Where You Go, I Go

Шарль укутался в своё гнездо, натянув одеяло до самого носа, и уставился на плюшевого мишку, сидящего на подушке. В груди жгло. Его тошнило. Чем больше он думал о том, что только что произошло с Ландо и Пьером, тем хуже ему становилось. Это было похоже на заевшую пластинку в голове, которая постоянно возвращалась к началу, и сколько бы раз он ни пытался запретить себе думать об этом, мысли продолжали возвращаться. Назад к следам укусов на плече Ландо. Назад к Пьеру, который ему не поверил. Назад ко всем мелким колкостям, которые отпускал Ландо. Назад к звуку тихого шмыганья носом Ландо. Многие вещи, из-за которых он расстраивался, были тем, о чём он раньше почти и не задумывался. Но шпильки Ландо заставили его почувствовать себя так неловко наедине с собой. Не совсем бета, не совсем омега. Они вытащили наружу всю ту инстинктивную неуверенность, которую он испытывал во время своей первой течки с Максом. Что он не мягкий, как омега или, может быть, теперь он слишком мягкий, а его тяжело наработанные мышцы теперь скрыты: «Я знаю, что в этом году ты боролся со своим весом и мышечной массой». Что он не может обеспечить комфорт или безопасность, в гнезде или где-либо ещё: «Ты не особо изменился с тех пор, как переехал. Это всё ещё выглядит как холостяцкая берлога, которую я всегда знал». Что он, возможно, не сможет иметь детей, что, по мнению стольких людей, является всем его предназначением: «И ты ждёшь, что я поверю, будто ты, ты, ещё не обрюхатил его? Так что, очевидно, он даже этого сделать не может». Он провёл почти пятнадцать лет, пытаясь отрицать все эти вещи, игнорируя инстинкты, но теперь все они бурлили и изливались из него, словно прорванная плотина. Он не знает, как справиться со всеми этими чувствами. Вместо того чтобы пытаться внушить себе, что всё это не по-настоящему, что это не то, о чём ему нужно беспокоиться, он думает о шрамах от укусов на плече Ландо и чувствует себя таким... неполноценным. Словно Максу было бы лучше с кем-то другим. С кем угодно другим, омегой или нет. Да и почему Максу вообще он нравится? С какой стати? Шарль так ужасно обращался с ним, так долго, и вокруг явно нет недостатка в людях, которые могли бы ответить на любовь Макса так, как он того заслуживает. Шарль — он ужасный человек. Он перестал есть, а потом притворился, что Макс издевался над ним. Он манипулировал Максом, чтобы затащить его в постель. Он лгал ему снова и снова о важных вещах вроде того, спал ли он когда-либо с Пьером, и когда Макс наконец признался в своих чувствах, Шарль ухватился за всё, что, по его мнению, могло ранить Макса, и швырнул это ему в лицо. Максу было бы лучше без него. К тому времени, как в дверь раздаётся стук, он уже доводит себя до такого состояния, что слёзы непрерывным ручьём текут по его носу прямо на подушку. Он перестаёт смотреть на мишку и переводит взгляд на дверь, раздумывая, впускать ли Макса. Он чувствует себя полным дерьмом и не хочет с ним говорить, но Макс обычно не заходит в его комнату, если только дело не в чём-то важном. И... он ведь ушёл довольно резко, наверное. Кто знает, что Ландо ему наговорил? — Войди, — бормочет он в одеяло, протирая лицо ладонью и зная, что Макс его услышит. Дверь медленно со скрипом приоткрывается, и Макс просовывает голову в комнату, тревожно нахмурив брови. Шарль надеется, что не слишком заметно, что он плакал. — Привет, — тихо говорит Макс, секунду покусывая нижнюю губу, а затем полностью заходит внутрь. — Ты в порядке? Шарль вздыхает, натягивая одеяло чуть плотнее к лицу. Свет от луны и города струится через открытые шторы, поэтому Макс подходит к ним, чтобы зашторить окно. Шарль забыл сделать это, когда забрался в своё гнездо после душа, а потом у него просто онемело всё тело, чтобы встать снова. — Я в порядке. — Ты не кажешься в порядке, — говорит Макс. — Тебе плохо. Да уж, ну конечно. Это потому, что он плохой. Но он понятия не имеет, как объяснить Максу, почему ему так плохо, да и в любом случае не хочет говорить это вслух, потому что чувствует себя глупо из-за таких мыслей и чувств. Глаза начинает жжечь, кожу стягивает так, будто она вот-вот лопнет, а в груди неприятно клубится какая-то странная, непреодолимая эмоция. Он чувствует, что ему нужно либо ударить что-то, либо убежать, либо плакать, пока не уснёт, и, судя по тому, как слёзы снова начали невольно проступать на глазах, он догадывается, какой из вариантов это будет. Макс бросается к краю кровати, явно встревоженный, но Шарль не знает, как хоть что-то объяснить. Он просто приподнимает одеяло и надеется, что Макс не станет раздувать из этого проблему, а затем ждёт, пока тот явно пытается решить, стоит ли ему ложиться. От этого Шарлю становится только хуже. Он настолько плохой человек, что заставил Макса сомневаться даже в том, стоит ли его утешать. — Всё в по-рядке, — говорит Шарль, но слёзы катятся по его щекам, а голос прерывается. Он опускает руку и она глухо ударяется о матрас, когда одеяло опускается, помятое и сморщенное. — Тебе... тебе не... обязательно... Макс быстро забирается к нему, от него так и веет тревогой, и как только он оказывается под одеялом, Шарль прижимается к Максу, утыкаясь лицом в его шею, чтобы спрятаться. Он такой потребитель. Никогда не позволяет Максу получить и капли утешения или понимания, но при этом жадно хватает всё, что Макс предлагает ему взамен. Его дыхание перехватывает на вдохе, и он отчаянно пытается себя успокоить. Тебе не нужно плакать, яростно говорит он себе, потираясь носом о пахучую железу Макса в надежде, что это его успокоит. Ты ведешь себя глупо. — Ты можешь поговорить со мной, — тихо бормочет Макс, и его голос звучит так мило, неловко и неуверенно. — Если хочешь. Я... я выслушаю. Он такой хороший. Он всегда такой хороший, всегда просто хочет быть добрым к нему, но Шарль считает, что не заслуживает этого. — Зачем тебе делать это для меня? — спрашивает Шарль, громко шмыгая носом. Это жалко. Он жалкий. — Ты сам знаешь почему, — немного беспомощно отвечает Макс. Сердце Шарля сжимается, так больно, что он жалобно скулит. Он не заслуживает этого. Он не заслуживает Макса и его непоколебимой верности, его стремления оберегать Шарля, даже когда тот вел себя как последний козёл. Он уж точно не заслуживает того, чтобы Макс всё ещё любил его, даже когда Шарль ничего не может дать ему взамен. — Прости меня, — говорит Шарль, но это выходит почти как всхлип. — Прости меня, мне так жаль, я был так груб с тобой, а теперь ты застрял со мной навсегда, а я даже не могу... — Застрял? — спрашивает Макс, явно сбитый с толку. Шарль не винит его — он и сам растерян от собственного поведения. От этого он плачет ещё сильнее, потому что Макс ведёт себя так мягко, даже несмотря на то, что Шарль вешается как сумасшедший. — С чего вообще ты взял, что я чувствую себя застрявшим? Если уж на то пошло, это ты застрял со мной. Он слишком хороший, постоянно, говорит Шарлю вещи, которые тот не заслуживает слышать... — Ты застрял, — плачет Шарль, сильнее сжимая кулаки на футболке Макса. — Ты такой хороший, и ты всегда защищаешь меня, хотя Ландо был прав, ведь я не умею готовить еду, и тебе всегда приходится делать это, и, может быть, я не могу иметь детей, но все вокруг твердят мне, что ты их хочешь! Я всё испортил. Я испортил твою жизнь, и свою жизнь, и что, если я даже не смогу выиграть чемпионат? Что, если я недостаточно хорош? Горло болит, когда он громко рыдает, крепко зажмурив глаза. Макс поглаживает его по спине, от чего ему становится только хуже. — Это всё моя вина, — хрипло выдавливает Шарль. — Я такой глупый, я не знаю, зачем тебе делать это для меня. Я того не стою, не стою, Макс, я такой глупый. Макс нежно выводит успокаивающие круги на его спине, пока Шарль отчаянно рыдает ему в шею. Он даже сам не понимает, откуда взялась половина этих слов, отчего плачет ещё сильнее. Что он вообще несёт? О чём он говорит? Он действительно такой чертовски глупый... — Ты не глупый, — горячо шепчет Макс. — Даже не говори так. Тебя загнали в ужасную ситуацию, и ты пытался выжать из неё максимум. Это не делает тебя глупым. Шарль громко всхлипывает, вытирая мокрое лицо о футболку Макса. — Не будь со мной хорошим, — отчаянно шепчет Шарль. — Я не заслуживаю того, чтобы ты был со мной хорошим. — Прекрати, Шарль. Не говори так о себе. Ты заслуживаешь... ты заслуживаешь гораздо большего, чем всё это, чем я, чем Феррари. Ты заслуживаешь... блять, я бы хотел, чтобы ты мог увидеть себя моими глазами. Он звучит так благоговейно, шепча это Шарлю на ухо. Шарль вздрагивает, прижимаясь к нему, и его рыдания затихают, пока он слушает. — Ты такой упрямый, но именно поэтому я знаю, что ты выиграешь чемпионат в этом году. Я не знаю, покажется ли тебе тогда, что всё это того стоило, но это точно будет не напрасно. Ты выиграешь. Это будет не напрасно. Шарль крепко зажмуривает глаза, и тревожное, ужасное чувство немного отступает. Он должен верить Максу. Всё это просто не может быть напрасно. — Ты правда так думаешь? — спрашивает он тихим голосом. — Да. А у меня три титула, так что тебе придётся мне поверить. Сквозь слёзы у него вырывается смешок, его рыдания затихают ещё немного, и он снова вытирает лицо о футболку Макса. Он слегка отстраняется, укладывая голову на подушку, и Макс протягивает руку, нежно обхватывая ладонью его щеку и стирая слёзы большим пальцем. Шарль прижимается к его прохладной ладони, отчаянно ища утешения. — Что касается всего остального, — мягко шепчет Макс, — я никогда не ждал от тебя ничего подобного. Я просто... я просто хочу, чтобы ты был собой. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. У Шарля перехватывает горло, когда он смотрит на Макса. Он такой... Боже. Шарль не понимает, как он вообще может быть настоящим. Всё насилие, которое пережил Макс, вся его боль, несчастье и одиночество — и всё это сделало его только добрее. Шарль жалеет, что не замечал этого раньше. Он не думает о том, чтобы поцеловать Макса. Не особо. В одно мгновение он просто смотрит на него, в груди тепло, мягко и всё ещё немного щемит, а в следующее он резко подаётся вперёд, впиваясь пальцами в щеку Макса, и прижимается к его губам — сильно и грубо. Макс резко вдыхает, а затем отвечает на поцелуй, грубо притягивая его к себе за талию. Шарль прогибается в спине, закидывая одну ногу на бедро Макса. Макс уже наполовину возбуждён, вероятно, из-за гона, поэтому Шарль покачивает бёдрами, приоткрывая рот. Макс громко скулит, глубоко в груди, и его бёдра дёргаются навстречу Шарлю. Боже, да. Это именно то, что ему нужно. Макс заставит его почувствовать себя хорошо — он всегда так делает. Он заставит всю боль уйти. Он ведёт рукой вниз по груди Макса к подолу его футболки, слегка задирая её, чтобы прижать ладонь к его прохладной коже, а затем опускается ещё ниже, чтобы быстро расстегнуть его ремень. Макс снова стонет, когда пальцы Шарля задевают его член через одежду, пока тот расстёгивает молнию на джинсах, но как только Шарль собирается засунуть руку внутрь, Макс перехватывает его за запястье и убирает его руку. Макс отстраняется, впиваясь пальцами в нежную кожу на его запястье. — Макс, — выдыхает Шарль, пытаясь снова придвинуться ближе, подтягивая Макса вперёд. Ему это нужно. Макс тяжело дышит, снова отодвигаясь назад, когда Шарль пытается потянуться за ним. — Шарль, пожалуйста, — говорит Макс. Его голос громко срывается, звуча настолько отчаянно, что Шарль перестаёт пытаться поцеловать его и вместо этого открывает глаза. Макс выглядит разбитым: зрачки расширены, щёки раскраснелись, губы приоткрыты. — Не делай этого со мной. В животе у Шарля всё сжимается, внутри покалывает от резкой боли отвержения. Вот почему Макс на самом деле не проводит свой гон с ним — он больше его не хочет. Он увидел худшее, что было в Шарле, и передумал. Шарль не винит его, он и сам себя сейчас не особо любит. — Ох, — шепчет Шарль, его щёки краснеют от смущения и стыда. Он немного отползает от Макса, пытаясь увеличить расстояние между ними. — Это... я понимаю, что ты не... Макс кряхтит, а затем обхватывает ладонью талию Шарля, снова притягивая его ближе. Шарль чувствует, как дыхание Макса обвевает его лицо, когда тот тихо вздыхает. У него всё ещё стоит, но, с другой стороны, Шарль и сам уже наполовину возбуждён. Он не понимает, как у Макса всегда получается сохранять столько самообладания. Во время его первой течки, на яхте, сейчас. Что бы Шарль на него ни обрушивал, он держится так стойко, так решительно, никогда не переступая черту. Шарль просто грёбаная катастрофа по сравнению с ним. — Тебе грустно, и тебе больно, — тихо говорит Макс натянутым голосом. — Ты не хочешь этого на самом деле. Разве нет? Ему кажется, что хочет. Он чувствует, что хочет. Он думал об этом раньше, когда Макс кормил его черешней. Он не мог оторвать глаз от Макса прошлой ночью, когда тот устроился в гнезде, которое свил Шарль. Он практически избегал мастурбации все летние каникулы, зная, что будет думать о Максе, и не понимая, как к этому относиться. Макс долго молчит с мученическим выражением лица. Шарль лежит затаив дыхание, ожидая услышать то, что Макс явно хочет сказать. — Шарль, я... — Макс обрывает себя, поджав губы, затем делает глубокий вдох и начинает заново. — Возможно, я не имею права просить об этом, но, пожалуйста. Ты даришь мне надежду. Я не могу надеяться, если ты делаешь это не всерьёз, так что не... не делай этого со мной. Шарль хмурится, сжимая губы, и всматривается в полное надежды и боли выражение лица Макса. — Пожалуйста, будь нежнее со мной, — шепотом просит Макс. Он медленно убирает руку с его талии, чтобы вместо этого нащупать его ладонь, мягко проводя кончиками пальцев по тыльной стороне. Он переплетает свои пальцы с пальцами Шарля, а затем поднимает их соединённые руки и прижимает к своему сердцу — точно так же, как в тот день, когда признался Шарлю в любви. — Думаю, ты даже не представляешь, какая у тебя надо мной власть. Дыхание Шарля замирает в груди, пока он смотрит на Макса. Это так искренне. Пожалуй, это самые искренние слова Макса, если не считать того дня, когда он впервые признался ему в любви. Шарль сдувается, шумно выдыхая. Макс прав. Он не может так с ним поступать, только не так. Шарль знает, что изменить решение было бы легко. У Макса вот-вот начнётся гон, Шарлю не составит труда испытать самообладание Макса на прочность, подтолкнуть его к тому, чтобы он сорвался. Может, он действительно хочет этого, а может, ему просто грустно. Пока он сам не знает наверняка, он не может так поступать с Максом. Шарль хочет того, чего не вправе требовать от Макса, и с его стороны было бы так неправильно просить о большем. Манипулировать Максом, чтобы затащить его в постель — это не то, как он хочет со всем этим разобраться. Это было бы жестоко, а Шарль не хочет быть жестоким. Только не с ним. — Хорошо, — тихо обещает Шарль, сильнее сжимая руку Макса. — Никакой ложной надежды. Про себя он обещает, что в следующий раз, когда поцелует Макса, это будет уже по-настоящему. Макс на мгновение зажмуривает глаза, и Шарль чувствует, будто всё равно сказал что-то не то, хотя и пытался быть честным. — Хорошо, — соглашается Макс через секунду, открывая глаза. Они выглядят такими грустными, но Шарль чувствует себя беспомощным, неспособным сделать хоть что-то, чтобы облегчить эту грусть. Шарль делает глубокий вдох, а затем переворачивается на другой бок, всё ещё сжимая ладонь Макса в своей. Это немного неловко, но он справляется, укладывая руку Макса поверх своей талии и скрестив собственную руку на животе. Макс позади него как-то странно напрягся и замер, поэтому Шарль лежит очень тихо, надеясь, что не делает всё только хуже. Максу будет гораздо сложнее справиться с возбуждением теперь, когда он находится на пороге своего гона. Ему, должно быть, очень неудобно. Тем не менее, Макс тоже не шевелится, даже когда они оба погружаются в сон. В ту ночь Макс присоединяется к Шарлю в его Дрейма Вер-ольд, впервые за многие недели.

***

— Итак, — тихо говорит мама по-французски в середине дня в пятницу. Они только что закончили обедать, и Энцо и Артур склонились над телефоном Артура, тихо смеясь. Шарль отводит взгляд от их улыбающихся лиц, чтобы посмотреть на свою маму. До этого момента он и не осознавал, как сильно по всем им соскучился. — Макс не захотел прийти? Улыбка Шарля застывает на лице, и он пытается сделать её искренней, но знает, что мама видит его насквозь. Честно говоря, Шарль понятия не имеет, как говорить с кем-либо из них о Максе. Он отказывается рассказывать им что-либо об аукционе, поэтому они все до сих пор верят, что их связь была настоящей — что они влюблены, что как только тайна Шарля раскрылась, он доверился Максу, чтобы тот заявил на него права и помог ему. Даже при том, что сейчас он относится к Максу с гораздо большей нежностью, он недостаточно доверяет себе, чтобы преподнести своей семье красивую историю любви. — Я попросил его не приходить, — признается Шарль, и это правда. — Я так долго вас всех не видел, просто хотел провести время с вами. Это уже менее правдиво. На самом деле, когда мама позвонила вчера и сказала, что его братья приедут на обед и им с Максом стоит присоединиться к ним, Шарль сразу понял, что не сможет провести три часа, притворяясь безумно влюбленным в Макса. И уж точно Шарль не смог бы провести столько времени рядом с Максом, не притворяясь безумно влюбленным в него. Поэтому он попросил Макса остаться дома, и компромисс со стороны Макса заключался в том, чтобы подвезти его и забрать, а также побыть где-то поблизости, пока Шарль заперт в квартире своей матери. — Ты теперь его... пара, — немного натянуто говорит мама. Шарль думает, она сделала это намеренно — то, как она сказала, что Шарль является парой Макса, а не наоборот. — Тебе не кажется, что нам стоит с ним познакомиться? — Вы ведь уже его знаете, — неловко смеясь, говорит Шарль. Мама моргает, глядя на него. Он совершенно не справляется с этой ложью. Он отчаянно пытается вспомнить, что уже говорил ей о Максе, но понимает, что не может вспомнить почти ничего. Всякий раз, когда он заводил о нем разговор по телефону, мама быстро меняла тему. — Что ж, я хочу знать, изменился ли он настолько, насколько ты говоришь, — прямо заявляет мама. — Достаточно ли для того, чтобы заявить на тебя права. Чего, как ты говорил, ты никогда никому не позволишь сделать. Шарль поджимает губы, становясь серьезным. Сейчас мама уже ничего не может сделать, чтобы предотвратить это, но Шарль не хочет провести остаток жизни, ссорясь с ней из-за этого. Ему стоит попытаться сгладить углы. — Он не такой, как я думал, — тихо говорит Шарль, бросая взгляд на братьев, когда те оба громко смеются. Они все еще полностью поглощены телефоном, поэтому он снова переводит взгляд на маму. — Обещаю. То, что я говорил о нем... я был неправ, мама. Мама остается невозмутимой, пристально глядя на него. — Нечасто я слышу эти слова из твоих уст. — Я нечасто ошибаюсь, — парирует Шарль. Мама слегка улыбается, и Шарль мягко улыбается ей в ответ. — Но в отношении Макса я ошибся. Он добрый, нежный, и он... «И он любит меня», — собирается сказать Шарль. Слова застревают у него в горле. Это слишком реально, слишком живо, и сказать такое маме кажется чем-то ошеломляющим и уязвимым. Особенно когда Шарль все еще мало что понимает в чувствах Макса. Мама делает глубокий глоток из своего бокала, прерывая зрительный контакт. Она ерзает на стуле, ставя просекко, и у Шарля появляется предчувствие, что то, что она собирается сказать, заставит его почувствовать себя неловко. — Твой папа, — медленно начинает она, проводя пальцем по основанию своего бокала. — Он был... он был добрым и нежным. Но даже он все равно оставался альфой... Да, Шарль прекрасно это понимает. Возможно, мама понимает это по-другому, но папа и Шарль были стаей. Мама никогда этого не поймет. — Я просто хочу убедиться, что ты в безопасности, — говорит она, максимально понижая голос, чтобы Энцо и Артур не могли подслушать. — В безопасности? — глупо повторяет Шарль, в недоумении приподнимая брови. — В плане секса. У Шарля приоткрывается рот. — Мама, — яростно шепчет он, чувствуя, как щеки вспыхивают пунцовым румянцем. — Да, это... я принимаю контрацептивы, конечно... Мама быстро качает головой. — Нет, я не об этом, — говорит она. Затем делает паузу и добавляет: — Ну, и об этом тоже. Рада это слышать. Но я имела в виду твою физическую безопасность, Шарлито. Шарль наклоняет голову, нахмурив брови. Он не совсем уверен, что понимает, клонит ли она к этому. — Альфы могут быть... неистовыми, — неловко произносит она. Разум Шарля цепенеет от шока, когда он понимает, к чему она ведет. — Он не причиняет тебе боль? — Мама, — шипит он с горящими щеками, приходя в ужас от разговора, который она пытается завести. — Боже мой. Пожалуйста, не надо. — Я знаю, какими они могут быть, — настаивает она. Шарль чувствует себя полностью униженным и в какой-то степени жалеет, что не может просто сброситься с балкона. — Мы принимали меры предосторожности, чтобы... — Мама, пожалуйста, — умоляет он, закрывая лицо руками, чтобы хоть как-то спастись. — Боже мой. Это так неловко. Они никогда, вообще никогда не говорили о сексе. К тому времени, как он понимал, он уже определился как омега. Папа пытался поговорить с ним об этом, предлагал позвать маму, когда разговор зашел о беременности, но Шарль, заикаясь, ответил, что не планирует быть с альфами — он почти уверен, что с красным лицом выдавил: «Я не хочу быть тем, кто... принимает». Папа, явно стараясь не задумываться об этом слишком глубоко, лишь глубокомысленно кивнул, а затем подробно объяснил ему, как сделать так, чтобы его партнер чувствовал себя в безопасности, и как получить согласие. Мама никогда не давала советов в этой области, если не считать того, что каждый раз, когда он упоминал женщину, она спрашивала, хорошо ли он относится к своим партнерам. Возможно, если бы он хоть раз до этого упомянул мужчину или альфу, она попыталась бы поговорить раньше. — Это важно, — говорит она, и её взгляд опускается вниз. Шарль знает, что её глаза задерживаются на его шрамах, которые при ярком естественном солнечном свете, вероятно, выглядят чуть более отчетливо на коже. Он тянется рукой вверх, чтобы подтянуть воротник рубашки немного выше, хотя никак не может скрыть те шрамы, что остались на шее и челюсти. — Ша, пожалуйста. Я знаю, что папа никогда бы не заговорил с тобой об этом, и я не знаю, какой Макс... Шарль крепко зажмуривает глаза, делает глубокий вдох и задерживает воздух в легких. Он знает, какой упрямой может быть его мама. Иногда почти такой же упрямой, как и он сам. Он также понимает, что это его собственная вина — на протяжении многих лет он наговаривал маме ужасные вещи о Максе, к тому же она видела всё то плохое, что Макс говорил об омегах в прошлом. Шарль знает это наверняка, потому что сам же ей всё и показал. Если бы Шарль был готов рассказать ей правду об аукционе и о том, на что пошел Макс, чтобы защитить его, то, возможно, он смог бы облегчить её страх. Но он не собирается ей рассказывать. Надеется, что ему никогда не придется этого делать. А это значит, что ему придется просто стиснуть зубы, вытерпеть этот разговор и попытаться ее успокоить. — Мама, он ведет себя очень мягко, — говорит он, стараясь не звучать так же униженно, как себя чувствует. — Он не... причиняет мне боль. И он очень помог мне во время моих течек. — Одну он недавно пропустил, — задумчиво произносит она. — Или ты действительно заболел в Венгрии? Она говорит это очень многозначительно, так что он понимает: его также отчитывают за то, что он слишком мало с ней общается и она ничего не знает. Она не хуже него самого понимает, что он мог бы заболеть настолько, что попал бы в больницу, и все равно поехал бы на гонку. — Я был один, — дипломатично говорит он. — В Монако. Но он не должен пропускать гонку из-за того, что я не умею справляться со своими подавителями. Это маленькая ложь во спасение, прикрытая правдой. Ей ни к чему знать, почему именно он не справился с ними, или то, что пропущенная Максом течка была ответной реакцией на это. Мама лишь хмыкает. Затем она спрашивает: — А его гон? Он... — Он начинается в эти выходные, — признается Шарль. — Он забронировал отель для гона. — Ты расстроен из-за этого. Шарль удивленно смотрит на нее, а затем его взгляд смягчается. Конечно, она может прочесть это на его лице, она слишком хорошо его знает, а порой он как открытая книга даже для незнакомцев. — Почему? — А ты не расстраивалась? — растерянно спрашивает Шарль. Он снова понижает голос, чтобы убедиться, что Энцо и Артур не услышат. — Он собирается заняться сексом с кем-то другим. С другим омегой. Тебе нравилось, когда папа так делал? Мама хмурится, глядя на него. — Он не занимался сексом с кем-то другим. Думаю, в отеле для гона здесь, в Монако, есть — или, по крайней мере, были — две омеги, но они... дорогие. Очень дорогие. Из-за того, что вы такая редкость, они могут требовать любую сумму. И люди будут платить. Мы никогда не смогли бы себе этого позволить, даже если бы и хотели. Даже поддержка беты может стоить дорого, потому что работа во время гона очень специфическая. Так что мы с твоим папой... мы говорили об этом, но я не хотела, чтобы он это делал, да мы и в любом случае не смогли бы заплатить. — То есть он никогда ни с кем их не делил? — Нет. Но Макс делит? Шарль хмурится. Что ж, пожалуй, он не спрашивал конкретно, нанимал ли тот кого-то, кто бы его сопровождал. Он просто сказал, что едет в отель, и Шарль решил, что именно это он и имел в виду. Надо признать, Шарль как-то не особо задумывался о том, насколько дорого может стоить нанять кого-то, но не то чтобы для Макса это имело какое-то значение. Он потратил на него сто миллионов евро — сколько бы ни стоило забронировать омегу, Макс мог бы заплатить, если бы захотел. — Наверное, он просто не говорил, — медленно произносит Шарль. — Он не спросил твоего мнения? Шарлю не нравится то, как она это спросила, и эта легкая морщинка между ее бровей. Он знает, что она осуждает Макса, но Шарлю нечего сказать в его защиту. Нет, он не спрашивал, потому что мы не вместе и он вообще-то и не обязан. — Он... — начинает Шарль, надеясь, что ему в голову придет хоть какое-то оправдание, но ничего не придумывается. Предложение неловко обрывается... и мама продолжает хмуриться. — Он не станет проводить его с кем-то, если я попрошу этого не делать. Он почти уверен, что это правда. Ему просто нужно было бы переступить через собственную гордость настолько, чтобы действительно попросить об этом, а сейчас это кажется равносильным пытке. На этой неделе он и так уже слишком сильно раскрылся — расстроился из-за того, что Макс проводит свой гон с Ландо, из-за укусов, и плакал у него на руках из-за того, что чувствует себя жалким омегой. Он взбесился из-за беты в магазине и выдал Максу целую речь о том, чтобы тот позволял ему быть равным. Он свил для него собственное гнездо. Он не позволил Максу уйти из своей постели, чтобы тот спал отдельно. Всё это — маленькие кусочки его самого, которые он отдал, даже не осознавая этого. Ему нужно притормозить. — Главное, чтобы он не захотел провести его с тобой, — говорит мама так, будто это очевидно. Лицо Шарля кривится. Этот подтекст ему тоже не нравится. Все твердят об этом, включая самого Макса — что это слишком опасно, что всё будет слишком неистово, что ему могут причинить боль, но Шарль не понимает. Он ведь не такой, как все остальные. Он не бета, пытающийся угнаться за тем, что его тело физически не способно выдержать. Он омега. Его эволюционное предназначение заключается в том, чтобы быть в состоянии поддержать альфу во время гона, точно так же, как альфа может поддержать его во время течки. Он знает, что он нечто большее, чем просто его биология, знает, что не обязан делать этого, если не хочет, потому что он не просто омега, но если он решит принять эту сторону себя, то он сможет. Для него это было бы безопаснее, и он знает, что его тело с этим справится. И, Боже. Как же ему надоело, что люди указывают ему, что его тело может и чего не может выдержать; что он может или чего не может делать. Впрочем, он не пытается поправлять маму. Это не тот разговор, который ему нужен или который он хочет с ней вести. Она бы все равно не поняла. Папа бы понял. Шарль проезжает уже половину пути в лифте, когда его телефон начинает звонить. Он достает его, будучи уверенным, что это просто Макс, хотя Шарль написал ему всего пять минут назад, что уже спускается, но это оказывается не он. Себ Феттель. Он не разговаривал с Себом с тех пор, как его тайна раскрылась. Честно говоря, Шарль полагал, что, как и все остальные, Себ решил, что Шарль больше не стоит его времени теперь, когда он омега. Его мир так сильно сузился за последние несколько месяцев, что Себ казался лишь еще одной сопутствующей потерей, хотя Шарль так дорожил их отношениями, что даже приложил усилия, чтобы уберечь шлем Себа, привезя его сюда, к маме, еще до аукциона. Он пристально смотрит на экран, раздумывая, стоит ли отвечать, сможет ли он справиться с предательством еще одного дорогого ему человека. Лифт звякает, и двери открываются, а Шарль всё смотрит и раздумывает, и тут его экран гаснет, и в животе сворачивается разочарование. Он торопливо разблокирует телефон, выходя из лифта как раз в тот момент, когда двери уже собираются закрыться перед ним. Металл задевает его плечо, но всё, что его волнует — это поспешное нажатие на имя Себа в пропущенных вызовах. Он прижимает телефон к уху, тревожно покусывая кожу вокруг ногтя на большом пальце, пока идут гудки. — Ша, — приветствует его Себ всего после двух гудков, и Шарль чувствует его облегчение даже через телефон. Шарль громко выдыхает, и его собственные плечи опускаются от нахлынувшего облегчения. — Себ, привет. — Я рад, что ты ответил, — говорит Себ. Шарль слышит, как тот быстро идет, а затем закрывается дверь. — Ты так и не ответил на мои сообщения, я так за тебя волновался. — Сообщения? — растерянно переспрашивает Шарль. — У меня ничего нет? Если это из-за Макса, Шарль будет в ярости... — Это было довольно давно, — отмахивается Себ. — Когда все только вскрылось, и потом, когда вы объявили, что сошлись с Максом. Уверен, у тебя тогда была еще миллион других забот. Шарль смутно помнит то время, так что неудивительно, что он их пропустил. Он был в таком шоке, в такой депрессии и почти не заглядывал в телефон. — Если бы я их увидел, я бы ответил, — с сожалением говорит Шарль. Он задается вопросом, чувствовал ли бы он себя менее одиноким, если бы знал, что Себ по-прежнему на его стороне. — Как ты? Как Ханна? Себ делает паузу, явно колеблясь, а затем медленно произносит: — У нас все хорошо, Ша. Как ты? Шарль описывает небольшой круг по краю ковра в вестибюле, все еще покусывая большой палец и раздумывая, как много ему стоит рассказать Себу. Он всегда слишком опекал его и любил поволноваться. Он никогда не знал о вторичном поле Шарля и сам был всего лишь бетой, но все равно взял на себя роль наставника, когда они были напарниками по команде. В самые одинокие моменты Шарль даже представлял Себа кем-то вроде отца, хотя и понимает, что сам Себ никогда не смотрел на него с этой стороны. Он не может рассказать Себу правду. — Я в порядке, — говорит Шарль после, пожалуй, слишком затянувшейся паузы. — Правда? — с легкой иронией спрашивает Себ. — То есть расследование ФИА не вызывает у тебя вообще никаких чувств? Шарль вздыхает, слегка капризно пиная землю. — Ты слышал об этом, да? Себ негромко смеется. Шарль может во всех деталях представить, как он, должно быть, только что закатил глаза, а на губах у него появилась теплая, но раздраженная улыбка. — Да, я все-таки смотрю новости, — подтверждает Себ, а затем уже немного серьезнее добавляет: — И они только что позвонили мне, чтобы назначить интервью. Улыбка исчезает с губ Шарля, он застывает на месте, его плечи никнут. Он и не осознавал, что они собираются взять интервью еще и у Себа. — Да? — Потому что мы были напарниками, — тихо говорит Себ. — Я уже поговорил с Маркусом и Карлосом. Их интервью тоже назначены на следующую неделю. Следующая неделя. Блядский... черт. Он понятия не имеет, что скажут Маркус или Карлос. Карлос чувствует сильную вину, он ясно дал это понять, но в нем также было достаточно враждебности, чтобы изначально раскрыть его тайну. И он так и не получил желаемого: Феррари нашли Шарлю пару, а не уволили его. Возможно, Карлос воспримет это как возможность довести дело до конца. А Маркус... ну. Они никогда особо не ссорились, но ни для кого не секрет, что его карьера пошла ко дну после их совместного года в Заубер. Сейчас ему нет никакой выгоды говорить о Шарле плохо, но, возможно, у него остались старые счеты. Телефон у его щеки начинает вибрировать, поэтому он отнимает его от уха и видит, что ему звонит Макс. Он отклоняет вызов и продолжает разговор с Себом, но наконец выходит на улицу. Макс стоит на другой стороне улицы, прислонившись к боку своего Астон Мартин, джинсы туго обтягивают его бедра, а рубашка плотно облегает грудь. Шарль отводит взгляд и машет Максу, быстро указывая на телефон. Макс кивает ему, но в машину не садится, явно решив подождать на улице. Он молчит слишком долго, потому что Себ откашливается и снова заговаривает: — Будь честен, Ша. Как ты? Черт. Как он? Как он? Каким-то образом единственное, что сейчас идет хорошо в его жизни — это, черт возьми, Макс. Три месяца назад это было бы немыслимо. Теперь же, когда Шарль оглядывается по сторонам, чтобы посмотреть, кто все еще остался с ним, единственный человек, которого он постоянно видит на своей стороне — это Макс. Он знает, что лгал своей семье и, судя по всему, случайно игнорировал Себа, но все постоянно сводится к Максу. Все постоянно возвращается к его непоколебимой поддержке, его неизменной преданности, его желанию противостоять всему миру, держа Шарля за руку. — С гонками все ужасно, — прямо говорит Шарль, расхаживая взад и вперед по бордюру перед домом своей мамы. Вокруг никого нет, так что он не переживает, что его кто-то услышит — хотя Макс с его чутким слухом сможет разобрать каждое слово. — В Феррари все ужасно. И они меня уволят, я думаю. Даже если я выиграю. — Не уволят, — говорит Себ, но это звучит настолько неуверенно, что Шарль не понимает, зачем он вообще трудится лгать. — Что они делают? Они расстроены тем, что ты омега? Я видел, они потеряли кучу спонсоров. Точно. Он уже и забыл — Себ ведь не знает. — Да, — бормочет он, уставившись на тротуар и теребя подол своей рубашки. — И теперь Макс спонсирует команду? — наводит на мысль Себ. Шарль вздыхает, проводя носком ботинка по какому-то пятну на земле. Он задается вопросом, знает ли Себ уже об аукционе и это его способ заставить Шарля заговорить о нем. Он молчит, не будучи уверенным. — Я не знал, что вы двое вместе, — наконец говорит Себ. — Что вы со всем этим разобрались. Всегда казалось, что ты его ненавидел. Что ж, хорошо, что он не сболтнул ничего об аукционе. Очевидно, Себ ничего не знает. — Я действительно его ненавидел, — признается Шарль, потому что в этом он, по крайней мере, может быть честен. — Больше нет. Он... он был очень хорошим со мной, Себ. Иногда мне кажется, что он единственный, кому не все равно, что со мной происходит. Думаю, я бы сейчас уже не гонял, если бы не он. С опозданием он понимает, что Макс, вероятно, только что слышал каждое его слово. Черт. К щекам приливает тепло, и он наотрез отказывается поднимать глаза от тротуара. Может быть, если ему повезет, Макс подумает, что речь шла о ком-то другом. — Макс хороший парень, — говорит Себ, тепло и уверенно. — Я знал, что рано или поздно ты это поймешь. Шарль немного удивлен. Он и забыл, что были люди, которым Макс искренне нравился, как бы дико это ни звучало. Он помнит, как до того, как все это началось, всегда оставался в полном недоумении, когда кто-то тепло отзывался о Максе: «Он тот, с кем я бы пошел выпить». «Самый щедрый человек в пелотоне». «Если и есть кто-то, с кем я хотел бы просто посидеть и посмеяться, так это Макс». Шарль думал, что они все слепы и глупы. Что они говорили так только потому, что им было плевать на его предвзятое отношение к омегам. Теперь он видит, что это он сам был слишком слеп и глуп. — Вы собираетесь пожениться? — спрашивает Себ. — Мы... а? — Оу, — немного неловко произносит Себ. — Извини, наверное, я просто... я знаю, что альфы и омеги все еще иногда женятся после того, как связывают себя узами. Полагаю, я решил, что вы поступите так же. Жениться... на Максе? Матерь божья. Ему нужно присесть. Он садится на бордюр, зажимая переносицу пальцами, а затем со вздохом запускает руку в волосы. Он по-прежнему наотрез отказывается смотреть на Макса. — Я не знаю, — говорит он, потому что это звучит вполне правдоподобно, раз уж Себ думает, будто они влюблены. Возможно, это поможет поддержать легенду и избавит его от необходимости давать точный ответ. — Наверное, может быть. В любом случае. Как там Ханна? На этот раз Себ позволяет ему сменить тему, и они болтают еще минут десять. Теперь, когда Шарль может видеть его, становится очевидно, что Макс совершенно спокойно дает ему закончить разговор. Он так и стоит, прислонившись к машине и уткнувшись в свой телефон, а Шарль пытается смотреть себе под ноги и не коситься на него при каждой удобной возможности. К тому времени, как Себ заканчивает длинный и подробный рассказ о купленных им поросятах, которых Ханна просто терпеть не может, Шарль уже вовсю смеется и шутит вместе с ним. Себ, вероятно, так все и планировал, потому что сразу после этого он ошарашивает Шарля словами: — Я собираюсь поговорить с Льюисом насчет ФИА. — Ты... что? Почему? — Они, скорее всего, и у него возьмут интервью, — объясняет Себ. — ФИА не жалует нас обоих, но у нас все еще есть влияние. Я знаю, что он тоже будет со всем этим не согласен, так что, возможно, мы сможем положить этому конец до того, как все зайдет слишком далеко. Это кажется слишком несбыточной надеждой. Даже совместное влияние Себа и Льюиса теперь не сможет это остановить, но Шарль в любом случае благодарен за саму мысль. Возможно, он не так одинок, как думал. — Спасибо, Себ. — Могу я сделать для тебя что-нибудь еще, Ша? — спрашивает Себ, и в его голосе отчетливо слышится беспокойство. — Не уверен, что у меня все еще есть влияние в Феррари, но... Шарль слегка усмехается, немного влажно, ведь Себ даже не понимает, о чем говорит. Если он ничего не может поделать с ФИА, то у него нет ни единого шанса повлиять на Феррари. Особенно когда он даже не представляет, насколько все плохо. На самом деле, то, что они уволят его в конце года после того, как он уже выиграет чемпионат, — меньшая из его забот. Возможно, если бы Себ все еще был рядом вместо Карлоса, он мог бы отговорить Шарля соглашаться на аукцион. Возможно, он смог бы вернуть спонсоров, чтобы Шарлю вообще не пришлось думать об этом согласии. А скорее всего, в Феррари вообще никогда не узнали бы, что Шарль — омега. Он помог бы Шарлю спрятаться во время его внезапной течки и больше никогда не обмолвился бы об этом ни словом. — Нет, — наконец отвечает он. — Нет, ты ничего не можешь сделать. Но... спасибо, Себ. Спасибо, что позвонил. Со мной больше никто особо... не разговаривает. Его голос звучит тихо и ранено, когда он произносит это. Получилось честнее, чем он планировал, но он действительно не помнит, когда в последний раз разговаривал с кем-то из пелотона и это не заканчивалось ссорой. — К черту их, — уверенно говорит Себ. Ему легко говорить — не его оставили в одиночестве справляться с тем фактом, что никто больше, кажется, не воспринимает его как человека. Он бета, к тому же мужчина, так что, как и большинство людей, он этого не понимает. — И прости, что не связался с тобой раньше. Может, вы с Максом приедете к нам на пару дней? Когда у тебя появится свободное время или когда закончится сезон. Сможем отпраздновать твое чемпионство. — Не сглазь меня, — предупреждает он. — Tocchiamo ferro. — Хорошо, Ша, — тепло отзывается Себ. — Передавай от меня привет Максу. Точно. Люди ведь говорят так о партнерах своих друзей. Кем Макс теперь для него, по сути, и является. — И от меня Ханне и детям, — отвечает Шарль, что он обычно и так бы сделал. Просто как-то странно получать это взаимно — да еще и взаимно для Макса. Когда Шарль вешает трубку, он какое-то время смотрит на дорогу, пытаясь собраться с мыслями. Он чувствует себя немного странно и отрешенно, перегруженный личной встречей с семьей впервые за несколько недель, перегруженный разговором с Себом и, возможно, просто перегруженный в целом. Макс уже смотрит на него, засунув руки в задние карманы, когда он поднимает голову. В горле встает неприятный ком, пока он разглядывает его и то, как красиво он выглядит в лучах солнца, но Шарль не совсем уверен, что это за чувство. — Все в порядке? — спрашивает Макс, когда Шарль подходит ближе. Он рад, что Макс не стал упоминать, что Шарль хвалил его перед Себом. — Все в порядке.

***

Всё далеко не в порядке. Шарль чувствует себя как-то странно в собственном теле, словно кожа стала ему немного мала. Он немного потренировался на балконе, затем принял ванну, и теперь лежит в своем гнезде, пока Макс возится наверху, готовя ужин. Он ощущает какое-то странное желание подняться наверх и помочь Максу, хотя совершенно не умеет готовить и почти наверняка только путался бы под ногами. Он немного залипает в телефоне, надеясь, что это чувство пройдет, но оно не особо исчезает. Вместо этого он вбивает в гугл «альфы в гоне». Ему надоело получать информацию из чужих уст, и он хочет выяснить все сам. Первые несколько ссылок ведут на статьи в дешёвых журналах, которые явно романтизируют альф и их гоны, и Шарль находит это безвкусным. Он все равно читает их, пропуская большую часть лишней информации: согласие, сексуально, множественные оргазмы. В одной из них говорится, что член и узел альфы во время гона иногда могут становиться еще больше, и дается совет убедиться, что смазки достаточно, независимо от того, мужчина это или женщина. В этот момент Шарль понимает, что текст написан для беты, и закрывает вкладку. Следующая статья оказывается полной противоположностью. Вместо романтизации гона в ней все расписывается так, будто это самое опасное явление, в котором только можно оказаться. Она предостерегает людей от альф в принципе, и Шарль находит её еще менее полезной, чем предыдущие. После этого он старается подходить к выбору ссылок более разборчиво. На второй странице гугла он натыкается на ссылку на научную статью о поведении и физиологических изменениях альф во время гона. Она скрыта за платным доступом, так что он проверяет сайт на подлинность, чтобы убедиться, что это не мошенники, а затем оплачивает доступ. Она растянулась почти на сорок страниц, которые он не стал бы читать, даже если бы не собирался вот-вот подняться наверх ужинать, так что он просто бегло просматривает заголовки, находит тот, что посвящен различиям в поведении альфы во время гона, и переходит прямиком к нему. На самом деле... всё не так уж отличается от того, что рассказывал ему Макс. Холодный. Защищающий. Собственнический. Легко возбудимый. Привязанный. Однако были и такие вещи, о которых Макс не упомянул: Опасен в присутствии незаявленных омег, поскольку существует высокая вероятность того, что альфа захочет заявить на них свои права, даже если они незнакомцы. Зациклен на одной цели и не способен воспринимать согласие, так как его единственный стимул — оплодотворить того, кто находится рядом, даже если его партнер не может забеременеть. У некоторых альф, как утверждается в статье, могут также наблюдаться иные физиологические особенности. Существует известное явление, при котором член альфы может подвергаться гиперинфляции, что включает в себя такие симптомы, как увеличение размера (кровенаполнение полового члена), более твердая эрекция (ригидность полового члена или тумесценция) и увеличенный период времени, в течение которого раздут узел (набухание узла). Это самое несексуальное описание члена и узла, которое Шарль когда-либо читал в своей жизни. Он в полном восторге. Они сидят за столом, когда Шарль заводит об этом речь. — Так твой член действительно становится особенно большим во время гона? Вот так. Это должно помочь им плавно перейти к разговору. Макс давится куском брокколи, громко кашляя. Шарль неловко застывает, гадая, стоит ли помочь, и думая, что это, возможно, было не самое лучшее решение или время для начала. Он не хотел, чтобы Макс подавился. Макс делает глубокий глоток воды, его щеки ярко краснеют, и он смотрит в потолок, жадно глотая воду. Шарль ждет, пока тот придет в себя, стараясь проявлять терпение и теребя кончик своей вилки. — Эм. Что? — наконец спрашивает Макс, его щеки все еще розовые. — Я прочитал статью, — говорит Шарль, стараясь звучать как можно более беспристрастно. Если он поддастся эмоциям, то не сможет донести свою мысль. — Об альфах в гоне и изменениях, через которые вы проходите. Там было сказано, что некоторые альфы становятся как бы больше и тверже. У тебя так? Макс моргает, затем проводит ладонью по лицу. Он кладет нож и вилку, а затем пристально смотрит куда-то поверх плеча Шарля, произнося: — Во время некоторых моих гонов — да. Не знаю, почему не во всех. Хм. Ему становится интересно, был ли тот больше для Ландо, но затем он решает, что если Макс скажет «да», то он почувствует необоснованную ярость и ревность. Лучше ему этого не знать. — Там написано, что тебе захочется укусить свободных омег. Макс хмурится, его губы опускаются, а затем он бормочет: — Да, ну... я укусил Ландо. Шарль внезапно вспоминает, что Макс говорил об этом; о том, как он пришел в себя и осознал, что причинил Ландо боль, что укусил его. Он также вспоминает... — Ландо сказал, что сам попросил тебя об этом, — мягко говорит ему Шарль. — Он думает, ты помнишь, как он просил. Думаю, именно поэтому у него и не возникло никаких проблем с произошедшим — потому что он считает, что дал согласие, и думает, что ты тоже согласился. Он не понимает, что ты себя не контролировал или ничего не помнишь. Ресницы Макса на мгновение вздрагивают, лицо искажает какая-то странная, полная сожаления гримаса, а затем он поджимает губы. — Я все равно это сделал. Я все равно причинил ему боль, независимо от того, был он согласен или нет. — Я просил тебя укусить меня, когда мы занимались сексом, — произносит Шарль, пытаясь заставить Макса понять, что ему не нужно винить себя за то, что произошло с Ландо. — Об этом ты тоже жалеешь? — Есть много вещей, о которых я жалею, когда дело касается нашего секса, — отвечает Макс, слишком уж честно. Это совсем не то, что Шарль хотел от него услышать, и теперь он чувствует себя немного странно. — Включая и то, что укусил тебя, да. Что еще входит в этот список? Жалеет ли он о течках? О ссорах? Жалеет ли он о тех разах, когда бывал груб с Шарлем, или о тех моментах, когда пытался быть нежным, а Шарль его отвергал? Неужели он хочет, чтобы у них вообще никогда не было секса? Шарль подавляет укол обиды от этого отвержения и говорит: — Макс, ты ведь знаешь, что я этого хотел? Я хотел, чтобы ты меня укусил. Я хотел спать с тобой. По Максу не похоже, чтобы он верил ему, и Шарль внезапно осознает, что им следовало поговорить об этом уже очень давно. Ему невыносима мысль о том, что Макс жил с мыслью, будто Шарль просто терпел всё это сквозь зубы, в то время как Шарль сам, по сути, вынудил Макса переспать с ним. Он отодвигает свою тарелку в сторону, а затем складывает руки на столе. — Моя течка, в тот первый раз, — начинает Шарль, теребя кожу у большого пальца и пытаясь сообразить, как лучше это выразить. — Мне жаль, что тебе пришлось оказаться в таком положении. Если бы я знал, что моя течка будет протекать именно так, я бы... ну, не знаю, что бы я сделал. Тогда он так сильно ненавидел Макса, что не может даже вообразить, будто когда-либо согласился бы провести это время с ним, а попросить Макса найти ему кого-то другого было бы слишком страшно. — Это была моя вина, — говорит Макс, явно сожалея. — Мне не следовало заявлять на тебя права во время предтечки. Я только всё усугубил. — Ты не можешь знать наверняка, — ровно произносит Шарль. — Может быть. А может, и нет. В любом случае, я понимаю, что ты не знал, что делать. Это было очень благородно с твоей стороны — так отчаянно пытаться получить мое согласие. И это правда. Возможно, ему не стоило ждать так долго, возможно, следовало понять, что происходит, раньше, но, честно говоря, если бы Шарлю не было так плохо, он, вероятно, и не согласился бы. А Макс был так добр и так во всем помогал, и он не допустил ничего плохого. Шарль не винит Макса ни в чем из того, что случилось. Макс открывает рот, явно собираясь возразить, поэтому Шарль быстро продолжает. — А после этого... ты ведь понимаешь, что это мне следует извиниться перед тобой, верно? Макс недоуменно смотрит на него. — Я не знал, как ты ко мне относишься, — быстро поясняет Шарль. — Но я знал, что ты хочешь переспать со мной. Поэтому я намеренно соблазнил тебя, чтобы использовать секс как способ манипуляции и заставить тебя ослабить правила. Он подозревает, что Макс и так это знал, но также понимает: одно дело — догадываться, и совсем другое — услышать лично. Судя по тому, как запах Макса начинает киснуть, он чувствует то же самое. — Я думал, ты... нет, неважно, что я думал, — глубоко вздыхая, говорит Шарль. Кожа у большого пальца саднит от того, как сильно он её расковырял. — Если кто-то кем-то и воспользовался, так это я тобой. Я знал, что ты хочешь секса, и использовал это, чтобы получить желаемое, а ты не знал. Так что я... прости меня, Макс. Макс быстро качает головой и тоже отодвигает свою тарелку в сторону, чтобы сложить руки на столе. — Но ты чувствовал себя так только потому, что я держал тебя в неведении обо всем, — возражает Макс, хмурясь. — Я заставил тебя чувствовать себя в такой небезопасности, что тебе казалось, будто единственный способ получить хоть какой-то контроль — это использовать мое влечение к тебе. — Возможно, — соглашается Шарль. — Но я мог бы сделать что-то другое, верно? Мог бы относиться к тебе мягче, делать что-то по дому или хотя бы просто смириться с правилами на несколько месяцев. Но я этого не сделал. И я... знаешь, я... ну, мне это нравилось. Я притворялся, что в моих действиях нет ничего плохого, потому что убедил себя, будто ты это заслужил, но мне еще и просто... хотелось продолжать иметь секс. Эм, с тобой. Макс долго смотрит на него, а затем на его лице медленно начинает расползаться улыбка. Щеки Шарля уже вовсю заливаются краской к тому моменту, как Макс произносит: — Было настолько хорошо, да? Шарль пинает его под столом, хмурясь. — Отвали, — бормочет он. — Я тут вообще-то пытаюсь... — Да, я знаю, — мягче говорит Макс. — Я не чувствую, что ты мной воспользовался. Я просто чувствую, что мне вообще не следовало доводить ситуацию до того, чтобы ты ощущал, будто у тебя нет другого выбора. У Шарля есть предчувствие, что Макс при желании мог бы часами ходить кругами в этих самообвинениях. Он также совершенно уверен, что Макс никогда не посмотрит на это иначе — он просто взвалит всю ответственность на себя, как делает всегда. Шарлю придется заставить его разделить эту ответственность. У него с этим проблем нет, он всю жизнь боролся с Максом за каждый дюйм. — Я не хочу, чтобы завтра ты ехал в этот отель для гона, — говорит Шарль настолько бесстрастно, насколько способен. — Я не хочу, чтобы ты проводил его с кем-то другим. Я хочу, чтобы он прошел здесь, и я хочу, чтобы ты провел его со мной. — Со... Шарль, нет. Я не буду проводить его с тобой. Господи. — Он глубоко вздыхает, словно сама мысль о том, что Шарль будет поддерживать его во время гона, кажется ему отвратительной. Резкий укол обиды оседает в животе еще тяжелее. — И с кем-то другим я его тоже проводить не буду, ты что... ты это, что ли, думал? Шарль хмурится, гадая, неужели он все совершенно неправильно понял. — То есть ты не нанимал омегу? — Нанимал о... черт побери. Нет, малыш, блять. Конечно нет. Оу. Ну надо же. Теперь Шарль чувствует себя немного глупо из-за того, что так долго изводил себя из-за этого. Но почему тогда, черт возьми, он не хочет быть с Шарлем? — И бету тоже нет? — спрашивает он просто для ясности. — Нет, — решительно отвечает Макс. — Нет, там можно забронировать комнаты, которые просто чистые и безопасные, где предоставляют еду и... и игрушки, если нужно. Ты всё это время думал, что я собираюсь трахаться с кем-то другим? Что ж, теперь ему совсем не хочется признаваться в этом. Макс же подумает, что он идиот. Его молчание, очевидно, служит вполне достаточным ответом. — Прости, мне следовало объяснить яснее, — немного печально говорит Макс. — Там вроде есть пара омег. Уверен, в Монако у них полно работы, потому и... в общем, но я никогда к ним не обращался. Я просто снял комнату, где смогу побыть один. — Тогда нет никаких причин, почему ты не можешь провести его со мной, — решает Шарль, стараясь звучать уверенно. — Это гораздо лучше, чем проводить его в одиночестве. Я ненавидел проводить свои течки один. Макс хмурится, умилительно морща нос, и прижимает большой палец к глазу. — Шарль, — медленно начинает он, явно раздосадованный. Шарлю плевать. Он не видит никаких причин для Макса проводить гон в одиночестве, если только тот... просто не хочет проводить его с Шарлем. — Это действительно не одно и то же. Я причиню тебе боль, и я не смогу... — Ты не причинишь мне боль, — уверенно заявляет Шарль. Он лезет в карман за телефоном, достает его, разблокирует и пододвигает по столу к Максу. Экран открыт на той самой странице, которую он читал перед тем, как подняться на ужин. — Посмотри, вот здесь написано, что альфы не являются опасными сами по себе во время гона. Если партнер не подготовлен, ему могут нанести травму, но я омега. У нас уже был секс. И я твоя омега — здесь сказано, что это поможет, потому что твои инстинкты защищать никуда не денутся. Кроме того, тут написано, что твой основной стимул — просто оплодотворить, так что пока я тебе не отказываю, у тебя не будет причин причинять мне боль. Щеки Макса вспыхивают пунцовым, и он продолжает решительно смотреть в экран, переводя взгляд туда-сюда по мере чтения. Очевидно, он все еще не убежден, поэтому Шарль разыгрывает свою последнюю карту. Если это не сработает, тогда он будет знать, что Макс просто не хочет проводить гон с ним. Может быть, он даже больше не испытывает к нему влечения. Что ж, ладно. Шарль... ну, он смирится с этим. Если придется. И неважно, что от этой тревоги его начинает слегка подташнивать. Прямо за грудиной щемит какое-то странное чувство, из-за которого ему почти хочется плакать. Он протягивает руку и накрывает своей ладонью его руку. — Макс. Твои... твои инстинкты ведь требовали от тебя оплодотворить Ландо, верно? Макс морщит нос. — Не обязательно формулировать это именно так. — Хочешь, чтобы я сказал обрюхатить? Макс громко стонет, откидываясь на спинку стула и прижимая ладонь к лицу. — Это еще хуже. — Да. Поэтому я и сказал оплодотворить. Но они ведь требовали этого, верно? Макс ерзает, избегая зрительного контакта. Шарль не понимает, почему он так смущен. — Наверное, — неловко бормочет он. — Я не очень помню. — Но ты ведь помнишь, что так и не сделал сцепку с ним, — уверенно говорит Шарль, потому что Макс сам сказал ему, что этого не было. — Шарль, — произносит он, громко вздыхая и явно волнуясь, — к чему ты клонишь? — Я клоню к тому, что даже несмотря на то, что ты провел пять дней с единственным желанием оплодотворить его, ты все равно так и не сцепился с ним, хотя тебе этого хотелось. Хотя в этом-то и весь смысл. Не похоже, что ты так уж опасен, правда? Макс приоткрывает рот, его брови хмурятся. Он выглядит немного глупо, словно пытается придумать, что ответить, но не может, и Шарль чувствует глупый триумф. И все же... — Если ты просто не хочешь проводить его со мной, все в порядке, — говорит Шарль, хотя и думает, что это может расстроить его настолько, что в ближайшие несколько дней он даже не сможет заставить себя выбраться из своего гнезда. Но дело не в нем. Дело в Максе. — Если я причиню тебе боль... — начинает Макс, а затем осекается, его голос срывается. Он откашливается, а затем начинает снова. — Если я причиню тебе боль, я никогда не смогу себя простить. Я не могу... я просто не могу так рисковать. Только не с тобой. Шарль не уверен, почему он так непреклонен в желании провести его вместе, но это так. Он не хочет заставлять Макса, но он просто... он чувствует, что они должны быть вместе. Он не думает, что это хорошая идея для них — быть порознь, чтобы Макс мучился во время гона, когда нет никакой другой причины для их разлуки, кроме страха Макса. ​— Что, если я буду держать телефон поблизости, чтобы я мог позвонить Алекси? Если ты станешь слишком грубым или вроде того. Он ведь остановился у Жан-Люка, верно? Так что он в двух минутах пути. ​Грудь Макса тяжело вздымается, и Шарль чувствует по запаху, что тот начинает искренне расстраиваться. Он не осознавал, что для Макса это на самом деле такое важное событие, хотя, возможно, ему следовало это понять. Он просто думал... ​Черт. Неважно, что он думал. ​Он не хочет, чтобы Макс расстраивался из-за чего-то подобного, потому что это не стоит того, чтобы так переживать. ​— Ладно, все в порядке, — говорит Шарль, стараясь звучать обнадеживающе и сжимая руку Макса под своей. Укол отвержения разрастается все сильнее, заставляя Шарля чувствовать себя маленьким и жалким. Дело не во мне, напоминает он себе. — Не переживай. Забудь, что я вообще что-то говорил. Если ты не собираешься быть ни с кем другим, то... это тоже хорошо. Мы сможем поговорить об этом снова в следующий раз. ​— В следующий раз? ​Шарль делает паузу в замешательстве, а затем говорит: ​— Да, у тебя ведь будет еще один гон в январе или феврале? Верно? ​Шарль чувствует, как запах Макса тоже меняется с тревоги на замешательство. Его рука под рукой Шарля слегка дергается. ​— Ты... все еще будешь здесь тогда? ​— Ну... разумеется? Шарль клянется, что говорил Максу, что остается. Разве нет? Да, у них определенно был этот разговор в Бельгии, пока Макс держал на руках Пенелопу. Может быть, ему нужно сказать это снова? — Да? — говорит он, а затем добавляет: — Я говорил тебе это, в Бельгии... — Я думал... — прерывает его Макс, а затем делает паузу, хмурясь, и его рука снова дергается. — Наверное, я думал, ты имел в виду только до конца сезона. Почему он должен был иметь в виду только до конца сезона? Если только, может быть... неужели это был план Макса? Он взял на себя ответственность за Шарля только на этот сезон, а потом намеревался передать его кому-то другому или вроде того? Он отдергивает руку, растерянный и немного задетый, гадая, не понял ли он каким-то образом все неправильно. Он полагает, что так и не прочитал контракт, и даже Фред говорил, что деньги рассчитаны только на год и что им придется заново подписывать спонсоров на следующий год, но, может... может, он имел в виду, что они действительно подпишут новый контракт? Другой альфа? Но Макс заявил на него права и говорил, что хочет держать его в безопасности, так что это наверняка распространяется и на период после этого года. Боже. Он так и знал. Он знал, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Значит, твой план состоял в том, чтобы избавиться от меня, как только закончится сезон? — обвиняет его Шарль, защитно складывая руки на груди. — Я не должен быть с тобой в январе? Контракт действует только до конца года или что-то в этом роде? — Контракт... что? Нет? — Макс выглядит искренне потрясенным и сбитым с толку, а затем произносит: — Ты что, не читал контракт? — Нет, — выпаливает Шарль, раздраженный тем, что тот меняет тему, и поспешно объясняет: — Версия, которую я одобрил, отличалась от условий, о которых Фред говорил во время аукциона. И что? В этом всё дело? — Они изменили условия? — требует ответа Макс. Шарль придушит его, если он продолжит зацикливаться не на том. — Это так... черт побери. — Макс! — огрызается он, сжимая кулаки. — Просто скажи мне! Почему ты думаешь, что к тому времени меня не будет с тобой? Макс моргает, затем опускается на стол, сложив руки на столешнице и на мгновение наклонив голову вперед. — Наверное, я просто... думал, что ты уйдешь, как только представится возможность. В этом нет никакого смысла. Ну, ладно, возможно, Шарль еще толком не задумывался о конечном итоге всего этого и планировал всё лишь настолько наперед, чтобы действительно выиграть чемпионат в этом году. Всё остальное неопределенно, потому что он понятия не имеет, будет ли у него вообще место в команде в следующем году. Внезапно он осознает, что хоть он и не знал, что произойдет в следующем году, он на самом деле даже не думал о том, что у него появится возможность уйти от Макса. Если Феррари его уволит, контракт с Максом тоже будет аннулирован. Он не будет обязан оставаться с ним, даже несмотря на то, что на него заявили права. Как странно, что он не думал об этом до этого момента. То, чего он хотел сильнее всего на свете на протяжении месяцев, в следующем году может быть просто преподнесено ему на блюдечке. От этой мысли его начинает подташнивать. Возможно, ему не следовало давать никаких обещаний прямо сейчас, когда всё так туманно, но ему хочется. Боже, как ему хочется. — Я всё ещё буду здесь, — говорит он настолько уверенно, насколько может. Чуть менее уверенно он продолжает: — Если ты всё ещё хочешь, чтобы я был здесь. — Хочу, — говорит Макс так горячо, что это звучит как нечто большее, чем просто обещание оберегать его. Холодок пробегает по его спине, а затем оседает в животе, разгораясь слабым намеком на возбуждение. Чувство отвержения смывается без следа, даже несмотря на то, что Макс всё ещё не собирается проводить свой гон с ним. Шарль отводит взгляд, слишком ошеломленный огнем в глазах Макса, и притягивает тарелку с ужином обратно к себе. — Я могу показать тебе контракт, если хочешь, — предлагает Макс после долгого молчания. Он пододвигает свой ужин обратно гораздо медленнее, а затем берет нож и вилку. — Завтра? — Завтра.