Опаленные

      Мы молча смотрели, как пираты уволакивают пленников в дальний конец зала, туда, где, словно раскрытая пасть чудовища, темнел провал коридора. И куда мы сами уже не раз ходили, изучая пиратское логово. Именно этот коридор вел во все помещения верхнего уровня базы. И только через него, насколько нам было известно, можно было попасть как в зал с плитой, так и к лестнице и лифту, ведущим вниз.       И снова наше общее недоумение, как и в случае с пугающими звуками, что издавал Говорун, вслух выразил Зеленый:       — Это произошло наверху, — недоумевающее протянул он, рассматривая уже хорошо знакомый нам зал с плитой, который сейчас, на треснувшем мониторе «Синей Чайки» не выглядел ни безопасным, ни светлым, каким он запомнился нам — мы ведь постоянно держали «входную» плиту открытой. — Так почему корабль здесь, внизу?       — Видимо, опустили, — тихо ответил Полосков. — Судя по расположению этого колодца, мы сейчас находимся как раз под этим залом с плитой. Нормальная практика, когда под стартовой площадкой скрыта шахта техобслуживания. Только вряд ли «Синюю Чайку» опустили сюда, чтобы починить. Скорее уж ее собирались…       — …распилить, — так же негромко закончил его мысль Первый. — Они пытались ее вскрыть. И сюда не опустили, а сбросили. Вот почему она в настолько плачевном состоянии даже без учета пожара. И искин, судя по всему, тоже погиб.       Он тяжело вздохнул и снова погрузился в изучение бортового журнала корабля, вернее, те бессвязные обрывки, что от него остались. А я огляделся и, найдя взглядом относительно целое кресло, отошел от товарищей и осторожно присел в него, желая дать отдых гудящим ногам.       На то, чтобы попасть внутрь «Синей Чайки» у нас ушел не один час. Вот уж воистину не корабль, а сплошная броня, капитан Ким мог бы по праву гордиться своей работой. Не спасали положение ни полученные «Чайкой» повреждения, ни перенесенный ею пожар. А у нас при себе не было никакого специального оборудования, кроме монтировки Зеленого и штатных бластеров. Ну, и стандартной экипировки скафандров, конечно. Искин корабля тоже никак не реагировал ни на нас, ни на Первого, который поочередно перебрал все известные ему пароли и кодовые слова, что должны были вызвать у Сенейи — так он назвал ИИ корабля — хоть какой-нибудь отклик. Безрезультатно. «Синяя Чайка» оставалась все такой же тихой и мертвой, а шлюзы и иллюминаторы были задраены наглухо. И Первый капитан мрачнел все больше и больше. Помог нам, как ни странно, Говорун. Он уселся едва ли не на самую макушку корабля и принялся оттуда распевать песни голосом Второго капитана. Красивым, надо сказать, голосом, сильным. И петь Второй, судя по всему, любил и умел. И вот тогда-то Всеволод Витальевич и вспомнил, что капитан Ким вроде бы оборудовал запасной вход-выход как раз на случай подобной ситуации. Если вдруг с искином что-нибудь случится, а автоматику шлюзов заклинит наглухо, например, при падении корабля. Вот только чтобы добраться до этого запасного входа… Говорун недаром уселся так высоко, будто намекая нам. И взбираться Первому капитану пришлось именно туда.       Это было… впечатляюще. Любой современный космический корабль на антигравитационных двигателях, конечно же, сильно уступает размерами своим предшественникам на реактивной тяге. Да и «Синяя Чайка» была явно из класса малогабаритных кораблей, предназначенных для команды всего из нескольких разумных. Но и это, в сравнении с человеком, не вооруженным никаким спецоборудованием, — немало. Метров этак сорок - пятьдесят в высоту. И Первому предстояло каким-то образом вскарабкаться почти на верх всей этой конструкции.       К счастью, стены шахты были оборудованы пожарными лестницами, так что задача не оказалась невыполнимой: капитан поднялся по одной из них, а после, аккуратно стравливая веревку, опустился на крыло корабля. Вернее, на его обломок. А уже оттуда, с помощью встроенных в подошвы скафандра «кошек» и магнитных перчаток добрался до корпуса и, цепляясь за всевозможные неровности и ободранную обшивку, поднялся до нужного ему иллюминатора. И там очень долго возился, пока подобрал нужный код.       Мы наблюдали за его подъемом молча, и каждый, наверное, чувствовал, как подпрыгивало и обрывалось сердце, когда казалось, что нога или рука Всеволода вот-вот соскользнет, и он не удержится и рухнет вниз. И не выдержат ни веревка, ни слабые магниты, явно не рассчитанные на подобную эквилибристику. Но Первый в итоге продемонстрировал чудеса ловкости и равновесия, которые было бы логичнее ожидать от гимнаста под куполом цирка, чем от капитана космического корабля. Тем более капитана уже не юного и отошедшего от службы много лет как. И я, глядя на этот смертельный трюк, в очередной раз осознал пропасть, что нас разделяла. Все-таки капитаны прошлого поколения были… Не подобрать слов. Наверное, именно о таких героях писали прославленные фантасты прошлого, грезя величием будущих веков. И они угадали, герои действительно случились. Но только на короткий срок, лишь на стыке эпох. А мы, поколение уже готовых космических достижений и мирного галактического братства, были совсем другими.       И вот так, благодаря ловкости и отчаянной смелости Первого, мы и попали внутрь. Он все-таки смог открыть тот запасной вход, спустился вниз на лифте и открыл изнутри уже входной шлюз, опустил трап. По которому мы, наконец, и взошли на корабль.       То, что мы увидели внутри… Это было тяжелое зрелище. Потому что одно дело — предполагать и представлять, но совсем другое — увидеть самому. Все внутри корабля было почерневшим, оплавившимся, потекшим. Такое впечатление, что входной шлюз, когда случился пожар, был все же открыт (но кто же тогда закрыл его после?) и огонь всласть порезвился в некогда наверняка красивых отсеках и каютах. Я старался не смотреть на оплавленные конструкции, мониторы, стены; Полосков и Зеленый тоже отводили глаза и кусали губы. А вот настроение Первого капитана нас откровенно удивило: Всеволод Витальевич больше не выглядел, словно придавленный могильной плитой, как это было снаружи. Напротив, он оживился и лихорадочно подгонял нас подняться вместе с ним наверх, на капитанский мостик. Его состояние было заразительным, так что я тоже немного воспрял духом. Кто знает, быть может, он что-то увидел, пока спускался сюда с верхней палубы? Что-то, что дало ему надежду. Ведь кто-то же закрыл входной шлюз уже после пожара, верно?..       И вот мы здесь. Мостик тоже пострадал, но и близко не так сильно, как нижняя палуба. Здесь много чего оплавилось от высокой температуры, треснули мониторы, но огонь до верхней палубы, похоже, так и не добрался — не было ни копоти, ни обугленных предметов. А консоль и вовсе не пострадала и исправно включилась, явив нам цифровое месиво из того, что некогда было бортовым журналом. Видимо, с поломкой искина корабля и информация, что хранилась в бортовых компьютерах, потеряла свою структуризацию. Всеволод Витальевич смог найти последние записи, сделанные внешними сканерами корабля, и это тоже стало тяжелым зрелищем, как и все, что мы увидели и услышали ранее. Я не знал, сколько еще подобных картин мне придется выдержать (и сколько из них моя психика вынесет без вреда для себя), но чем дальше, тем больше все это напоминало погружение в какую-то преисподнюю. Где с каждым уровнем становилось только страшней и беспросветней. Я устал, очень хотел есть, а еще у меня, судя по ощущениям, были в кровь стерты ноги. Усталость гудела по всему телу, и ничего мне сейчас не хотелось больше, чем оказаться наверху, в кают-компании родного «Пегаса». Обнять дочку, убедиться, что с ней все в порядке, выпить чашку кофе, съесть бутерброд — пять! — и вытянуться на чем-нибудь мягком. И смотреть, смотреть, смотреть, не отрываясь, на красивые светлые стены, в иллюминаторы, за которыми будет голубое или ночное звездное небо, на картинку, что вырезала и прикрепила возле иллюминатора Алиса. А после слушать ее восторженное щебетание по поводу очередной прочитанной книжки или нашего, с позволения сказать, приключения (и пусть для Алиски это так и останется лишь невинным и захватывающим приключением) и, укрывшись пледом, дремать. И не вспоминать откровения Говоруна, окаменевшее посеревшее лицо Первого, почерневший искалеченный корабль и ужасную запись, что мы просмотрели несколько минут назад. Образ мучающегося от боли фиксианца с простреленной ногой теперь, наверное, навсегда осядет в моих воспоминаниях. Как и то, сколько удовольствия от этого зрелища было на лицах державших его пиратов.       Первый радостно вскрикнул, а я испуганно дернулся и выпрямился. И понял, что все-таки задремал, неизвестно, как давно. А Всеволод Витальевич успел за это время что-то найти. Сморгнув пелену тяжелой усталости, я поспешил встать и дохромать до друзей, сгрудившихся у монитора.       Сперва я даже не понял, кого вижу на экране. Лишь спустя несколько долгих секунд до меня дошло, что это, похоже, Третий капитан. До этого мне доводилось видеть его только на фото, что показывал нам доктор Верховцев, да еще в виде памятника. На записи «Синей Чайки» Третий капитан ни разу не поднял головы, так что все, что я видел — это что его светлые волосы очень отросли, а сам он критически исхудал даже по меркам фиксианцев.       Сейчас же, на новой записи, волосы Третьего были коротко, видимо, под машинку острижены, а большие раскосые глаза утратили тот насыщенный фиолетовый оттенок, что так изумил Алиску на старых фото в музее. Теперь глаза капитана были скорее бледно-сиреневыми, почти в голубизну, и я невольно вспомнил ирисы такого же оттенка в саду у тещи. Они обычно распускались вторыми, вслед за насыщенными фиолетовыми, и их очень любила Кира — это были ее любимые цветы.       Лицо у Третьего было… ну, типичное для большинства фиксианцев. Из-за низкой гравитации Фикса эта раса была очень высокой — метр восемьдесят был их начальным ростом, а так встречались фиксианцы и по два метра, и выше. Высокий рост и тонкая «птичья» кость вкупе с вытянутым туловищем, которое должно было нести аж по три руки с каждой стороны, породили странную текучую грацию, с которой передвигался этот народ, а отсутствие подкожного жира и огромные глаза делали их лица немного… кукольными. У всех у них были очень тонкие и аккуратные черты — я еще ни разу не встретил фиксианца со слишком длинным носом, или, например, непропорционально-длинными губами, или «квадратным» лицом. Хотя, возможно, здесь просто работал пресловутый эффект перекрестных рас и я просто воспринимал всех фиксианцев одинаково.       Вот и Третий капитан казался мне таким же. Только вот его «кукольное» лицо было буквально исполосовано как старыми, так и лишь недавно поджившими ожогами и шрамами, а на одной из скул и вовсе темнело безобразное неровное пятно, словно его там… кусали? Пытались вырвать кусок плоти зубами? У меня в голове невольно пронеслось совершенно неуместное сравнение с красивой игрушкой, которая попала в зубы к злой собаке и та попыталась порвать ее на части.       — Норн, — тихо выдохнул Первый, не отрывая от монитора взгляда. Мне показалось, его голос дрожит, но, возможно, лишь показалось. — Что же с тобой…       Он замолчал и, стиснув губы, уткнулся ими в крепко сжатый кулак, видимо, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Третий же на записи все возился и возился перед консолью — на этом самом мостике, как я с опозданием понял. Видимо, что-то настраивал — мы слышали тихие щелчки открывающихся программ и звук ошибки, с которой что-то раз за разом отказывалось работать. Но вот, наконец, после долгой возни, лицо капитана озарило улыбкой, и он, повернув голову в сторону, громко позвал:       — Ким, работает! Иди сюда!       Еще несколько тягучих мгновений, и в поле зрения камеры возник Второй. А Всеволод Витальевич дернулся, как от удара. Я его понимал.       Лицо Второго капитана тоже все оказалось в шрамах. Ровных таких, идеальными квадратами, словно на его щеках и лбу кто-то лезвием вздумал играть в «крестики-нолики». Но самой пугающей деталью стала черная повязка на левом глазу. Ровно такая, какую носили пираты в старых художественных и околоисторических фильмах. Над краями повязки, как вверху, так и внизу вздувался темно-багровый шрам, и я совершенно точно не хотел знать, что его оставило и в каком состоянии после этого «чего-то» глаз Второго капитана. И остался ли он вообще.       — Работает? — радостно выдохнул Ким, и Третий с улыбкой кивнул, а после встал, уступая место товарищу. Я невольно отметил, что комбинезон на нем чистый, да и в целом оба капитана выглядели весьма опрятно: умытые, подстриженные, чисто выбритые, в свежих комбинезонах, хоть и явно из стандартной «запаски». И пусть они определенно немало перенесли, но все же не создавалось впечатление, будто только-только вырвались из пиратских застенков или пожара. А мостик за ними, между тем, уже был пострадавший и оплавленный.       — Сделаю пока чего-нибудь горячего, — сказал Третий, оглянувшись куда-то через плечо. — А ты поспеши с записью, а то я не уверен, что техника долго выдержит.       И исчез из кадра.       Капитан Ким же опустился в кресло и взглянул на нас своим единственным ныне глазом, очень ясным и голубым.       — Сева, я надеюсь, эта запись дойдет до тебя. А если так случилось, что ее смотрит кто-то другой, то здравствуй, неизвестный мне разумный, надеюсь, ты нам друг. И, надеюсь, ты из Содружества и сможешь передать мои слова Первому капитану…