлой гонки? — спрашивает Жан-Люк натянутым голосом. Шарль чувствует отдаленное облегчение. Слава Богу за Жан-Люка — он понимает. Он знает. Он собирается сказать «да», чтобы подтвердить, что это именно тот альфа, потому что этого наверняка будет достаточно, ведь Жан-Люк точно сможет догадаться, что что-то не так, только по одному этому, вот только вместо этого из его рта вырывается: — Нет. О Боже. Он не может поверить, что приказ этого альфы настолько силен, настолько могущественен, что заставляет Шарля лгать. Черт, почему он такой? Почему он такой слабый? Шарль чувствует себя роботом, когда готовится сесть в болид. Его тело совершает привычные действия без его разрешения. Он снимает охлаждающий жилет, застегивает гоночный комбинезон, вставляет наушники в уши, натягивает подшлемник и застегивает шлем. Каждое движение кажется скованным и тяжелым, но никто даже не спрашивает, в порядке ли он. Жан-Люк исчез, как и всегда в это время, вероятно, чтобы подождать в гараже, а Макс забирается в свой Ред Булл. Ландо выстроился позади Макса, на третьей позиции. Когда Шарль поворачивается, чтобы забраться в кокпит, он видит, что Ландо смотрит на него, облокотившись на боковой понтон своего болида. Шарль не может заставить свое тело остановиться, но он отчетливо видит, как Ландо машет ему рукой, а затем показывает большой палец, прежде чем повернуться обратно к своей машине. Вот ублюдок. Когда Шарль доберется до него, он, блять, убьет его. Одно дело, если бы этот альфа по собственной воле полез к Шарлю, и совсем другое — если он сделал это по приказу Ландо. В груди Шарля все сжимается от паники. Теперь его некому спасти, кроме самого себя. Пока его пристегивают в болиде, Шарль пытается хоть как-то связаться со своей командой. Пытается помешать им застегнуть ремень безопасности, пытается нажать на кнопку связи, пытается сделать хоть что-нибудь, что дало бы им понять, что он сейчас не в себе. Что ему небезопасно находиться в машине. Что он собирается сделать то, чего делать не хочет. Ничего не выходит, и когда гаснут огни перед прогревочным кругом, Шарль понимает, что это действительно происходит. Он собирается намеренно врезаться в Макса против своей воли. Что, если он причинит ему вред? Он не любит Макса, но он не хочет причинять ему боль. Он не хочет попадать в аварию. Приказ Мэттью действует настолько эффективно, что Шарль даже прогревает резину против своей воли, приковав взгляд к заднему антикрылу Ред Булл Макса. Он тяжело дышит в шлем, сердце бешено колотится в груди, и он задается вопросом, чувствует ли Макс хоть что-то из этого. Может ли он понять, что что-то не так, но он заперт в своей машине и так же беспомощен, как и сам Шарль. Когда они подъезжают к решетке, Макс ставит свой болид под углом в сторону Шарля, а Шарль направляет свой в сторону Макса — совсем не то, что он хочет делать. Огни начинают загораться, и Шарль слышит лишь тяжелый звук своего дыхания, а рев моторов вокруг него затих, превратившись в ничто. Его руки крепко сжимают руль, пальцы выжимают сцепление, а затем он медленно начинает давить на газ, когда загорается пятый сигнал. Огни гаснут, и он бросает сцепление, срываясь с места даже быстрее Макса. Он дышит с открытым ртом, понятия не имея, что сейчас произойдет, но страх скручивает все его тело. Он не хочет этого. Он не хочет этого. Если Шарль хочет строить заговоры против Макса, то это его право. Он возмущен тем, что кто-то другой использует его тело, чтобы причинить Максу вред. Только Шарлю позволено делать Максу больно, больше никому. Макс — его. Никому не позволено трогать его, кроме Шарля. Первый поворот уходит направо и сразу же переходит в плавный левый второй поворот, между ними — гравийная ловушка. Когда Макс подрезает его впереди, Шарль не пристраивается следом за ним. Вместо этого он дергает болид на внутреннюю траекторию, потому что Макс всегда идет по внутренней траектории, и тело Шарля знает это инстинктивно после двух десятилетий гонок друг против друга. Два правых колеса его болида съезжают с трассы на траву, пока он пытается вытеснить Макса шире, но все случается только тогда, когда они достигают зоны торможения. Потому что Шарль — его разум фиксирует необходимость затормозить, но когда он собирается сдвинуть ногу, она не двигается. У него остается меньше секунды до столкновения, и он ничего не может сделать за это время. Он делает одну последнюю отчаянную попытку нажать на тормоз, но его левая нога обмякшая и бесполезная. Шарль не совсем уверен, что именно происходит. Он думает, что, возможно, его переднее колесо зацепляет заднее колесо Макса, или, может быть, его переднее антикрыло просто врезается прямиком в боковой понтон Макса. Что бы это ни было, его тело резко бросает вперед, ремни безопасности и система HANS удерживают его от слишком сильного смещения. К тому времени как он вяло моргает, они уже находятся в барьере. Шарль все еще не может толком пошевелиться, но он понятия не имеет, из-за удара это или из-за голоса альфы. Его тело кажется превратившимся в желе, он осел в кресле, голова неловко наклонена вбок, пока он бесполезно смотрит на свой руль. В ухе он слышит, как Хави спрашивает, в порядке ли он, но Шарль не может заставить свое тело пошевелиться настолько, чтобы хотя бы поднять палец и нажать на кнопку радиосвязи. Он знает, что это повергнет всех в панику, особенно потому, что в кокпите нет никакого движения, но Шарль ничего не может сделать. Разочарованные, полные ужаса слезы подступают к его глазам, пока он сидит беспомощный в машине, ожидая, когда хоть что-нибудь произойдет. Он даже не знает, в порядке ли Макс. По крайней мере, у него ничего толком не болит, как ему кажется. По всему телу разлита тупая боль, но так бывает всегда после аварии. Черт, он просто хочет пошевелиться. Он хочет выбраться из машины, размять конечности и убедиться, что Макс не пострадал. Из-за невозможности поднять голову он не видит обломков Ред Булл. — Шарль! Шарль жалеет, что не может поднять голову, хотя бы чуть-чуть, чтобы успокоить Макса и показать, что он в порядке. И чтобы увидеть, что с Максом тоже все хорошо. — Черт, Шарль, — говорит Макс, явно в панике. Сердце Шарля громко колотится. — Поговори со мной, малыш. Тебе больно? Ты можешь поднять голову? Шарлю хочется плакать. Он чувствует себя таким... таким преданным собственным телом. Он ненавидит это. Ненавидит быть омегой. Почему его тело просто не хочет слушаться? — Шарли, пожалуйста, — умоляет Макс, и по голосу кажется, что он готов разрыдаться. — Я не... я больше тебя не чувствую. Пожалуйста, ты... что с тобой... мне нужно, чтобы ты... чтобы ты сказал мне, что ты в порядке... Он назвал его Шарли. Никто и никогда не называет его Шарли. Осторожные руки проникают в кокпит, бережно приподнимая и поддерживая его голову, чтобы она находилась в прямом положении. Это снимает давление с его шеи, и дискомфорт, который покалывал до самого плеча, утихает, пока Макс держит его. — Медики уже совсем рядом, — говорит ему Макс, баюкая его голову. — Они очень близко, Шарль, просто... ты в порядке, я знаю, что ты в порядке, ты должен... ты не можешь... Шарль позволяет себе погрузиться в успокаивающую убаюкивающую интонацию голоса Макса, пусть даже тот и звучит панически и испуганно. Теперь, когда его голову выпрямили, он может видеть немного больше: ноги Макса, на передней части болида Шарля; шлем, все еще надетый на его голову; и то, как его тело слегка дрожит. Из-за фигуры Макса он не видит обломков Ред Булл, но сам факт того, что Макс здесь... должно быть, он не слишком сильно пострадал. Повинуясь непослушным губам, Шарль отчаянно пытается произнести имя Макса. Открыть рот, пусть даже это будет невнятно, просто чтобы Макс хотя бы знал, что он жив. Что он в порядке. — Быстрее! — внезапно кричит Макс. Резкий звук пугает Шарля, но его тело даже не вздрагивает, хотя по конечностям пробегает волна шока. Даже когда Макс использовал на нем свой голос, Шарль не чувствовал себя настолько загнанным в ловушку. Его тело превратилось в нежеланную тюрьму, запершую его на месте и оставившую его в полном сознании. Возможно, было бы лучше, если бы его разум отключался так же, как и тело — если бы он не осознавал так мучительно все происходящее вокруг. Его извлечение из машины идет медленно, особенно потому, что Макс отказывается отойти достаточно далеко, чтобы дать экстренным службам работать. Шарль не знает, раздражаться ли ему из-за этого отказа предоставить им место или быть благодарным за его близость, потому что, по крайней мере, пока Макс здесь, Шарль знает, что никакой другой альфа больше к нему не приблизится. Никто не сможет воспользоваться им — даже Макс, потому что если бы Макс хотел, он бы сделал это в самый первый раз. Макс не отходит даже на то время, пока его перекладывают на носилки; вместо этого он помогает перенести его, пока тело Шарля лежит мертвым грузом, а затем держит его за руку и крутится рядом, рыча, пока с него срезают шлем. Подшлемник они тоже срезают, а затем в его глаза бьет свет фонарика, исчезая так же быстро, как и появился. — Зрачки все еще реагируют, — говорит один из медиков с легким облегчением. — Что это значит? — требует ответа Макс, сильнее сжимая руку Шарля. Шарль жалеет, что не может сжать ее в ответ, жалеет, что не может сделать хоть что-то, но он не может даже пошевелить пальцем ноги или сжать пальцы рук. Фиксатор вокруг его шеи внезапно начинает казаться тугим, когда паника пронзает его. Что если... Что если он пострадал? Что если он не может двигаться или чувствовать свое тело, потому что что-то случилось с его позвоночником, а он этого даже не осознал? Пока паника начинает накатывать, он пытается напомнить себе, что и раньше все ощущалось точно так же. В те два раза, когда Макс делал это с ним, все тоже было именно так. Беспокоиться не о чем. Он в порядке. Он в порядке. Черт, если он когда-нибудь доберется до Мэттью или Ландо... — Это значит, что травма мозга маловероятна, — отвечает медик. — Но в больнице проведут анализы, чтобы подтвердить. — Но он... почему он тогда ни на что не реагирует, если он... Макс замирает, а затем его голова внезапно оказывается прямо над Шарлем. Шарль пытается пошевелить глазами, чтобы поймать взгляд Макса, и он понятия не имеет, удается ли ему это, но нежная рука ласкает его щеку. — Шарли, — мягко говорит Макс, проводя большим пальцем по его скуле. — Ты... Это альфа сделал с тобой? Да! Он пытается закричать. Да, Макс, пожалуйста, я не хочу в больницу, не позволяй им забирать меня, мне туда не нужно. Он борется внутри собственного разума, так отчаянно пытаясь протолкнуть слова сквозь губы, но ничего не выходит. Он бесполезен. Его тело бесполезно. Он больше не хочет этого. Он так устал от всего этого. Он не хочет быть омегой, не хочет быть с Феррари, не хочет торчать в той дурацкой спальне в дурацкой квартире Макса. Он просто хочет домой, чтобы успокаивающий запах папы окутал его, пока тот крепко прижимает его к себе и оставляет свой запах. — Прости, — бормочет Макс, плотно сжав губы. — Шарль, мне так жаль, но... — Его голос меняется, становится глубже, заполняя уши Шарля ватой, а разум медом. — Это альфа сделал с тобой? Он никогда не думал, что использование Максом своего голоса альфы принесет облегчение. — Да, — отвечает Шарль, вынужденный говорить правду, когда его альфа требует этого от него. Все, что он сдерживал в себе, все, что он был не в состоянии сказать, сошлось в одном-единственном слове. Он чувствовал себя так, словно провалился под лед, а теперь, наконец-то, выбрался на поверхность, чтобы сделать отчаянный глоток воздуха. — Да, альфа. Последнее, что он слышит перед тем, как его глаза закрываются под тяжестью голоса его альфы, — это громкий рык Макса, разрывающий воздух.

***

Шарль просыпается в больнице. Во рту у него пересохло, а в голове стоит туман — точно так же, как и в предыдущие два раза, когда Макс делал это с ним. Он не особо помнит, как отреагировал в единственный другой раз, когда на нем использовали голос альфы, но тогда они с Пьером были, по сути, еще детьми. Они оба задавались вопросом, что произойдет, и смеялись над тем, что Пьер использует свой голос на Шарле, не веря, что Шарль действительно сделает то, чего не хочет. Пьер начал медленно и приказал Шарлю сплести и надеть венок из цветов. Затем он велел ему съесть жука. Затем он приказал ему встать на колени и отсосать ему. Примерно в этот момент им обоим перестало быть смешно, и Пьеру пришлось снова использовать свой голос только для того, чтобы Шарль перестал пытаться расстегнуть его джинсы. Он притащил обмякшего Шарля к папе, который велел Пьеру больше никогда не использовать свой голос на Шарле, а затем аккуратно уложил Шарля в их с мамой кровать, позволяя ему спокойно выйти из этого подчиненного состояния разума. Шарль мало что помнит из того случая. Из того, что сделал Макс, он помнит гораздо больше — помнит это во всех деталях. Он начинает с того, что пробует пошевелить пальцами ног, чтобы проверить, вернулся ли контроль, и когда они делают именно то, что он хочет, он пытается также согнуть руку. Черт. Он вернулся в свое тело. Идеально, потому что спина у него жутко болит. С приглушенным стоном он перекатывается на месте, пытаясь найти более удобное положение. — Ты проснулся. Шарль удивленно поворачивает голову, слегка вздрагивая на постели от внезапного громкого звука. Макс сидит, глубоко откинувшись на пластиковом стуле у постели Шарля, но выпрямляется, когда Шарль смотрит на него. — Привет, — мягко говорит Макс, а затем поджимает губы. — Эм. Как ты себя чувствуешь? Как он себя чувствует? Как он себя чувствует? Чужой альфа настроил его тело против него самого и заставил Шарля беспомощно наблюдать со стороны, пока он намеренно врезался в кого-то. Он мог убить Макса и себя только потому, что он глупый, слабый омега. Он чувствует себя просто хреново как фантастически. Подбородок Шарля дрожит, поэтому он отворачивается. Он не хочет быть слабым перед Максом. Его так тошнит от чувства собственного ничтожества, бесполезности, уязвимости и... — Нормально. Макс громко вздыхает. — У тебя не так много травм после аварии, — говорит он вместо того, чтобы уличить Шарля во лжи. — Тебе сделали КТ головы и шеи, но довольно быстро поняли, что я говорил правду насчет голоса альфы. У тебя нет переломов или чего-то подобного, но в ближайшие несколько дней все будет немного болеть, наверное. Они не хотели выписывать тебя, пока ты не проснешься. Шарль сглатывает, снова бросая взгляд на Макса. Ему не нравится мысль о том, что все эти незнакомые врачи осматривали его, пока он был без сознания. Что если они... Ведь тот врач в Имоле просто делал то, что хотел, даже несмотря на то, что Шарль не спал, и Макс был там... Он ворочается на кровати, пытаясь понять, чувствует ли он где-то особенную боль, но все его тело ноет слишком сильно, чтобы он мог вычленить что-то конкретное. Больше чем просто испытывая неловкость, с пылающими щеками, он умудряется заикаясь выдавить: — Ты был... Меня забирали... одного? — Хера с два, — фыркает Макс, будто это было очевидно. Для Шарля это не очевидно, но Макс больше ничего не объясняет. — Я уже могу идти домой? — Врач скоро вернется, и тогда мы сможем поехать домой. Я организую джет на этот день. Шарль удивленно переспрашивает, уставившись на Макса: — На этот де... какой сегодня день? — Понедельник, — говорит Макс, уже вовсю печатая в своем телефоне. — Ты спал всю ночь. Шарль утыкается в подушку, глядя в потолок. Понедельник. Он потерял контроль над телом, гонку, целую, блять, ночь из-за этого... этого... — Ландо победил? Макс перестаёт строчить — у него до сих пор включён этот дурацкий звук клавиш, и каждая буква громко щёлкает, словно он какой-то дед, не умеющий пользоваться смартфоном, — а затем поднимает взгляд. — Да, — медленно говорит он. — Первая победа. Шарль тут же свирепо хмурится в потолок. Тупая гребаная тварь, если Шарль когда-нибудь доберется до него... — Не переживай, ты все еще лидируешь в чемпионате, — пренебрежительно бросает Макс, будто Шарля это вообще сейчас волнует. К тому же, разумеется, он все еще лидирует в чемпионате. Одного схода недостаточно, чтобы лишить его лидерства — да и Макс, в любом случае, единственный, кто подобрался к нему близко. Ландо придется сделать гораздо больше, чем просто выиграть одну гонку, чтобы хоть как-то сократить такое отставание по очкам. — Тот инженер Макларен, Мэттью, это он использовал на мне голос, — говорит Шарль, продолжая смотреть в потолок. — Думаю, Ландо приказал ему это сделать. Слабый запах дождя, исходящий от Макса, внезапно превращается в грозу, и лед забивает Шарлю нос. Голос Макса звучит очень жестко и сдержанно, когда он спрашивает: — Что он приказал тебе сделать? — Врезаться в тебя, — честно говорит Шарль. — Притворяться, будто все нормально, а затем врезаться на входе в первый поворот. Гнев Макса проникает в разум Шарля и подпитывает его собственный. Он рад, что не единственный, кто в бешенстве из-за этого. Он поверить не может, что у Ландо хватило наглости пойти на такое, а тот альфа довел дело до конца. — Когда? — требует ответа Макс. — Когда он... — После гимна, — говорит Шарль. — Ты ушел до того, как Жан-Люк успел подойти. Злость Макса сменяется чувством вины, но достаточно быстро снова перерастает в ярость. — Он взял несколько дней для себя, — коротко бросает Макс. — Он уехал домой. Он... довольно сильно зол на меня. За то, что я оставил тебя. Шарль задается вопросом, где для Жан-Люка этот «дом». Он понимает, что на самом деле знает о нем не так уж много. И уж точно он не знал, что Жан-Люк относится к нему достаточно хорошо, чтобы так расстроиться из-за того, что с ним что-то случилось. Но Шарль не винит Макса. Он бы хотел, чтобы тот не оставлял его одного, но в этом дерьме виноват лишь один человек. — Прости, — нехотя выдавливает из себя Шарль, сжимая кулаки. Он ненавидит быть уязвимым перед людьми, и Макс находится на самом дне списка тех, кому он хотел бы показать слабость. — Я... я пытался сопротивляться, но... В запахе Макса вспыхивает удивление, но Шарль не находит в себе сил взглянуть на него, чтобы увидеть выражение его лица. Наконец Макс произносит: — Шарль, — очень мягко, искренне. — Это не твоя вина. Шарль прикусывает внутреннюю сторону щеки и ковыряет кожу вокруг ногтя на большом пальце. Простыни на каталке колют кожу, все тело ноет, и хотя он рад, что никто из этих врачей до него не дотронулся, он ненавидит саму мысль о том, что теперь ему приходится о подобном беспокоиться. Все кажется таким сложным. Его придавило к земле, словно Атланта с небесным сводом на плечах. Ему хочется, чтобы существовать было проще. А может, он просто хочет не существовать вовсе. — Ты не мог бы просто... оставить меня одного, пожалуйста? — бормочет Шарль, снова опуская голову на подушку и поворачиваясь на бок, спиной к Максу. Он говорит это без грубости — это просто тихая просьба. Макс тихо вздыхает, и скрип его стула эхом отдается в палате. Шарль слышит его шаги, затем скрип двери, и внезапно паника ледяной волной обрушивается на него... — Ты куда? — встревоженно спрашивает Шарль, резко садясь в постели и в упор глядя на Макса. Он поверить не может, что Макс собирался уйти. Господи. Что с ним, блять, такое не так? — Я просто собирался сесть у д... — Он закрывает рот, когда Шарль сужает глаза, а затем запрокидывает голову назад. Шарль вообще не понимает, в чем его проблема. Шарль медленно ложится обратно, не сводя прищуренного взгляда с Макса, чтобы убедиться, что тот не выскользнет за дверь, и когда Макс начинает медленно идти обратно к своему стулу, Шарль снова поворачивается на бок. Глупый альфа. — Твоя обувь шумит, — ворчит Шарль, закрывая глаза. — И перестань так громко дышать. Макс хмыкает, опускаясь на стул, но затем Шарль слышит отчетливый звук снимаемой обуви и мягкий стук ног в носках о линолеум. Он прячет улыбку, утыкаясь лицом в подушку.