Опаленные

Три с половиной года назад

      Ким не знал, какие силы Вселенной благодарить за это, но, после долгих петляний по запутанным коридорам пиратской базы, их с Норном все-таки привели к одной общей камере. Третий за все время их мучительного пути так ни разу и не поднял головы, и временами Второму казалось, что друг уже без сознания, настолько безвольно тот висел в ручищах державших его пиратов. Даже не перебирал ногами — его просто тащили, словно безвольную куклу. Крысу это очень нравилось, Ким не мог не заметить, какие довольные взгляды пират то и дело бросал в сторону фиксианца. Видимо, до этого его очень раздражало, что Третий, несмотря на все их пытки, до сих пор не сдал формулу галактия, и потому любые мучения такого упрямого пленника пират расценивал как абсолютно справедливую кару. А вершителем высшей справедливости считал, конечно же, себя.       Ким огромным усилием воли заставил себя разжать сцепленные намертво зубы. Если он покрошит их сейчас от бессильного бешенства, лучше никому все равно не станет.       Когда его втолкнули в камеру, он даже не успел толком осмотреться, а в спину уже прилетело раскаленной иглой, по ощущениям, в палец толщиной. Прямо между лопаток, и от места укола тут же принялось расползаться пугающее онемение.       «Парализатор», — промелькнула тоскливая мысль. Хуже не придумаешь, теперь с ним можно будет делать что угодно, а он и пальцем пошевелить не сможет, разве что орать будет в состоянии. А Норна наверняка заставят смотреть, как от его лучшего друга отрезают кусок за куском…       Однако опасения не подтвердились; Кима пинком ноги отправили на пол, лицом и носом очень болезненно об этот самый пол, а после просто сдернули с него ошейник и наручники. Нарочито грубо сдернули, вызвав спазмы мучительного кашля. Несколько мощных пинков под ребра от все-таки не сдержавшегося Весельчака, и пираты, похохатывая, вышли из камеры. Сквозь ослепляющую боль — такое чувство, что обувь, которой его били, была подкована железом — и сковывающее тело онемение, Ким все-таки смог кое-как повернуть голову вбок, в сторону открытой — пока открытой — двери. И наконец-то встретился взглядом с Норном. Третий стоял с той стороны камеры, его по-прежнему цепко держали с двух сторон, и сейчас фиксианец смотрел прямо на лежащего друга. Было жутко видеть, как сильно исхудало его лицо — о скулы, казалось, можно порезаться, а  многочисленные шрамы с ожогами только довершали невеселую картину. Но Ким отметил это все лишь мельком, куда больше его сейчас интересовал взгляд Норна, которым тот намертво в него вцепился. В выцветших фиолетовых глазах не было ни ненависти, ни злости, которые Второй так ожидал там увидеть. Третий смотрел с ужасом, с болью, с виной, но точно не с молчаливым упреком. И от осознания, что его, возможно, прощают, Кима повело больше, чем от боли и парализатора. Голова закружилась, пол под ним накренился и начал раскачиваться. Пираты потащили Третьего куда-то дальше по коридору, массивная дверь в камеру с оглушающим грохотом захлопнулась и стало почти темно. Ким закрыл глаза, чтобы хоть немного уменьшить мельтешение пространства вокруг, и сам не заметил, как погрузился в забытье.       Очнулся он от того, что его лицо обтирают холодной водой. И от тихого шепота, прерывисто звучавшего совсем рядом.       — Ну зачем ты, ну зачем… Чего тебе в корабле-то не сиделось? Я же просил, я же объяснял, что формула сейчас важнее всего… Дурак, какой же ты дурак, Ким… Как был дураком, так им и остался.       Тихий плеск и снова по лбу и щекам медленно и осторожно прошлась холодная влажная ткань. Ким кое-как улыбнулся разбитыми губами и приподнял руку, показывая, что очнулся.       — Как ты? — тихий, на грани слышимости шепот — в горле напрочь пересохло. В ответ лишь горький судорожный вздох, такой, какой бывает после долгих рыданий. Под его спину просунули сразу две руки и помогли приподняться. К губам прижался твердый край какой-то посуды.       — Пей, — тихо сказал Третий. — Пока дают, не стоит отказываться.       Отказываться Ким и не думал — пить хотелось чудовищно. Он осторожно сделал несколько глотков, думая, что стоит оставить и Норну, но тот, уловив его нерешительность, лишь незначительно усилил давление на посуду.       — Полностью пей, здесь еще есть. Сегодня с нами на удивление щедры.       Второй не хотел задумываться, что стоит за этими словами. Раз сегодня щедры, значит, бывают и дни, когда это не так? И сколько их, таких дней, Третьему уже пришлось здесь пережить?..       — Прости меня.       Это вырвалось само, Ким даже не успел ничего обдумать, как губы уже произнесли слова, о которых он размышлял, не переставая, с момента, когда увидел друга в руках пиратов.       Рядом сухо хмыкнули. Норн отставил куда-то в сторону пустую плошку; лязгнул металл.       — За то, что выперся под вражеские бластеры из защищенного корабля? Не прощу. О чем ты вообще думал?! Я что, зря все это время…       Третий прикусил язык, а Ким наконец-то смог кое-как разлепить намертво склеившиеся ресницы и посмотреть на него.       Выглядел Норн… неплохо. По крайней мере для того, на ком совсем недавно опробовали хлыст, а после — прострелили ногу. Его кожа едва заметно мерцала, словно на нее рассыпали перламутровую пудру, и Ким легко узнал признаки пребывания в регенерационной капсуле. Причем, хорошего образца, так как от старых кожа начинала отдавать желтизной, а от совсем старых бывал серый налет, будто исцеляемый вымазался в пепле.       Он перевел взгляд вниз, на ногу Норна, ту, что была прострелена. Конечность, очевидно, гнулась без проблем, а значит, больше не болела. Только на штанине, как напоминание, осталось кровавое пятно с рваной дырой посредине.       — Да, да, исцелили, — нервозно сказал Третий, увидев, куда смотрит друг. — Думаешь, в первый раз? Думаешь, они дадут мне умереть? Хотя теперь уже не мне, теперь — нам. Ким, ну чем ты думал?! Я ведь…       Он запнулся и умолк, подавившись праведным возмущением, потому как Второй резко подался вперед — очень неуклюже, так как все еще не до конца овладел снова телом — и навалился, сгреб друга в охапку, прижав все его шесть рук к телу, и сжал до боли, уткнувшись Норну куда-то в ключицу.       — Я думал, ты умер, — глухо сказал Ким, жадно вдыхая знакомый запах, которым за время их совместных полетов насквозь пропиталась каюта Третьего на «Синей чайке». У Норна всегда был очень узнаваемый и приятный парфюм, что-то лесное, свежее и при этом терпкое. Сева вечно ворчал, что хочет себе такой же, но сколько бы Третий ни делился с ним вожделенным флакончиком, на Первом этот аромат звучал совсем по-другому, абсолютно противоположным образом. И Ким, с его чувствительным носом, неизменно начинал от этакого сочетания чихать. Норн хохотал, а друзья, ворча и ругаясь, после нескольких попыток, сделали вывод, что фиксианская парфюмерия землянам не подходит.       Сейчас Третий хоть и слабо, но все еще узнаваемо пах лесом. Собой. Однако теперь к этому запаху, почти перебивая его, примешивались резкие ноты крови, железа и медикаментов. И слабый, но безошибочно узнаваемый запах химической обработки одежды и тела — так пахли многие космонавты, у кого на корабле отсутствовал водяной душ. Очевидно, пираты не хотели разводить антисанитарию и все же таскали пленника на какие-то обработки и чистки. Ким были им за это благодарен.       — Если бы я только знал, — тихо продолжил он, надышавшись и убедившись, что Третий действительно живой, здесь, из плоти и крови, а не мерещится ему в бреду. Я бы давно хоть что-нибудь предпринял. Но связь с тобой замолчала почти сразу, и я решил…       Третий, натянутый как струна в первые секунды неожиданного объятия, наконец, сдался и тоже обмяк. Высвободил верхнюю пару рук и обхватил плечи Кима, уткнулся носом ему в плечо, глубоко и рвано дыша. Худое тело сотряс сухой всхлип.       — Я виноват, Ким, я так виноват перед тобой! У меня не было никакого права поддаваться боли, опускать щит, давать понять, что жив… Чайка бы защитила тебя, а я… Прости, умоляю, прости. Это из-за меня ты теперь здесь…       Он снова всхлипнул и вжался в плечо Второго с такой силой, словно хотел вплавиться туда и остаться у друга под кожей навсегда.       — Я не выдержал, — лихорадочно шептал Третий, качая головой, но не поднимая ее, не отрывая от чужого плеча. — Дал слабину, как и всегда. Здесь ужасно, просто ужасно, столько черноты, столько злобы… Они душат меня своим эмофоном, Крыс с Весельчаком — особенно. Это хуже любых пыток, Ким, боль я хоть способен терпеть, но это… Когда увидел твою Чайку, потянулся к ней и тебе против воли, как за глотком чистой воды или свежего воздуха. А не надо было, не надо! Я виноват, я так подставил тебя. Сперва с этой формулой, а теперь и вот так вот…       — Тш-ш-ш, — Ким принялся размеренно и осторожно гладить друга по голове, ожидая, пока истерика Третьего утихнет — одежда на плече в том месте, куда утыкался Норн, промокла почти сразу, а самого фиксианца сотрясало волнами неконтролируемой дрожи. — Ты ни в чем не виноват, Норн, слышишь? Ни в чем! Ты молодец и герой, и формулу ты нам вез абсолютно правильно, она очень нужна Содружеству. А что до переделки этой… Ну, не впервой же, выкарабкаемся. И не смей говорить, что я не должен был знать! Я сам чуть не умер, пока думал, что тебя больше нет, душа на части рвалась. Ты предупреждал, что потеря названных братьев будет невыносимой, но я никогда не думал, что и сам почти умру от этого, никогда еще так не болело… Ну все, все, тише. Вдвоем нам все-таки полегче будет, что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.       Глаза, наконец, привыкли к полумраку камеры, и теперь Ким смог более внимательно осмотреться. Серая каменная коробка, ничего особенного. Неровные стены, кривой потолок, весь в каплях конденсата. И пол тоже каменный, не бетонный. Очевидно, когда-то это была пещера естественного происхождения, которую потом кое-как подогнали под камеру для пленников. В углу камеры лежал настил из досок и какого-то тряпья — спальное место. Рядом, на отдельной доске, Норн пристроил две старых пластиковых плошки, из которых его, судя по всему, поили и кормили. В дальнем углу камеры, в полу, чернела дыра — отхожее место. Оттуда пронзительно и мерзко тянуло дезинфицирующей химией. По периметру камеры, в стенах, горели тусклые, почти не дававшие света лампы, чуть выше над ними темнели маленькие круги вентиляции. Камеру запирала массивная гермодверь с замком-штурвалом — не выберешься.       Норн за то время, пока Ким осматривался, немного успокоился и пошевелился, давая понять, что его можно отпустить. И снова раздался уже слышимый Кимом металлический лязг. Второй опустил взгляд на звук и с трудом удержался от проклятия, поражаясь самому себе, как это он не заметил раньше. Все три ноги фиксианца обхватывали широкие кандалы, цепи от которых соединялись в одну длинную, и эта цепь, в свою очередь, тянулась к вмонтированному в стену металлическому кольцу. Судя по ее длине, Норн мог свободно передвигаться в пределах камеры, но вот за дверь, если бы ее вдруг забыли закрыть, пленник выйти уже не смог бы.       Странно, что его самого при этом не посадили на цепь.       — Это месть, — пояснил Третий, уловив его недоумение и негодование. Он отстранился, наконец, от друга и отвернулся, вытирая лицо. — И уже довольно облегченная. Я напал на одного из тюремщиков в самом начале.       — И? — напряженно спросил Ким, все еще прожигая взглядом кандалы.       Третий повернулся к нему и усмехнулся, неприятно и криво. Улыбка не коснулась его воспаленных глаз.       — И свернул ему шею. Почти оторвал голову. Крыс после этого приковал меня самого за шею, но через неделю был вынужден перенести кандалы на ноги, так как у меня почти получилось повеситься на собственной цепи. А за руки неудобно, я тогда не могу обслуживать себя сам, а им это не нравится, они же такие эстеты, — последнее слово Третий произнес с таким непередаваемым презрением и отвращением, что Ким невольно рассмеялся. — Не нравится им, видите ли, когда пленник грязный и пахнет неприятно, прикасаться противно. А кровь и требуху нам выпускать, значит, не противно, тут их ничего не смущает.       Смех угас и превратился в тяжелый судорожный вздох. Да, видимо, ему от нервов уже совсем самоконтроль отказывает, ведь нет во всем этом ни капли смешного. Ким подвинулся к стене и с облегчением оперся на нее спиной — холодный камень дарил немного облегчения и ясности мыслям. Норн, немного помедлив, пересел туда же, и Ким обнял его за плечи одной рукой, приглашая устроиться у него на плече. Что Третий и сделал с тихим вздохом облегчения. И почти сразу же бессильно обмяк — сил держать лицо и спину ровно у него давно уже не осталось.       — Здесь же везде камеры, да? — негромко спросил Второй на их личном искусственном языке, который Три капитана еще в начале своей службы изобрели для себя и использовали как раз в подобных ситуациях.       — Да, — кивнул Норн. — Они потому и посадили нас вместе, что надеются подслушать что-то о формуле.       — Ну-ну, — хмыкнул Ким. — Удачи им.       Норн улыбнулся, но ничего не сказал, закрыв глаза. А через какое-то время попросил уже на космолингве:       — Расскажи мне что-нибудь. Пожалуйста.       — Что именно? — слегка повернул в его сторону голову Ким.       — Что угодно. Сказку, байку, случай из жизни… Я боюсь засыпать без твоего голоса. Вдруг усну, а ты пропадешь. И окажется, что ты мне только приснился.       — Если хочешь спать, могу спеть колыбельную.       Сказано это было без капли иронии, и Норн благодарно кивнул.       — Давай. Но не обязательно колыбельную, можно любую песню вообще. Мне всегда нравилось, как ты поешь.       Ким слабо улыбнулся. Перебрал в памяти свой нехитрый репертуар и выбрал старую песню, которую сам очень любил. Кажется, она была из какого-то очень старого фильма самого начала космической эры Земли.       Норн умиротворенно закрыл глаза, слушая негромкий напев и ловя легкую убаюкивающую вибрацию чужого плеча под своей щекой. Впереди их обоих, несомненно, ждал ад. Но сейчас Третьему было хорошо, как давно уже не было. А камера, в которой эхом звучали слова песни, впервые перестала казаться ему собственной могилой.

Ночь прошла, будто прошла боль. Спит Земля... Пусть отдохнет, пусть. У Земли, как и у нас с тобой, Там, впереди, долгий, как жизнь, путь. Я возьму этот большой мир, Каждый день, каждый его час. Если что-то я забуду, Вряд ли звезды примут нас. Я возьму щебет земных птиц, Я возьму добрых ручьев плеск, Я возьму свет грозовых зарниц, Шепот ветров, зимний пустой лес... Я возьму память земных верст, Буду плыть в спелом густом льне. Там, вдали, там, возле синих звезд, Солнце Земли будет светить мне. Я возьму этот большой мир, Каждый день, каждый его час. Если что-то я забуду, Вряд ли звезды примут нас…

(с)