Новый Свет

Странное дело, но всякого, кто исчезает,

непременно потом будто бы видят

в Сан-Франциско.

Должно быть, это восхитительный город,

обладающий всеми прелестями того света.

Оскар Уайльд, 1891

Сан-Франциско принял Шерлока Холмса как родного сына. Справедливости ради надо сказать: чтобы тебя полюбили в Сан-Франциско, вовсе не обязательно было здесь родиться. Как там Конан Дойл описывал Лондон? Великая помойная яма, куда неудержимо стекаются все бездельники и праздношатающиеся Империи. Сама я никогда не назвала бы Сан-Франциско помойной ямой, хотя многие называли, от Грязного Гарри до Рональда Рейгана, но вот уже больше века мировые «фрукты» и «орешки» катятся именно сюда и здесь оседают. Со времён правления Джошуа Нортона, Императора Сан-Франциско и Покровителя Мексики, человека, которого сан-францисканцы любили за десятилетия до того, как мир вообще услышал о Шерлоке Холмсе, единственным условием, чтобы город заключил тебя в объятия, было умение устроить хорошее представление. И Шерлок Холмс это умел. Не думаю, что поначалу он понимал, до какой степени наследие Конан Дойла успело сделаться вездесущим за время его долгого сна, и какая слава, или дурная слава, последует за тем, что он заявит права на собственное имя. Но он заявил, и город оказался им очарован. Даже больше, как мне кажется, чем если бы он сумел доказать, что он и есть тот самый Холмс. Этот дерзкий самозванец, примеривший охотничью шапку Шерлока Холмса, был загадкой и прирождённым лицедеем, с туманным происхождением и беззастенчиво ярким обликом. Его видимое «исполнение» роли Шерлока Холмса невозможно было поколебать, чем бы в него ни бросали, а его «настоящую» личность невозможно было раскрыть, кто бы ни брался за расследование. С самого начала ему было суждено стать одним из тех местных чудаков, которых здесь нежно любят. Ко всему прочему, этот человек раскрывал преступления! Грязный Гарри всегда был фантазией чужака: жестокий, бескомпромиссный коп, решивший вычистить наш грязный, хипповый, развращённый, помешанный на наркотиках город и сделать его безопасным для настоящих американцев. Но этот Шерлок Холмс был явно одним из наших: ему не хватало разве что нескольких блёсток до номера в ревю, он был достаточно чокнут, чтобы претендовать на звание самого Великого Сыщика, и обладал искренней любовью к тому, что Конан Дойл называл «всем странным и выходящим за унылые условности повседневной жизни». Забудьте о том, чтобы вычистить улицы Сан-Франциско и сделать их безопасными для Калифорнии Линдона Ларуша. Холмс ворвался на сцену, сорвав планы тигра-людоеда, а затем спас Стива Янга от похищения, задуманного фальшивым Сурдоу Сэмом. Подход Шерлока Холмса к борьбе с преступностью был достаточно причудлив, чтобы сделать Сан-Франциско ещё более самим собой. За это город его обожал. Хотелось бы, чтобы и Холмс был столь же доволен Сан-Франциско. У него, казалось, это шло приступами: в одну минуту он наслаждался городскими странностями, в следующую раздражался из-за ожиданий, которые на него возлагали сан-францисканцы. — Что это ещё за история с медузой? — прогремел Холмс, ворвавшись в дверь поздним вечером, на другой день после завершения дела о «Форти Найнерс». — С чем? — спросила я, хотя этот особый тон был мне уже знаком. Я вложила закладку в книгу и направилась к книжной полке: покоя мне всё равно не видать, пока вопрос не будет решён. — Это Уотсон придумал рукопашную схватку с медузой, или кто-то из тех паршивцев, что пришли после него? Холмс почти ничего не знал о рассказах Уотсона, поскольку уснул до того, как большая часть из них была опубликована. Я же, напротив, первые несколько дней после появления Холмса провела, проглотив все шестьдесят оригинальных рассказов в поисках хоть какого-нибудь ключа к обращению с этим невыносимым, требовательным и необыкновенным человеком, который поселился у меня дома. Закончив с рассказами Конан Дойла, я перешла к сочинениям других авторов, или фикрайтерам, как называют их шерлокианские клубы по всей стране. В те дни я только-только начала исследовать дикий и взбалмошный мир фикрайтеров, но стоило узнать об их существовании, как начинаешь спотыкаться о них едва ли не на каждом шагу. К несчастью, когда читаешь столько историй о Шерлоке Холмсе за такой короткий срок, они имеют склонность сливаться одна с другой. — Медуза, кажется, была у Конан Дойла, — сказала я, снимая с полки один том рассказов о Шерлоке Холмсе, потом другой. — У Уотсона, — поправил меня Холмс. — Не у Конан Дойла. К тому времени, как я уснул, этот ирландец уже жалел, что вообще когда-либо стал обо мне писать. Всё, что было потом, представляло собой маленькую месть Уотсона. — Месть? — Слово показалось мне слишком сильным. Холмс не ответил, и я снова уткнулась в том. — Вообще-то я думала, что где-то читала, будто Конан Дойл был шотландцем. — Ирландец! Шотландец! Уверяю вас, мне совершенно всё равно. Но к тому моменту я уже нашла рассказ. — Вот он. Один из рассказов доктора Уотсона! И, по-моему, это была не столько рукопашная, сколько… — Я пролистала к финалу. — А, да. Вы убили медузу камнем. — Камнем, — произнёс он с недоверием. — Следующим шагом он изобразит меня неолитическим человеком, полностью лишённым логических способностей, хрюкающим и одетым в шкуры. Такое с Холмсом иногда случалось: он говорил об Уотсоне так, словно тот всё ещё жил и писал рассказы, забывая, что этот человек умер за десятилетия до моего рождения. Холмс прочистил горло, но никак иначе не признал ошибку. Я вернулась к началу рассказа. — Беру свои слова обратно, доктор Уотсон этого не писал. — Я сладко улыбнулась и протянула ему «Архив Шерлока Холмса». — Это написали вы. — Я? — Он взял книгу и в смятении прочёл первые несколько строк. Потом прочитал вслух: — «В этот период моей жизни добрый Уотсон почти вовсе исчез из моего кругозора. Ах, если бы он был со мной!..» Когда это было опубликовано? 1926! Взгляните-ка, четверть века прошла, а человек всё ещё не мог оставить это в покое! — Оставить что? — 1899 год был не первой моей попыткой погрузиться в долгий сон. Первая была в 1895-м, когда стало ясно, что достойного противника у меня больше никогда не будет. Я выбрал тихое место, достаточно глубоко в йоркширской глуши, чтобы меня не потревожили, но Уотсон выследил меня и вытащил из моей охлаждающей камеры едва ли не за ухо. Он всё никак не мог перестать твердить об этом, говорил, что это самоубийство… — Он не так уж неправ, — сказала я. — Самоубийце гарантирована загробная жизнь? — парировал он. Я скривилась: успешное возвращение Холмса к жизни вовсе не было гарантировано. Но Холмс не обратил на меня внимания и продолжил свою тираду о докторе Уотсоне. — Он всё повторял, что я покидаю «друзей, которые меня любят». Под чем, разумеется, подразумевал себя. — Значит, вы двое были геями, — сказала я. Читая рассказы, я об этом задумывалась. — Доктор Уотсон в целом был человеком жизнерадостным, да, — сказал Холмс, ни на миг не сбившись. — Хотя слово «весёлый» несколько преувеличивает обстоятельства. Я же всегда был склонен к приступам меланхолии. Я закатила глаза. — О, бросьте, можете уже прекратить этот номер с человеком вне своего времени. Вы вовсе не так растеряны в девяностых, как притворяетесь. Во всяком случае, не после второго или третьего дня здесь. Он долго меня разглядывал, потом приподнял бровь. — Ваши доказательства? — Да бросьте! Шерлок Холмс, мастер наблюдения? Я сказала вам в первый же день, что «Большой Вилли» — моя личная шутка, а вы всё равно настаиваете и употребляете это выражение при случайных людях, будто ничего не понимаете. И вы не убедите меня, что вам так уж трудно даётся современный сленг, как вы изображаете. Вы не были бы и вполовину так хороши в переодеваниях, если бы не умели ещё и правильно говорить. А ваши каламбуры ясно показывают, как много вы подхватили и как быстро. Вы притворяетесь, будто они выходят у вас случайно, но нельзя случайно попадать в цель с такой частотой, и нельзя выстроить шутку, не зная культурных отсылок. У него появилась та самая маленькая довольная улыбка, какая иногда бывала. — Вот как? — Именно так. Поэтому вы никак не убедите меня, что прожили в Сан-Франциско несколько недель и до сих пор не имеете понятия, что означает слово «гей». Вы разыгрываете этот спектакль, чтобы люди вас недооценивали, или чтобы скрыть то, чего вы действительно не знаете. А иногда — чтобы отвлечь! — Я уже вцепилась зубами в удила. — Итак. Вы с доктором Уотсоном были геями? Его улыбка ничего не выдавала. — Уотсон был бы смертельно оскорблён вашим предположением, будто его привязанность ко мне основывалась на столь низменных и извращённых интересах. — Быть геем не значит… — начала я, но он перебил меня, захлопнув книгу с резким щелчком. — И вы совершенно правы. Я куда лучше разбираюсь в культурном идиоме девяностых, чем позволяю себе показывать. Именно поэтому я знаю, дорогая Уинслоу, что ваш вопрос не только в высшей степени невежлив для 1890-х, но и для 1990-х тоже. С изящным жестом он вернул мне «Архив» и стремительно вышел из комнаты. Разумеется, он был прав: даже здесь, в Сан-Франциско, спрашивать человека в лоб без причины было грубо. Но сам Холмс был столь резок, столь готов рассекать и сдирать кожу с чужой личной жизни у всех на глазах, что мне не пришло в голову: у него тоже есть вещи, которые он держит при себе. При всём своём блеске он был таким же человеком, как и остальные из нас. Об этом легко забывалось. Сан-Франциско любил Шерлока Холмса, как я уже говорила, но только как исполнителя роли и затейника. К величайшему его раздражению, жители Сан-Франциско вовсе не спешили к нашему порогу с любопытными преступлениями, которые он мог бы раскрыть. После завершения дела с «Форти Найнерс» прошло три недели, и за это время у Холмса не появилось ни одного сколько-нибудь значительного расследования. Полиция Сан-Франциско, казалось, твердо решила держать его на расстоянии вытянутой руки, сделав козлом отпущения за склонность прессы изображать их вялыми неумехами. Попытки Холмса консультировать агентов местного отделения ФБР окончились ничуть не лучше: его доклады принимали с той же вежливой отстраненностью, какую они проявляли ко всем гражданам, являвшимся с подсказками. Даже «Thrifty Nickel» обманул его надежды, хотя, впервые обнаружив эту газету, он потрясал ею передо мной с несдержанным ликованием. — Посмотрите, Уинслоу! Целая газета, составленная исключительно из частных объявлений! Вы бы поразились, какое применение находят им преступники! Но даже Холмс не сумел выжать из ее страниц хоть сколько-нибудь стоящего дела. Я надеялась, что необходимость наверстать целое столетие науки и истории займет его до тех пор, пока его консультационная карьера снова не пойдет в гору, но внимание его поглотили научно-фантастические романы, расплодившиеся по всему дому. Моя карточка «Блокбастера» обрела постоянную прописку в его бумажнике: Холмс часами бродил между полками, методично продвигаясь сквозь их футуристический ассортимент. Он выменивал у поклонников Usenet старые серии «Следующего поколения» и «Глубокого космоса 9», и вскоре стопка кассет «Звездного пути» возле телевизора вздымалась выше, чем стопки «Cops» и «America’s Most Wanted». Мне хотелось верить, что это изобилие научной фантастики было всего лишь культурным шоком. Кто бы не нуждался в небольшой доле бегства от реальности, перепрыгнув через полмира и почти через целое столетие? «Бегущий по лезвию» и «Робокоп» почти соответствовали его марке! И все же… его одностороннее путешествие в двадцатый век началось с интереса к Герберту Уэллсу. Но я была полна решимости переждать его хандру. В конце концов, он мог бы покупать кокаин на улице, чтобы одурманивать себя от скуки. Сколько вреда могла причинить какая-то научная фантастика? А потом настало утро, когда он встретил меня с номером «Biochemistry» в руках и попросил помочь расшифровать научную статью о криптобиотических сахарах и радиоустойчивых белках обыкновенной тихоходки. Глаза у него были налиты кровью от недосыпа; он был бодр, взбудоражен и растрепан, и я гадала, сколько банок «Jolt», его нынешнего безрецептурного стимулятора по выбору, теперь, когда кокаин был не так-то легко доступен, подпитывают эту манию. От его энергии моя крошечная кухня, и без того занятая приготовлениями миссис Хадсон к завтраку и сопением Люси, вынюхивавшей упавшие крошки, показалась еще теснее. — Забудьте об арктической черной рыбе! — прокаркал Холмс, разбив мои надежды на то, что он всего лишь расширяет свою хорошо задокументированную страсть к химии на новую и чрезвычайно плодотворную область биохимии. — Это маленькое создание не только способно выдерживать десятилетия обезвоживания и отрицательных температур, оно переживает нелепые дозы ионизирующего излучения! Ядерные осадки, Уинслоу! Вот он, ключ! Я в унынии осмотрела страницу. Я думала, что научные журналы, которые я приносила домой, отвлекут его от одержимости будущим, станут способом подготовиться к возобновлению карьеры консультирующего детектива, пока он постепенно восстанавливает сеть профессиональных контактов. Но, похоже, они просто были включены в его одержимость. — Холмс. Пожалуйста, скажите мне, что вы не исследуете возможность еще одного долгого сна. И, кажется, не просто еще одного долгого сна, а способ пережить апокалипсис, вызванный «Скайнетом». Он издал раздраженный звук и едва не задрожал от напряжения. — Больше нет преступлений, Уинслоу! Я схватила его за локоть и вытащила из крошечной кухни в гостиную, где мы не путались бы под ногами у миссис Хадсон. Та, когда мы проходили мимо, бросила на меня благодарный взгляд. — Вы едва пережили свое первое путешествие сквозь время. Неужели вы уже успели исчерпать все чудеса двадцатого века? — Вы знаете, насколько низок современный уровень убийств, Уинслоу? Это просто возмутительно! Я собрала все запасы терпения. — Возможно, вам просто нужен город побольше. Разве важно, насколько низок уровень убийств, если есть достаточно людей, на которых его можно умножить? Сан-Франциско город мирового класса, но давайте признаем: мы крошечные. Как бы мне ни было горько видеть его отъезд, а по правде сказать, я бы очень по нему скучала, я не понимала, почему он все еще здесь. Ни одна часть меня не верила, что в 1899 году Сан-Франциско был чем-то иным, кроме как удобно удаленным местом, достаточно далеким, чтобы Генри Мориарти или доктор Ватсон не смогли его найти и расстроить его планы. — Если вы хотите вернуться в Лондон, я могла бы взять отпуск в клинике. Помочь вам снова устроиться. Я не знаю Лондона, зато знаю двадцатый век. Наверняка я смогла бы помочь. Одному Богу было известно, что я стану делать с долгами за медицинскую школу, но что-нибудь бы придумала. — Лондон для меня закрыт. У меня нет сохранившихся документов, удостоверяющих личность, и в Англии нет никого, кто мог бы за меня поручиться. Я пытался получить документы для поездки, когда только прибыл, но в консульстве меня выставили на смех. — Тогда фальшивые документы? Еще две недели назад я ни за что не предложила бы подобного, но рано или поздно он столкнулся бы с вопросом легального существования. Какая-нибудь подделка могла в итоге стать необходимостью. Он покачал головой. — Требуется капитал, либо социальный, либо металлический, а у меня в данный момент нет ни того ни другого. Но двадцать второй век, Уинслоу! Двадцатый век не так уж отличается от девятнадцатого, как я надеялся, и все же успехов медицины и науки двадцатого века, биохимии! Космических исследований! Экстремофилов! — должно хватить, чтобы двадцать второй век оказался в пределах моей досягаемости. Особенно если вы мне поможете! — Моя помощь?! — Медицинское образование теперь куда обширнее, чем в мои времена… — Я хирург, Холмс! Я двенадцать лет училась, чтобы стать хирургом, а не биохимиком! И даже будь у меня талант к разработке лекарств, а его у меня нет, я не стала бы тратить его на это! В мире существуют проблемы поважнее! — Важнее бессмертия, Уинслоу? — Он одарил меня насмешливо-изящным взглядом. — Бессмертия?! Перепархивать из века в век не бессмертие, а туризм! Это растрата жизни на вещи, которые ничего не значат! Какую пользу вы вообще можете принести миру, если все время будете только догонять? Я читала книги. Вам понадобились годы, чтобы наладить консультационную практику в Лондоне… — Потому что я не знал своей профессии! — Потому что у вас не было сети контактов! Не было людей, которые доверяли бы вам свои беды! И «знать свою профессию» в той же степени означает понимать современный контекст, как и все прочее! Я глубоко вдохнула. — Вам нужно набраться терпения и дать этому время. Если вы не можете состояться здесь, в двадцатом веке, с какой стати вы думаете, что сможете что-то предложить двадцать второму? По крайней мере здесь у вас есть шанс быть полезным! — Я не могу быть полезным, когда нет дел, Уинслоу! — Откуда вы знаете? Вы неделю не заглядывали в свою почту! Я прошла к каминной полке, к растущей стопке писем, которым он позволил там накопиться, и схватила их. — Безумцы и приглашения развлекать детей на днях рождения! — Ну, может быть, у детей есть тайна, требующая раскрытия, о которой они сами не знают! Может быть, она есть у их родителей! Как вы узнаете, если не выйдете из дома? Я прижала стопку писем к его груди, словно вручала повестку в суд. Его рука поднялась, чтобы перехватить их, за миг до того, как я отпустила. Я глубоко вдохнула. Снова. — Послушайте, мне нужно в клинику. Просто… прочитайте почту. Не бросайте нас уже сейчас, когда вы едва начали. У меня почти не было надежды, что личная просьба с моей стороны удержит его от того, чтобы снова поставить жизнь на кон в долгом сне, если даже доктор Ватсон, лучший друг, не смог его убедить. Но я была слишком взбешена тем, что он выбрасывает прочь, чтобы продолжать стоять там и смотреть на него. — Миссис Хадсон! — крикнула я, беря пальто. — Не беспокойтесь о завтраке для меня. Перехвачу что-нибудь по дороге. — Но он как раз готов, доктор Уинслоу! — сказала она, появляясь в дверях. Я покачала головой. — Мне нужно идти. Я впилась взглядом в Холмса. — Прочитайте почту! — прошипела я ему и вышла. — Ну посмотрите, что вы наделали…! — услышала я, как миссис Хадсон бранит Холмса, пока спускаюсь по ступеням крыльца. — Со своими водяными медведями и охлаждающими камерами! Его ответа я не расслышала, к тому времени я уже была у обочины, но пожелала ей большей удачи, чем выпало мне. К тому времени, как я добралась до клиники, я остыла, и это было к лучшему для моих маленьких пациентов, которые заслуживали от меня лучшего. Когда я припарковала машину и вошла внутрь, мне даже стало совестно, что я так сорвалась на Холмса. В 1899 году он мог считать, что с него довольно газовых фонарей и кэбов, запряженных лошадьми, довольно Майкрофта, доктора Ватсона и его собственной миссис Хадсон. Но теперь, когда он был здесь, наверняка случались мгновения сожаления, мгновения, когда чудеса конца двадцатого века не казались достойной платой за обмен. Двадцать второй век мог выглядеть более выгодной сделкой за все, что он оставил позади. Но мысль о том, что Холмс снова заберется в криогенную камеру, пусть даже выполненную по последнему слову техники, с новым, непроверенным коктейлем препаратов в венах… Она леденила мне душу. Все мои врачебные инстинкты и вся подготовка говорили, что он выжил при первой разморозке только благодаря глупой удаче. Если бы меня там не было, он бы умер. Что угодно могло пойти не так, рискни он во второй раз. Но и запугать его, заставив остаться здесь, в двадцатом веке, я не могла. Он был взрослым человеком, ответственным перед собственной совестью и волей, и как бы глупы ни казались мне его доводы, у меня не было права их отвергать, разве что поместив его под психиатрическое наблюдение. А как бы безумным я ни считала само намерение снова лечь в долгий сон, я не могла с полной профессиональной честностью утверждать, что он сознательно собирается причинить себе вред. К обеду я уже сокрушалась о том, что так распалилась из-за одной-единственной журнальной статьи. В конце концов, что такое одна статья, если на подготовку к еще одному сну длиной в столетия ушли бы месяцы или годы? За это время могло случиться что угодно. Часть обеденного перерыва я потратила на то, чтобы раздобыть два билета на Мидори в качестве примирения. Я мало что знала о классической музыке, но из того, что прочла в «Chronicle», следовало, что ее скрипка могла удовлетворить даже взыскательный слух Холмса. И, возможно, если показать ему больше прекрасного в двадцатом веке, это станет искушением задержаться здесь еще ненадолго. К сожалению, мое мирное приношение быстро забылось, когда, вернувшись домой, я обнаружила, что дом провонял табачным дымом. Я пошла по следу оскорбительного запаха к кабинету Холмса, где и нашла его курящим одну трубку за другой; комната была густо затянута дымом. После первой недели в моем доме Холмс был безукоризненно вежлив и не курил внутри, но признаю: задатков сыщика во мне не было. Я не остановилась, чтобы спросить себя, что изменилось сегодня. Вместо этого я просто снова сорвалась. — Мы это уже обсуждали! — отчитала я его, распахивая окна. Люси взволнованно крутилась у меня под ногами. — Это мой дом, а не ваш! Времена изменились, и даже если вы хотите рисковать собственным здоровьем, я не собираюсь терпеть пассивное курение ни ради себя, ни ради миссис Хадсон! Не говоря уже о том, что ваше курение ужасно влияет на тех мальчишек, с которыми вы носитесь! Господи, Холмс, мне следовало бы оттащить вас в больницу и познакомить с пациентами с эмфиземой и трахеотомией! — Благодарю за любезное предложение, Уинслоу, — сухо сказал он, — но на сегодня больниц с меня вполне достаточно. Он подтянул к себе грязную чайную чашку и вытряхнул в нее еще тлеющее содержимое трубки. Его руки мелко дрожали от никотина, а возможно, и от «Jolt» до него. — Мы из этого пьем, — пожаловалась я, хотя и испытала облегчение, увидев, что он гасит трубку. — Времена изменились не так уж сильно, — заметил он, выскребая дно чашечки трубки перочинным ножом. — Вы звучите в точности как Ватсон, когда он распекал меня за кокаин. — О господи, если вы только подумаете колоться… Я уже снова вспыхнула от злости и тревоги, но он потянулся к своей табачной туфле, надо же было притащить через полмира и сто лет именно это! — и начал заново набивать трубку. — Нет уж, не вздумайте! — сказала я, отвлеченная от худшей опасности более близкой. — Вон, вон, вон, если собираетесь этим заниматься. Он не выказал ни малейшего намерения двигаться, и тогда я схватила его за локоть, подняла с кресла и вытолкала за дверь. — На улицу! — крикнула я ему вслед. Он угрюмо пошел. Мой гнев вспыхивает жарко и быстро, но, к счастью, столь же быстро остывает, иначе мы с Холмсом никогда бы не поладили. А мы, по большей части, ладили. Этот человек бесил своим высокомерием и викторианскими представлениями, но он пересматривал свои мнения, когда сталкивался с твердой логикой, а его высокомерие чаще склонялось к бездумности, чем к откровенному пренебрежению чужими чувствами. К моему бесконечному раздражению, миссис Хадсон имела склонность прощать ему эту бездумность. На мой взгляд, мужчинам слишком часто прощали подобное, в моем поколении ничуть не реже, чем в ее. Но когда я прямо указывала ему на это, он обычно несколько менял поведение. До образцового соседа ему было далеко, но у меня бывали и хуже, а жизнь с ним приносила и свои награды. Думаю, помогало то, что я не варилась в обиде: я взрывалась, высказывала ему все, позволяла ему орать в ответ, если он считал меня несправедливой, а через двадцать минут мы оба оставляли это позади, и он уже рассказывал мне о какой-нибудь безумной затее, которую провернул за день, приглашая меня присоединиться в качестве сообщницы ко второму этапу. Так что я вышла на крыльцо совершенно уверенная, что между нами все в порядке, чтобы сообщить ему: миссис Хадсон подала ужин, и обнаружила, что его там нет. Само по себе это не было особенно удивительно. Иногда его отвлекали события в парке через дорогу. Однако, уходя бродить, он обычно оставлял курительные принадлежности. Сегодня вечером на качелях у крыльца не было ни его табачной туфли, ни зажигалки «Zippo». Поскольку я не была ему ни девушкой, ни матерью, я вернулась внутрь и сказала миссис Хадсон, что ужинать будем вдвоем. Он рано или поздно объявится, а миссис Хадсон оставит ему что-нибудь теплым. Но когда стемнело, а он все не вернулся, я пошла искать. Я нашла его на пирсе номер семь, на его привычной скамье для мрачных раздумий. Он сидел, курил и смотрел на огни моста через залив. Его табачная туфля лежала рядом, плоская и пустая, возле наполовину опустевшей пачки сигарет. — Свежий воздух несколько противоречит назначению, Уинслоу, — сказал он, услышав мои шаги. — Но, полагаю, Ватсон, по крайней мере, одобрил бы. Он всегда верил в свежий воздух. Я села на другой конец скамьи и посмотрела на тот же темный горизонт. — Я ведь не выгоняла вас из дома, — сказала я, чтобы сразу всё прояснить. Он пожал плечами: он так и не подумал. — Почти сто лет сна, Уинслоу, и, как дурак, первое, что я делаю после пробуждения, это упекаю наследника Мориарти. И что теперь? Снова 1895 год. Говорю вам, у меня половина разума склоняется к тому, чтобы вытащить Мориарти обратно из тюрьмы. Я улыбнулась про себя. — Приехали. Жаль, что Алькатрас закрыли. Мы смотрели на Трежер-Айленд, место старой Всемирной выставки, но чуть дальше по Эмбаркадеро было полно скамеек, с которых открывался вид на Алькатрас. — Нет, беру свои слова обратно, хорошо, что Алькатрас закрыли. Знание, что он там, на этом острове, мучило бы вас почти так же, как огни города мучили пленников. Он издал презрительный звук, но спорить не стал. Мы сидели и вместе смотрели на огни. — Так что это было про больницу? — спросила я, вспомнив его прежнее замечание о том, что на сегодня больниц с него достаточно. Я была вполне уверена, что выгнала его из дома не наша ссора, и снова начала думать как детектив. Во всяком случае, как помощница детектива. — Просьба пациента о моем присутствии. Он был слишком болен, чтобы прийти ко мне. — Дело? — спросила я, хотя это едва ли могло быть делом. Будь у него дело, он бы не сидел здесь в мрачном раздумье. — Я надеялся. Возможно, злой умысел или предсмертное признание. Он сделал еще одну долгую затяжку. — Признания, как оказалось, не было. Он просто хотел встретиться с великим Шерлоком Холмсом. — «Загадай желание». На его вопросительный взгляд я пояснила: — Благотворительная организация, с которой я иногда работаю в клинике. Они исполняют последнее большое желание умирающих детей. Встретиться с личным героем довольно распространенный вариант. — Майкл Джейкобс не был ребенком. Хотя был все равно потрясающе молод. Я поморщилась. В Сан-Франциско было больше одной причины умереть молодым. Везде было больше одной причины умереть молодым, это я хорошо знала, работая с детьми. И все же… — Какая больница? — «Сан-Франциско Дженерал». Холмс выговорил каждый слог, прекрасно зная, к чему я клоню. В конце концов, он уже больше месяца был в городе и читал все газеты. Он никак не мог не заметить еженедельные страницы некрологов в «The Bay Area Reporter». — Палата 5B, — вздохнула я, думая о Дэне. — 5A, — поправил он. Я кивнула. Не было ничего удивительного в том, что отделению СПИДа потребовалось больше места с тех пор, как я там работала. — Похоже, я был детским героем Майкла Джейкобса. Я долго выдыхала. — Мне жаль, — сказала я. Он отмахнулся от моего сочувствия пожатием плеч. — Вам стоит больше жалеть мистера Джейкобса. Я человек разума, Уинслоу. Я плохо приспособлен утешать. Я не священник, не утешитель. — Доктор Ватсон думал иначе. Меня поразило, как рассказы Ватсона снова и снова изображали человека с большим сердцем. Это помогало мне пережить некоторые из самых раздражающих моментов с Холмсом в первые недели. Холмс вопросительно приподнял бровь. — Рассказ о женщине, которой лев изуродовал лицо? — подсказала я. Я не ожидала, что он его знает, но думала, что хорошая тирада о рассказах Ватсона, возможно, поднимет ему настроение. Он уставился на меня с откровенным недоверием. — Лев, — сказал он, клюнув на приманку. — Если я правильно помню, она была жертвой домашнего насилия. Конечно, тогда не было ни законов о разводе, ни убежищ для жертв… — Едва ли вы рассчитываете убедить меня, что теперь стало хоть сколько-нибудь лучше, — фыркнул он, — если дело миссис Боббитт хоть на что-то указывает. Это сравнение вырвало у меня смешок. — Ладно, признаю. Она была Лореной Боббитт 1890-х. Только не стала возиться с ножом и натравила на него льва. — Честолюбиво, — сухо заметил он. — Все пошло не так, — признала я. — Но она хотела исповедаться вам перед смертью. К концу рассказа вы отговорили ее от самоубийства. Он затушил окурок о скамью. — Ватсон всегда слишком много мне приписывал. Вы же понимаете, что ничего этого никогда не было. — Ну да. Но все равно Ватсон считал вас способным на… — Ватсон и Конан Дойл писали популярные рассказы, — резко оборвал он. — Писали то, что, по их мнению, будет продаваться. К тому времени, как это было написано, я был всего лишь воспоминанием и источником дохода. — Так что случилось? — С женщиной, изувеченной львом? Я же сказал вам, этого никогда не было. — Нет. Сегодня. С Майклом Джейкобсом. Он издал раздраженный звук. — Что я мог сделать? Он хотел встретиться с Шерлоком Холмсом. Он встретился с Шерлоком Холмсом. Много ли это дало ему пользы? — Он думал, что это действительно вы? Или считал вас актером? Мне сообщили, что у настоящего Шерлока Холмса волосы оставались темными по меньшей мере до 1914 года. Мистер Джейкобс едва меня видел, и все-таки это он разглядел. Он коснулся своих кудрей с проседью, словно его тщеславие уязвили. Я вздохнула. Теперь, кажется, должен был существовать препарат против цитомегаловируса, причины слепоты, связанной со СПИДом. Но каждое лекарство, которое обещало быть полезным, будь то против самого ВИЧ или сопутствующих патологий, неизменно разочаровывало: слишком дорогое, слишком токсичное, слишком ограниченное по действию, слишком узкое по показаниям… Любое из этих «слишком» могло относиться к Майклу Джейкобсу. — Если вас это так уж мучает, существует краска для волос. Он взглянул на меня; возможно, мой тон оказался резче, чем я собиралась. — Это ничего бы не изменило. Я не смог ответить на его весьма прямые вопросы о чем-то под названием «Умирающий детектив». Иллюзия, будто я и есть тот самый Шерлок Холмс, от этого изрядно пошатнулась. — «Умирающий детектив»… — начала я, собираясь объяснить, но он отмахнулся. — Из контекста все было достаточно ясно. И что я мог сказать? Там, в той комнате, рядом с ним и его… другом. Это было бесполезно. Уверен, Уотсон в свое время считал так же. Если бы кто-нибудь сказал мне, если бы вы сказали мне, Уинслоу, в тот день, когда я впервые проснулся, что в этом городе свирепствует мор, уносящий полторы тысячи жизней в год, я счел бы это обыденностью. Дифтерия убивала столько же людей, когда я покинул Лондон, и становилось только хуже. — Сейчас от дифтерии прививают, — сказала я. — Вот именно. Дифтерия больше не представляет проблемы. Полагаю, холера тоже. — Ну, во всяком случае не в Лондоне. И не в Сан-Франциско. В основном это вопрос денег и инфраструктуры. — Большая часть моей собственной работы в Панаме была хирургической, но вспышка холеры после американского вторжения убила больше людей, чем пули. — И точно так же, скажи вы мне, что этот мор убивает столько молодых мужчин, я назвал бы это обыденностью. Трагедией, да, но трагедия обыденна, Уинслоу. Или была обыденна. Я смотрю на этот город, на его чистоту, богатство, здоровье и живость его жителей… Нищета ныне едва ли представляет проблему. — Я бы так не сказала, — возразила я. — Деинституционализация взвинтила бездомность до небес. — И уже одно то, что вам приходит в голову назвать это… — Он указал на пустые скамьи вдоль пирса, словно кто-то стал бы выбирать сон над водой, когда в городе есть места потеплее, — …«до небес», доказывает мою мысль. Посмотрите на этот город! Здесь не должно быть мора! Здесь не должны умирать мужчины, молодые мужчины, в таких количествах. Это преступление, Уинслоу, преступление не меньшее, чем любое, какое мне доводилось видеть. И все же я бесполезен, потому что, вопреки газетным сообщениям, я не борюсь с преступностью. Я никогда не боролся с преступностью! Мои способности заключаются исключительно в том, чтобы раскрывать скрытое и невыявленное. Но это, это происходит у всех на виду. Об этом каждую неделю пишут в газетах, любой может прочесть, и все же пользы от этого столько, будто оно по-прежнему скрыто. Я не могла с ним не согласиться. Трудно было поверить в некий теневой преступный заговор в Национальном институте здравоохранения или Управлении по контролю за продуктами и лекарствами, не тогда, когда пренебрежение было публичным, происходило прямо на виду, очевидное каждому, кто желал знать. И все же оно продолжалось, подпитываемое и одобряемое риторикой преступно безжалостных людей вроде Хелмса, Фалуэлла и Ларуша, пока общество пожимало плечами и отворачивалось. Все потому, что жертвы не соответствовали их определению невинности. — А вы занимаетесь детьми, — сказал Холмс в тишину. Это ужалило. Дэн никогда не говорил мне этого в лицо, но по мере того как умирали его друзья, моя несостоятельность становилась вопиюще очевидной. И не только его друзья, но и его партнеры, оба. Сначала Барри, тогда мой медицинский диплом был новеньким и блестящим, потом Хавьер, несколько лет спустя, вскоре после моего возвращения из Панамы. И, конечно, сам Дэн, не прошло и двух месяцев после смерти Хавьера. Я была просто врачом не того рода, хирургом в травматологии и педиатрии, ни на что большее не годной, кроме как оказывать коллегиальное давление на персонал больницы Сан-Франциско. Я могла разве что переводить медицинскую тарабарщину на человеческий язык да использовать крошечные лазейки в системе. Это было немного. И уж точно недостаточно. — Дети тоже умирают от СПИДа, знаете ли, — сказала я, хотя это было скорее обвинением, чем защитой. В конце концов, эпидемия была генной не менее, чем естественной. Дети, заражавшиеся вирусом, обычно заражались по вине врачей: факторы свертывания для гемофиликов. Хирургия. — Уинслоу, — сказал Холмс. — Не думайте, будто я сама не думала об этом миллион раз. Я уже говорила вам: если бы у меня был талант к разработке лекарств, я бы не растрачивала его на ваш эскапизм. Он поморщился. Он поднял пачку со скамьи и вытряхнул себе еще одну сигарету. Я смотрела на воду и отказывалась доставить ему удовольствие жалобой. Послышался металлический щелчок открываемой крышки зажигалки, мягкое ш-ш-ш колесика. Он прикрыл огонек ладонью и склонил над ним голову; через несколько секунд Zippo захлопнулась. — У меня никогда не было к этому таланта, — сказала я. — Я не хотела провести жизнь, запершись где-нибудь в исследовательской лаборатории… — Потому что вы женщина действия, — сказал он. — Нисколько не удивительно, что вы хирург. Вам необходимо видеть своих пациентов, вносить в их жизнь немедленное и решительное изменение. В некотором отношении вы очень похожи на Уотсона. Разумеется, удручающе истинная американка. И, должен признать, тревожно чувственная женщина… — Эй! — Я свирепо посмотрела на него. — Я думала, вы уже переросли эту чушь. Он поднял руку, наверняка полагая, что это успокаивающий жест, но я чувствовала себя далеко не успокоенной. — Я не порочу ваш пол, Уинслоу, отнюдь. Но, глядя на вас, я не могу отделаться от мысли, что Провидение работает спустя рукава. — Это охрененно похоже на оскорбление, — сказала я. — Выслушайте меня. Мы уже установили, что Провидение благо, это дальнейших вопросов не требует… — Постойте, когда это мы такое установили? Он с любопытством посмотрел на меня. — Вы говорили, что читали рассказы? В одном из ранних, насколько я помню, Конан Дойл дословно процитировал мои умозаключения о розах. Красота розы не необходима, она избыточна, а излишек дает только доброта… — Он умолк и нахмурился. — Что это за странное выражение лица, Уинслоу? Я размышляла, как бы помягче сообщить ему новость. Мне решительно не нравилось трогать основы чьей-либо веры; Богу известно, и без того в мире хватало уродства. Но человек столь логичный не поблагодарил бы меня за то, что я промолчу. — Боюсь, вы проспали некоторые достижения эволюционной биологии. Вы исходите из того, что розы предназначены для людей. Думаю, вы обнаружите, что на самом деле они для пчел. — Пчел, — вздохнул он. Пчелы были для него больной темой. Он их боялся, хотя признал бы не больше чем «разумную осторожность», и все же Уотсон счел уместным сделать его пчеловодом, а шутка за прошедшие десятилетия вырвалась из-под контроля. — Что ж, если мы больше не можем предполагать благие намерения, нам придется признать возможность, что Провидение откровенно злонамеренно. — Он сделал еще одну долгую затяжку. — А почему мы вообще предполагаем, что Провидение существует? Он бросил на меня удивленный взгляд. — Параллели между вами и Уотсоном неизбежны. Неужели даже вы их не заметили? Для меня, знавшего вас обоих… Сходство поразительно. И вот мы здесь, в городе и времени, столь непохожих на мои, что их можно было бы назвать раем для геев. Только вы женщина. И это вовсе не рай, нисколько. Я посмотрела на него и подумала о том, чего он не говорил. — Значит, вы с Уотсоном все-таки были геями. Он фыркнул. — Я уже однажды сказал вам: он был бы оскорблен таким предположением. — А вы? Он долго молчал. — Не знаю. Думаю, у меня очень мало общего с Майклом Джейкобсом или его друзьями, и заявлять, будто это не так, казалось бы мне грубейшей дерзостью. Я подумала о Дэне, Барри, Хавьере и обо всех остальных. Огни Бэй-Бридж сияли в темноте. — При всех этих разговорах о свободе предпочтений, — продолжил он спустя некоторое время, — Это не та эпоха, в которой мы с Уотсоном могли бы идти по улице под руку. Хотя мы и не думали об этом. С вами могли бы, — сказал он, указывая сигаретой то на меня, то на себя. — И все же, сколь бы глубоко я ни был к вам расположен, я не нахожу в себе никакого желания идти с вами под руку. — Ну, сейчас вы курите, так что я в любом случае не захотела бы, — сказала я. Он улыбнулся. — Разумеется, — согласился он. — Итак, видите, я смотрю на вас и вижу руку Судьбы. И столь же ясно вижу, что Судьба работает спустя рукава. — Вы исходите из того, что Судьбу волнует ваша романтическая жизнь. Может быть, Судьбу, если она вообще существует, волнует ваша работа. — Мне столь же невозможно в это поверить. Хотите увидеть, что в моей личной переписке сходит за дело? — Он сунул руку в пиджак и выудил конверт. — Взгляните! Вы поймете, почему я надеялся на предсмертное признание. Он протянул мне конверт. Тот был маленький, почти квадратный, как для личного письма; кремовая бумага приятно тяжело лежала в пальцах. Я вытянула сложенный лист и наклонила его к свету фонаря. Вверху красовался затейливый тисненый бланк; текст был написан от руки, кажется, коричневыми чернилами, хотя при таком освещении трудно было сказать. Перьевой ручкой, подумала я, хотя в препаратах патологии разбиралась лучше, чем в почерках. — Посмотрите на подпись, — подсказал он. Я пробежала глазами цветистые фразы до подписи внизу: Ее Королевское Величество, Вдовствующая Императрица де Сан-Франциско, Хосе I, Вдова Нортон. — О! Это же…! — Я остановилась, осознав, сколько культурных отсылок мне придется объяснять. — Ладно, значит, император Нортон был… — Я знаю, кто такой Нортон, Уинслоу. Я провел базовое исследование, когда выбирал место для своего долгого сна. Юридической власти у Нортона, разумеется, не было, но его прокламации с призывом построить мост в Окленд пользовались большой популярностью, потому я и устроил свою криокамеру в Марине, а не по ту сторону залива. Но Нортон умер за годы до моего прибытия в Сан-Франциско. Вы ведь не ожидаете, что я поверю в существование его до сих пор живой вдовы. — Нет, нет, конечно, не существует. Но она не сумасшедшая, она дрэг-квин. «Вдова Нортон» — ее сценическое имя. В определенных кругах она большая величина. — На его вопросительный взгляд я уточнила: — Э-э, дрэг-квин, мужчина в женском образе. Его брови поднялись. — Итак, ваш довод в пользу того, что этот человек не «сумасшедший»… — Он чересчур отчетливо произнес слово, пробуя его на языке. — …состоит в том, что он облачается в женскую одежду, ведя переписку от лица вымышленной вдовы человека, мертвого уже больше века. Полагаю, бордовые чернила тоже служат признаком его здравомыслия? — Ее, — поправила я. — Ее здравомыслия. В дрэг-образе вежливо называть их «она». И вы не в том положении, чтобы бросать камни: вы сами одеваетесь в женский дрэг, я это видела. И не только в женский дрэг; некоторые ваши маскировки сейчас сочли бы высоким кэмпом. Священники, например. — Были причины, по которым столь многие пылкие поклонники Холмса были «друзьями Дороти». — Это маскировки, Уинслоу, не «дрэг», и я надеваю их ради расследований. Я закатила глаза. — А они надевают это ради веселья и, может быть, чтобы щелкнуть кое-кого по носу. Какая разница? Послушайте, я понимаю, для вас это должно звучать безумно, но у меня был друг, который встречался с человеком из Императорского двора. Сверху все это раздутая пышность, да, но под ней серьезное дело. Они собирают ужасно много денег на благотворительность. — «Вдовствующая императрица», — кисло сказал он. — Можно подумать, вы, американцы, жалеете о своей независимости. К тому времени я дочитала письмо. — Послушайте, она просит вас расследовать смерть друга! Барона при Дворе. Может, стоит дать ей шанс, Холмс. Может быть, нужен имитатор, чтобы предоставить вам презумпцию добросовестности. Может быть, в вашем Провидении больше и лучшего замысла, чем вы готовы ему приписать. — Или, может быть, она просто хочет втянуть меня в свой спектакль. Полгорода и меня самого считает имитатором. — Ее спектакль собирает деньги, чтобы помочь беднягам в 5А, — напомнила я. — И вы ведь любите театр, вы сами мне говорили. Он курил молча, обдумывая это. Потом фыркнул, то ли от недовольства, то ли от веселья, трудно было понять. — Знаете ли, Уинслоу, что я даже не хороший имитатор? Оказывается, я недостаточно похож на Джереми Бретта. Мне сказали, он играет меня на PBS. Настоящий Шерлок Холмс! Я не знала Джереми Бретта, кем бы он ни был: между мединститутом, Панамой и хирургической карьерой прошло много лет с тех пор, как я сколько-нибудь смотрела телевизор. Я была верной подписчицей KQED, но ради NPR, а не PBS. — Боюсь, я знакома только с Рэтбоуном. И с несколькими очень глупыми фильмами времен моего мединститута. В одном из них вы с Уотсоном были мышами, — добавила я, надеясь вывести его из этого настроения. — Мышами! — хохотнул он. — Уотсона это позабавило бы. Тишина установилась снова. — Не знаю, — сказала я. — Может, вы правы насчет меня. Может, Судьба и правда работает спустя рукава. Он с тревогой посмотрел на меня, словно только теперь понял, что наговорил. — Уинслоу, вам не стоит принимать мои размышления всерьез… — Может быть, — сказала я, перебивая любую неуклюжую попытку извиниться, которую он собирался предпринять. — Может быть, мне достался не тот Шерлок Холмс. Он моргнул. — Вы хотели бы состоять в партнерстве с мышью? — Я почти уверена, что Судьбой мне было предназначено стать партнером блестящей, проницательной, устремленной в будущее женщины. А не какого-то устаревшего, женоненавистнического пережитка девяностых годов девятнадцатого века. Он долго смотрел на меня, а затем рассмеялся с большей радостью, чем я видела в нем за весь вечер. — Совершенно верно, Уинслоу, — сказал он. — Совершенно верно. — Не вижу, почему Судьба должна вертеться только вокруг вас, — сказала я. Прозвучало сварливее, чем я хотела, но это было правдой: почему Судьба должна вертеться только вокруг него? — Иногда вы очень похожи на Уотсона, — сказал он. — И прошу понять меня правильно: я говорю это как высшую похвалу. — Я однажды видела фильм, где Уотсон был блестящим. А вы, напротив… были слегка нелепы. — Я на самом деле нелеп. А у Уотсона бывали мгновения проблесков ума. Как и у вас. Никогда не позволяйте никому говорить вам обратное. Я рассмеялась. — Я хирург, Холмс. Мы не особенно славимся хрупким самомнением. Как, по-вашему, я терпела вас все эти недели? Он улыбнулся, сделал последнюю затяжку и затушил сигарету о скамью, ровно в том же месте, где затушил предыдущую. — Пожалуй, нам стоит возвращаться. Завтра у нас аудиенция у королевской особы. — У нас? — Я вполне удовлетворен вашим обществом, Уинслоу, если вы потерпите мое. Я усмехнулась. — Ну, учитывая, что мне могла достаться мышь, думаю, я как-нибудь справлюсь. — Могу ли я подвезтись домой на вашем механическом скакуне? — Я захватила ваш шлем. На всякий случай. Мы вместе пошли обратно к моему мотоциклу, в дружеском молчании. Я бросила ему шлем и села; через несколько мгновений он тоже устроился позади меня. От него разило табачным дымом, запахом, к которому у меня начинали складываться странно смешанные чувства, но встречный ветер развеет его. — Думаете, в Императорском дворе правда окажется какое-то расследование? — спросила я. Я беспокоилась о том, что он станет делать, если завтра его надежды снова рухнут. Я почувствовала его пожатие плечами по рукам на моей талии. — Есть только один способ выяснить, Уинслоу. Хотя вы и заверили меня, что добрая вдова не из тех горшков, что треснули. — Я улыбнулась его нарочито исковерканному обороту. — Но, думаю, моих тихоходок я пока все же отложу. Даже если эта маленькая задача с бароном Майндом окажется разочарованием, вы правы: я едва начал медвежить коалиции двадцатого века. Я покачала головой и нажала стартер. — Это были гризли, Холмс, — крикнула я через плечо и почувствовала, как он теснее прижался ко мне, когда я плавно отъехала от бордюра.