Треклятый Potter

Прошёл почти месяц с того вечера, когда Кассиопея нехотя согласилась на «поход в галерею». Месяц, за который её уютная, выверенная жизнь дала трещину. Трещину в форме Гарри Поттера. Она заметила это не сразу. Сначала — просто кофе по утрам. Он заходил в лабораторию ровно в восемь пятнадцать, ставил на её стол картонный стаканчик и говорил: «Доброе утро, Кас. Я проходил мимо». Мимо — через полминистерства, потому что его отдел был на другом этаже. Кассиопея пила кофе и делала вид, что не замечает, как Розалинда многозначительно улыбается в микроскоп. Потом — круассаны. Свежие, из той самой кондитерской, где делали «сносные» пончики. Гарри приносил их в маленьком бумажном пакете и клал рядом с её клавиатурой. «Ты забываешь завтракать», — говорил он, когда она начинала возражать. «Я всегда забываю завтракать». «Вот поэтому я и приношу». Слухи в отделе поползли где-то к концу второй недели. Кассиопея ловила на себе шепотки у фонтанчика с водой, видела, как младшие ассистентки переглядываются, когда Гарри, наклонившись к ней через стол, поправлял выбившуюся прядь. Она пыталась не обращать внимания. Потом пыталась огрызаться. Потом просто устала. — Ты слышал, что говорят? — спросила она как-то вечером, когда они шли к ней домой. — Не обращай внимания, — ответил Гарри. — Легко тебе говорить. Тебя не называют «девушкой Поттера» в коридорах. — Называют. Но мне нравится. Она остановилась, посмотрела на него. Гарри смотрел в ответ с тем самым спокойствием, которое последнее время начало её бесить. Потому что оно было невыносимо... правильным. — Ты невыносим, Поттер. — Знаю. Они пошли дальше.

***

К концу третьей недели Гарри начал оккупировать её квартиру. Это произошло постепенно — как наводнение, которое не замечаешь, пока вода не поднимается до колен. Сначала на кухне появилась вторая кружка. Грубая, керамическая, тёмно-зелёная, с выщерблинкой на донышке — он притащил её из своего отдела, потому что «не мог больше пить чай из твоих крошечных чашек, Кас, они для фей, а не для мракоборцев». — Ты не мракоборец, когда пьёшь чай в моей квартире, — возразила она. — А кто? — Не знаю. Но не мракоборец. Он усмехнулся и налил себе чай. Кружка осталась. Кассиопея не выкинула. Сначала ей казалось, что просто забыла. Потом — что неудобно. А потом она привыкла и перестала замечать. Потом на спинке стула в гостиной появился свитер. Серый, мягкий, шерстяной. Гарри снимал его, когда приходил с работы, потому что в квартире было тепло, а потом уходил, забывая забрать. Или не забывая — Кассиопея не была до конца уверена. Свитер висел на стуле и пах лесом и чем-то ещё — тем самым, чем пахло от Гарри, когда он стоял близко. — Твой свитер, — сказала она однажды, кидая его на колени Гарри. — Оставь. Мне здесь удобно. Я же всё равно скоро вернусь. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу. Потому что ты одна не поужинаешь. А я умею разогревать твою запеканку. Она не нашлась, что ответить. Свитер остался на стуле. И наконец — тапочки. Тёмно-синие, с вышитым золотыми сниджерами на мыске. Гарри принёс их в один из дождливых вечеров, когда они вернулись с работы и она пожаловалась, что он топает по ламинату в ботинках. — Тапки? — спросила она, глядя на смешную птицу на его ногах. — Мои. Будут стоять у двери. — Ты решил здесь поселиться? — Нет. Решил, что хочу чувствовать себя как дома. Кассиопея не знала, что на это ответить. Поэтому промолчала. А через неделю перестала замечать и тапочки.

***

Всё это время Гарри позволял себе слишком много. Слишком часто заходил утром. Слишком часто приносил еду. Слишком часто провожал её до дома — теперь даже без предлога, просто потому что «мне по пути». Слишком часто невзначай касался её руки, передавая бумаги. Слишком часто Кассиопея ловила на себе его долгие взгляды — и он больше не отводил их, когда она замечала. Она злилась. Злилась, потому что не могла контролировать это. Потому что её территория, которую она так тщательно огораживала годами, оказалась захваченной без единого выстрела. Потому что в лаборатории её всё чаще спрашивали: «Как там Гарри?», будто они были одним целым. Потому что Розалинда перестала шутить и начала просто многозначительно молчать, а это было хуже любых шуток. — Мы не пара, — сказала она как-то в пятницу, когда они сидели на её кухне, и Гарри, как обычно, разогревал ужин. — Я не говорил, что мы пара, — ответил он, помешивая в кастрюле. — Все так считают. — И что? — Что значит «и что»? Мне это мешает работать. Ко мне подходят и спрашивают про тебя. Про наши отношения. Про то... — А что мне сказать? — он повернулся к ней, и в его глазах была та самая спокойная решимость, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Сказать им, что мы не пара? Соврать? — А разве нет? Вопрос вырвался раньше, чем она успела его остановить. И повис в воздухе. Гарри выключил плиту, повернулся к ней полностью. Поставил руки на стол, наклонился — не угрожающе, а так, будто хотел сказать что-то важное. — Кас, — сказал он тихо. — Ты серьёзно сейчас спрашиваешь? Кассиопея почувствовала, как её собственное лицо заливает краска. Она ненавидела, когда краснела. Это выдавало её с головой. — Я просто... — она запнулась. — Люди считают, что мы пара. А я не знаю, что им отвечать. — Скажи правду. — Какую? Гарри помолчал. Потом в его глазах мелькнуло то, что она не могла прочитать — может быть, надежда. Может быть, терпение. — Ты хочешь, чтобы я перестал? — спросил он. — Перестать приходить по утрам? Убрать кружку? Забрать свитер? Она молчала. Внутри боролись привычка говорить «да» — отрезать, защититься, оттолкнуть — и что-то другое, более тёплое и очень трусливое, что шептало: «Нет. Не надо». — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я не знаю, чего я хочу. Гарри кивнул. Выпрямился, снова взял половник. — Тогда не отвечай. Просто... прими как факт. Что мы есть. Что бы это ни было. И не думай о том, как это называть. — Ты предлагаешь мне не думать? — Я предлагаю тебе перестать бороться. Хотя бы на время. Он разлил суп по тарелкам, поставил на стол. Сел напротив. Кассиопея смотрела на него. На его спокойное лицо, на свитер, который он снова оставил на стуле в гостиной, на тапочки у двери. На гренки в супе, который он разогрел — идеально, потому что научился за месяц. — Ты слишком много моего места занимаешь, Поттер, — сказала она тихо. — Места много. Я не толстый. — Я не про физическое пространство. Он поднял на неё глаза. Зелёные, как всегда. — А про какое? — Про... всё. Кассиопея взяла ложку, помешала суп. Есть не хотелось. Но она сделала глоток, потому что нужно было чем-то занять руки. — Знаешь, — сказал Гарри после паузы, — когда мы только начали встречаться — ну, ходить в галерею, ужинать, всё такое, — я думал, что сойду с ума от твоих «нет» и «не сейчас». А потом ты перестала говорить «нет». Ты просто... замолчала. И я решил, что это прогресс. — Я не молчала. Я не успевала отвечать, потому что ты уже всё решил. — А ты возражала? — Постоянно. — И я не слушал. И ты не выгоняла. — он усмехнулся. — Это называется отношения, Кас. Кассиопея отложила ложку. — Не смей это так называть. — А как? — Не знаю. Но не так. Гарри взял её руку. Просто — поверх стола, накрыл своей ладонью и сжал. Кассиопея не отдёрнула. Не смогла. — Хорошо, — сказал он. — Не будем называть. Но ты не выгоняешь. Ты разрешила мне остаться. Ты пьёшь кофе по утрам. Ты не выбросила мою кружку. Ты не сказала «нет», когда я спросил про среду. И не сказала «нет» в следующую среду. И в ту пятницу, когда мы остались у тебя смотреть старое кино. И когда я утром пришёл без предупреждения, а ты была без макияжа и сонная, и всё равно впустила. Она закрыла глаза. — Ты ведёшь счёт, Поттер? — Нет. Просто запоминаю. — Ты невыносим. — Знаю. Она открыла глаза и посмотрела на него. На его спокойное, уверенное лицо. И вдруг с пугающей ясностью поняла: она не хочет, чтобы он убирал свою кружку. Не хочет, чтобы он забирал свитер. Не хочет, чтобы он переставал приходить по утрам. И это знание било по ней сильнее, чем если бы он сказал «а разве нет?». — Ладно, — сказала она устало. — Оставь кружку. И свитер. И тапочки. И ходи, куда хочешь. Гарри сжал её руку чуть сильнее. — Даже если все считают нас парой? — Даже если. — Даже если мы — пара? Кассиопея посмотрела на него. Тяжело. Устало. И впервые без защиты. — Не дави, Поттер, — сказала она тихо. — Я ещё не готова это называть. Просто... не готова. Гарри кивнул. Убрал руку, взял ложку, продолжил есть. — Хорошо, — сказал он. — Не буду давить. Они ели молча. За окном темнело. Где-то в гостиной свитер на стуле ждал, когда его снова наденут. Тапочки у двери стояли парой. А на кухне, на полке, в ряд стояли две кружки — одна с трещинкой, другая с выщерблинкой. И в этой тишине было что-то совершенно правильное. Что-то, чему Кассиопея пока не хотела давать имя. Но это имя уже пришло. Она просто не была готова его произнести.