Новый Свет

Утро выдалось таким ясным, будто город за ночь отмыл себя до костей. Сан-Франциско в такие дни казался не настоящим, а построенным для открытки: белые фасады, крутые улицы, холодное синее небо, солнечные пятна на мокром асфальте. Туман откатился к океану и лежал там, как зверь, который еще вернется к вечеру. Холмс ждал меня у подъезда. Он был в темном костюме, слишком формальном для Кастро и слишком старомодном для девяностых, но держался так, словно именно город был одет не к месту. В руках у него была трость, которую он, по его собственным словам, «позаимствовал у самого себя»: то есть нашел в одном из сундуков, извлеченных из его странного викторианского мавзолея в Марине. На голове у него не было охотничьей кепки, за что я была ему признательна. — Вы выглядите так, будто идете на дуэль, — сказала я, снимая шлем. — А разве нет? — Мы идем на встречу с дрэг-квин. — Я не вижу противоречия. Он оглядел мотоцикл с тем выражением, с каким ученый мог бы смотреть на хорошо изученный, но глубоко неприятный организм. — Вы уверены, что сегодня не предпочтительнее такси? — Абсолютно. — Вы намеренно подвергаете меня опасности, чтобы воспитать во мне современный характер? — Именно. Надевайте шлем. Он взял шлем двумя пальцами, словно тот был медицинским отходом. — Уотсон никогда не заставлял меня облачаться в защитную скорлупу. — Уотсон был врачом девятнадцатого века. Ему многое сходило с рук. Холмс бросил на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то почти теплое. — Вы бы с ним спорили. — Постоянно. — Он бы делал вид, что сердится. — А на самом деле? — На самом деле, — сказал Холмс, пристегивая ремешок под подбородком, — он счел бы это одним из удовольствий цивилизованной жизни. Я решила не отвечать. В Кастро жизнь уже начинала разгораться. Кофейни пахли молоком, жареными зернами и сладкой выпечкой. На витринах висели плакаты благотворительных вечеров, протестных маршей, поминальные службы, танцев, сборов средств, политических собраний. Иногда все это умещалось на одном и том же листе, как будто город давно понял: скорбь, ярость, музыка и бухгалтерия неразлучны. Холмс читал плакаты, пока мы шли по улице. Его взгляд скользил быстро, жадно, и лицо становилось все суше. — Сколько же их, — сказал он наконец. Я не спросила, кого именно он имеет в виду. — Больше, чем вы думаете. — А сколько думаете вы? Я остановилась у перехода. — Слишком много, чтобы считать честно. Слишком мало, чтобы остановить новости. Он кивнул, будто я подтвердила уже готовое заключение. — Общество всегда находит способ измерять страдание так, чтобы не оказаться обязанным действовать. — Вы сегодня особенно жизнерадостны. — Напротив. Я стараюсь быть точным. Мы свернули к зданию, где должна была принимать нас Вдова Нортон. Снаружи оно выглядело обыкновенно: облупившаяся дверь, узкая лестница, афиши прошлых шоу, наклеенные слоями одна поверх другой. Но внутри, за второй дверью, начиналось нечто вроде маленького королевства. Комната была заставлена складными стульями, коробками с блестками, искусственными цветами, пакетами из аптек, бухгалтерскими папками, вешалками с платьями и двумя кофейниками, один из которых, судя по запаху, был старше многих монархий. На стене висел портрет императора Нортона в рамке, украшенной золотой фольгой и пластиковыми камнями. Под ним стояла ваза с белыми лилиями. И рядом с вазой, спиной к нам, стояла королева. Она была выше Холмса на добрые полголовы, даже без учета парика. Платье цвета старого вина переливалось при каждом движении. На плечах лежал черный палантин. Профиль у нее был строгий, почти римский; губы подведены темно-красным, глаза подчеркнуты так, что казались огромными и усталыми. Она повернулась. — Мистер Холмс, — сказала она. — Доктор Уинслоу. Голос был низкий, поставленный, театральный, но не фальшивый. Некоторые люди лгут, когда играют роль. Другие, наоборот, только в роли и могут сказать правду. Холмс поклонился. Не насмешливо. Не чрезмерно. Именно настолько глубоко, насколько следовало. Я заметила, как у Вдовы дрогнули ресницы. — Ваше Величество, — сказал он. Она посмотрела на него внимательнее. — Значит, слухи не врали. Вы либо безумец, либо джентльмен. — Нередко эти качества ошибочно принимают одно за другое. — А вы не лишены очарования. — Это тоже часто является следствием ошибки. Она рассмеялась. Смех оказался хрипловатым и живым. — Хорошо. Я боялась, что вы придете и будете смотреть на меня так, будто я таракан на пироге. — Уинслоу заранее отчитала меня на этот счет. — Доктор Уинслоу производит впечатление женщины, способной отчитать даже Господа Бога, если тот неправильно заполнит больничную форму. — Только если он забудет подпись лечащего врача, — сказала я. Вдова улыбнулась мне уже не как королева, а как человек, который знает цену усталости. — Кофе? — Да, — сказала я. — Нет, — сказал Холмс одновременно. — Ему тоже да, — сказала я. Холмс посмотрел на меня с негодованием. — Вы злоупотребляете своим медицинским авторитетом. — Я еще даже не начинала. Вдова налила кофе в три несочетающиеся кружки. Холмс взял свою с видом мученика рациональности, но пить не стал. — В письме, — сказал он, — вы упомянули барона Майнда. Веселье ушло из комнаты так быстро, словно кто-то выключил музыку. Вдова села за длинный стол, покрытый пятнами клея, кофе и, кажется, лака для ногтей. — Его звали Эдди Майнард. На сцене он был барон Майнд. Это началось как шутка: он делал номер с телепатией. Угадывал карты, мысли, чужие любовные катастрофы. На самом деле он просто умел слушать лучше всех нас. — Возраст? — Тридцать два. Холмс не записывал. Он никогда не записывал, если хотел показать, что слушает особенно внимательно. — Род занятий? — Днем? Парикмахер. Вечером? Что требовалось. Ведущий, сборщик пожертвований, сиделка, водитель, иногда просто человек, который приходил и держал кого-нибудь за руку. — Болел? — Нет. Она сказала это слишком быстро. Холмс чуть наклонил голову. — Позвольте мне уточнить: он не имел диагноза, о котором вам было известно, или вы убеждены, что он был здоров? Вдова сжала кружку. — В наши дни никто из нас не говорит «здоров» без оговорки. Он сдавал анализы. Отрицательный. Последний раз в январе. Он боялся, как все, но не был болен. Не так. — Причина смерти? — Передозировка. Так записали. — Чем? — Морфин. Или героин. Мне сказали, это почти одно и то же для протокола. Я поморщилась. — Для протокола слишком многое «почти одно и то же». Холмс бросил на меня быстрый взгляд. — Вы видели тело? — Да, — сказала Вдова. Только одно слово. Но в нем было достаточно. — Где его нашли? — В гримерке «Павлина». Это клуб. После благотворительного вечера для отделения 5А. Мы собрали восемь тысяч семьсот сорок два доллара. Эдди вел аукцион. Шутил, танцевал, почти сорвал голос. Через два часа его нашли на полу. — Кто нашел? — Мальчик из бара. Томми. Ему двадцать один, и он до сих пор думает, что если человек лежит тихо, значит, надо сначала спросить, не мешаешь ли ты. Она закрыла глаза. — Простите. — Продолжайте, — мягко сказал Холмс. Она открыла глаза, и королева вернулась на место, поправив невидимую корону. — Полиция сказала, что это случается. Что он, наверное, скрывал привычку. Что я не могу знать всего о своих друзьях. Это правда. Я не могу. Но я знала Эдди. Он мог напиться, мог быть дураком, мог влюбиться в человека с IQ дверной ручки. Но иголок он боялся до обморока. Он однажды упал в обморок, когда ему брали кровь. — Следы инъекции? — На левой руке. — Он был левшой? Вдова медленно подняла глаза. — Да. Холмс поставил нетронутый кофе на стол. — Интересно. — Это важно? — спросила я. — Возможно. Левша может сделать инъекцию в левую руку, разумеется, но это неудобно. Особенно если вещество вводится неумелым человеком. Особенно если человек боится игл. Особенно если он находится в состоянии, когда торопится скрыть следы. — Вы хотите сказать, кто-то сделал это ему? — Я пока хочу сказать только то, что объяснение полиции лениво. Лень не всегда лжет, но часто прикрывает ложь, как пыль прикрывает следы. Вдова смотрела на него не мигая. — Вы мне верите? — Нет, — сказал Холмс. Я едва удержалась, чтобы не пнуть его под столом. Но Вдова только подняла подбородок. — Тогда зачем вы пришли? — Потому что я и полиции не верю. И себе не верю. И письмам, написанным бордовыми чернилами, тем более. Вера здесь была бы неуместна. Я намерен установить, что можно знать. Она долго смотрела на него, потом медленно улыбнулась. — Вот теперь я верю вам. Холмс слегка поклонился. — Мне потребуется список всех, кто имел доступ к гримерке. — Он уже готов. Она достала из папки лист бумаги. Холмс принял его, и я увидела, как выражение его лица изменилось: едва заметно, почти бесшумно. Так хирург меняется в тот миг, когда понимает, что под кожей не то, чего он ожидал. Не страх. Не радость. Сосредоточенность. — Вы сказали, вечер был благотворительный. — Да. — Деньги находились где? — В сейфе клуба. Потом их должны были отвезти в банк. — Должны были? Вдова медленно поставила кружку. — Их отвезли. — Кто? — Казначей Двора. И Эдди. — Но Эдди умер через два часа. — Да. Холмс посмотрел на список. — Деньги пересчитывали после его смерти? Вдова молчала. По ее лицу я поняла ответ раньше, чем она произнесла его. — Не сразу. — А когда пересчитали? — Утром. — И? Она провела пальцем по краю стола. Один пластиковый камень на ее кольце поймал солнце и вспыхнул, как крошечный пожар. — Не хватало трех тысяч долларов. Холмс закрыл глаза на секунду. — Полиция знает? — Да. — И теперь барон Майнд стал не только наркоманом, но и вором. — Да. Она сказала это ровно. Слишком ровно. Я почувствовала, как во мне поднимается знакомая злость. Не яркая, не полезная, а тяжелая, больничная. Такая появляется, когда видишь, что человека убили второй раз, уже после смерти, аккуратно, с печатью и подписью. Холмс сложил лист. — Где сейчас его вещи? — Часть у полиции. Часть у его сестры. Часть здесь. — Здесь? Вдова указала на заднюю дверь. — Его костюм. Парик. Реквизит. Никто не хотел забирать. Сестра сказала, что это не он. — А вы? — Я сказала, что это тоже он. Холмс встал. — Покажите. Задняя комната была узкой, без окон. Пахло пудрой, потом, лаком, старой тканью и чем-то сладким, увядшим. На вешалке висел фиолетовый фрак, расшитый серебряными звездами. Рядом стоял цилиндр с потайным отделением. На полке лежали карты таро, колода обычных карт, шелковые платки, пластиковый хрустальный шар, тюбик клея для ресниц, три помады и маленькое зеркальце с трещиной в углу. Холмс остановился у фрака. Он не касался его сразу. Сначала смотрел. Я уже знала этот взгляд. Для меня ткань была тканью. Для него, вероятно, она кричала. — Доктор, — сказал он. Когда он называл меня доктором, а не Уинслоу, это обычно означало, что он нашел что-то неприятное. — Что? — Взгляните на левый манжет. Я подошла. На фиолетовой ткани, среди серебряных звезд, было темное пятнышко размером с булавочную головку. Почти незаметное. — Кровь? — спросила я. — Вероятно. — Его? — Возможно. Но посмотрите на расположение. Я наклонилась ближе. Пятно было не на внутренней стороне рукава, где мог бы остаться след от собственной руки, а снаружи, у края манжета. — Он коснулся кого-то? — Или кто-то коснулся его. Теперь цилиндр. Внутри потайного отделения лежали три карты. Дама червей. Девятка пик. Туз бубен. — Реквизит, — сказала Вдова от двери. — Он всегда оставлял там карты для номера. Холмс вынул их кончиками пальцев. — Эти карты из другой колоды. — Откуда вы знаете? — Рубашка чуть темнее. Бумага хуже. Угол дамы червей надломлен. А главное, — он поднес карту к носу и тут же отстранил ее, — они пахнут табаком. — Половина клуба пахнет табаком, — сказала я. — Не сигаретами. Сигарой. Дорогой. Кубинской, если мой нос пережил двадцатый век без полного морального разложения. Вдова нахмурилась. — У нас никто не курит сигары. Кроме... Она остановилась. Холмс посмотрел на нее. — Кроме? — Кроме человека, который принес самый большой чек вечера. — Имя? — Артур Вэйл. Девелопер. Богатый. Очень богатый. Он любит появляться, когда есть фотографы. Делает вид, что ему не нравится внимание. — А на самом деле? — На самом деле он умирает без него быстрее, чем без кислорода. Холмс положил карты на стол. — Он знал барона Майнда? — Все знали Эдди. — Это не ответ. Вдова отвела взгляд. — Эдди сказал мне, что Вэйл к нему приставал. Не на сцене. До вечера. Неделю назад. Эдди посмеялся. Сказал, что у него талант привлекать мужчин, которые считают деньги заменой личности. — И все? — Нет. — Продолжайте. — В ночь сбора я видела, как они спорили у черного входа. Вэйл был красный, злой. Эдди смеялся, но не так, как на сцене. — Вы слышали слова? — Только одно. — Какое? Она посмотрела на фиолетовый фрак. — «Запись». Комната словно стала меньше. Холмс не улыбался, но в его лице появилась та опасная неподвижность, которую я начинала узнавать. — Барон Майнд записывал свои номера? — Иногда. Для репетиций. Для шутки. У него был маленький кассетный диктофон. — Где он? — Полиция не нашла. — Разумеется, — сказал Холмс. — Потому что в этой истории наконец-то появился предмет, который кто-то действительно хотел украсть. Я посмотрела на него. — Вы думаете, Эдди записал Вэйла? — Я думаю, что Эдди услышал нечто, что богатый человек предпочел бы оставить несказанным. Я думаю, что деньги украдены не ради денег, а ради характера покойного. Я думаю, что наркотик выбран потому, что мертвым мужчинам в этом городе охотно приписывают любые грехи, если эти грехи позволяют живым не трудиться. Вдова закрыла рот ладонью. Холмс повернулся к ней уже не как гость к хозяйке и не как подданный к королеве. Как детектив к клиенту. — Ваше Величество, мне потребуется увидеть клуб, поговорить с барменом Томми, казначеем, сестрой покойного и мистером Артуром Вэйлом. Также мне понадобится список всех фотографов, присутствовавших на вечере, и, если возможно, копии снимков. — Вы беретесь? — Я начинаю. Она выпрямилась. На мгновение блестки, дешевый пластик, усталый кофе и тесная комнатка исчезли. Перед нами стояла вдова императора, держащая двор не из власти, а из упрямства, и потому, возможно, более законная, чем многие монархи. — Тогда, мистер Холмс, — сказала она, — найдите, кто убил моего барона. Холмс взял трость. — С удовольствием, мадам. Я посмотрела на него. — С удовольствием? Он повернулся ко мне. В его глазах впервые за долгое время было что-то живое и острое. — Уинслоу, — сказал он, — не лишайте старика его пороков. Мне кажется, перед нами преступление. Настоящее, грубое, самодовольное преступление. — А если окажется, что все сложнее? Он надел шляпу, не охотничью, слава Богу, а простую темную фетровую. — Тем лучше, — сказал он. — Простые преступления редко стоят того, чтобы ради них воскресать.