европейские записки двадцать шестой весны

      Тусклый свет в комнате персонала, в которой они спрятались от остальной группы, рассеивался по маленькому помещению, скрывая морщинки усталости на лицах и тяготы печалей на душе. Чёрная шёлковая ткань костюмов струилась между пальцами. Длинные ногти, похожие на когти хищной птицы, царапали кожу, тянули за тонкие струйки серебристых цепочек. Восторженные посторонние голоса отскакивали в конце коридора и таяли в тишине, давая обещание: они остались одни.       — Закроешь дверь? — хриплым от бесконечных репетиций голосом Лука обратился к Павле. Тот кивнул: он понимал без лишних слов, что брат захотел уединиться с Павле Саммарджичем, с которым они играли вместе порядка семи лет рука об руку ещё в другой группе. Младший Аранджелович подошёл к двери, чтобы выйти и закрыть за собой, но брат окликнул:       — Нет. Я хотел, чтобы ты остался. Если ты хочешь.       Павле посмотрел на Луку, растрёпанного как большая чёрная ворона. Ему бы сейчас отдыхать в номере, а не зажиматься с гитаристом в крохотной комнатке с плохим светом и продавленным диваном.       Хотел ли Павле остаться? Конечно же, хотел. Он видел, как отчаянно держался брат в последние дни в бесконечной череде интервью, фотосессий и репетиций. Как было тяжело ему, тонкому ранимому интроверту, запускать зевак и посторонних любопытствующих в свой внутренний мир. И если его присутствие было необходимо, то Павле был готов остаться, чего бы ему этого не стоило, пускай усталость после видеосъёмок ещё зудела в мышцах и отдавалась лёгкой головной болью.       Павле Саммарджич наблюдал за ними с обыкновенно мягкой, все понимающей улыбкой.       — Мы с Лукой бывали близки, когда снимали напряжение перед важными выступлениями. Если для тебя это проблема, можешь отказаться, — осторожно предупредил он Павле. Но тот щёлкнул внутренним замком двери и подошёл к брату со спины, уложив ладонь на узкую талию.       — Никаких проблем, — в своё заверение он сам верил. Павле по-кошачьи улыбался, глядя на братьев Аранджеловичей сверху. Лука повернул голову и провёл носом о чужую скулу, издав сдавленный звук, схожий со скрипом застарелого механизма. Быть может, именно такой механизм проржавел где-то внутри него.       — Я могу тебя поцеловать? — поинтересовался Павле и подошёл к ним, встав с другой стороны Луки.       — Обязан, — с вызовом ответил Лука.       — Главная королева среди всех див, — со смешком отозвался Павле, за что его челюсть была до больного крепко схвачена когтистой рукой. Длинные острые ногти впивались в нижнюю линию челюсти. Становилось не просто больно сглатывать, но от того и тяжело дышать. Павле резко открыл было рот, чтобы воспротивиться этому насилию, но Саммарджич положил ладонь на руку Луки, погладил напряжённые фаланги и оттянул от брата.       — Не стоит, — мягко остановил его Павле Саммарджич и потянулся к губам Луки. Лука послушно отпустил свою хватку и положил обе ладони на шею Павле, притягивая высокого мужчину за глубоким поцелуем. Сдавленные выдохи тонули в чужих губах, все сомнения и страхи бережно зацеловывались. — Тем более, что я так же считаю… — начал было он, но Лука дёрнулся от унизительных по его мнению слов, как от импульса тока. Павле Саммарджич тем временем потянул за цепочки на груди его верхнего одеяния, и декольте, без того глубокое, ещё больше распахнулось, — … но я принимаю это и готов воздать должное, — тихим шелестом закончил свою мысль Павле и наклонился, чтобы прижаться губами к широкой крепкой груди Луки.       Павле, восстановив дыхание, видел, как тело брата напрягается от нехитрой ласки, как он прогибается в спине, чтобы прижаться ближе к ласкающим губам. Лука вплёл пальцы в волосы Павле Саммарджичу, не управляя, но успокаивая себя видимостью контроля.       — Как обычно вы сбрасывали волнение? — в тишине комнаты свой собственный голос показался Павле оглушающим. Лука повернул к нему голову, но больше не царапал его, а смотрел со своим издевательским прищуром.       — Знал, что у твоего брата оральная фиксация? — напрямую спросил Павле. Тот никогда об этом не задумывался. До этого момента. Разве что — Павле наблюдал, как отошёл Лука и потянул их гитариста за собой на диван — его старший брат, бывало, грыз кончик ручки, когда работал над сложным текстом, или заедал тягучие ожидания результатов переговоров быстроуглеводными снеками.       Или, как оказалось, устраивался на коленях перед одним из своих коллег по группам, закрывшись в тесной комнатушке.       Чёрт.       — Надеюсь, это не попадёт в твой влог или в те дурацкие тиктоки? — вкрадчиво спросил Лука и потянулся к штанам Павле Саммарджича, расправляясь со шнуровками на штанах его костюма. Чёрная шелковая ткань с шелестом стекла на пол, открывая их взглядам загорелую кожу крепких бёдер. У Павле во рту накопилась слюна от такого аппетитного вида, но это блюдо предназначалось Луке. Он навис над чужими бёдрами и начал покрывать их хаотичными укусами, оставляя полумесяцы следов. Саммарджич откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, глубоко выдыхая.       От красоты картины у Павле закололо в груди похлеще, чем, когда пальцы брата крепко сжимали его горло. Легкие хлопки по дивану прогнали наваждение. Саммарджич приглашал присоединиться к нему. Павле медленно переставлял тяжёлые ноги, тяжёлые не от усталости за день, а от градуса похоти в этой комнатке, и сел рядом с коллегой.       — Я не буду тебя снимать, но думаю, накрашенные губы тебе сейчас бы подошли, — выдавил из себя Павле и был наказан за свою дерзость презрительным взглядом Луки, который ради этого оторвался от активных ласк. Этой передышке Павле Саммарджичу хватило, чтобы стянуть с себя узкие плавки.       — Спасибо, что отвлёк, — поблагодарил он и потянул Луку за затылок, чтобы вернуть к первоначальному занятию.       — Какой же ты придурок, — прошипел Лука напоследок и с достоинством, какое только было возможно в подобной ситуации, обхватил губами головку лежавшего на бедре Саммарджича члена. Оба Павле выдохнули в унисон.       Узкие губы Луки натянулись перчаткой на крепкую головку члена. Изящная шея выгнулась, чтобы позволить без препятствий проскальзывать горлом по длине. Саммарджич расставил ноги, чтобы позволить Луке устроиться между его бедёр, и опёрся локтями о диван для устойчивости. Павле, который стал невольным свидетелем этой поистине дьявольской картины, прикусил палец, чтобы не простонать оглушительно. Лука определённо наслаждался произведённым эффектом и актом любования со стороны брата. Он приосанился, выпятив задницу, откинул упавшую прядь волос назад, открывая брату вид на свою щёку, сквозь кожу которой игривым бугорком проглядывали очертания чужого члена.       — Ну ты… пиздец, — выдохнул Павле от горячей картинки. Лука соскочил с члена, заменил рот левой ладонью, обхватив напряжённую плоть пальцами с короткими ногтями. Брат повернул голову к нему, будто позабыв о Павле Саммарджиче, который открыл глаза и потянулся к волосам Луки, чтобы пригладить их, уже высохших от лака.       — За свои приколы не рассчитывай на милость в свой адрес от меня, — серьёзно, будто отчитывая какого-то своего ученика за провинность, сказал Лука.       — То есть тебя останавливает только это? — поражённо выдохнул Павле. — А не то, что мы братья? — его ладонь инстинктивно легла на пах, пытаясь прикрыть бугорок возбуждения от братского взгляда.       Лука цокнул языком и высокомерно обронил:       — Не прячься. Я видел его в разных размерах. Своим членом ты меня не удивишь.       Уши Павле заныли от смущения, а Лука, как ни в чём не бывало, вернулся к минету, вырывая из горла Павле Саммарджича глубокий стон. Складывалось ощущение, что происходящее нравится Луке гораздо больше, чем Павле. Бесспорно, оно было ему нужней.       — Сядь ближе, — просяще сказал Павле Саммарджич. Одну ладонь он вплёл в волосы Луке, не позволяя больше отстраниться капризной диве, а вторую он протянул к лицу Павле. Было сложно устоять. Павле подался на ласку, позволив гладить себя по лицу, отчертить брови, оттянуть указательным пальцем губу. Павле на секунду померещилось, что он бы мог позволить себе вбиваться пальцами глубоко в свой рот. На пробу он сжал губы, обхватив мозолистую подушечку пальца, порхающего по его нижней губе.       — Это у вас семейное, что ли? — пробормотал Павле, но резко дёрнулся, простонав. — Лука, ты что?.. — его возглас заглушили гортанные хрипы и звуки заглатывания.       Павле хмыкнул — братец, испытав недостаток внимания, решил подло перетянуть Саммарджича, заставив любоваться только собой. Но он забыл, что в эту игру можно было играть вдвоём.       — Поможешь? — Павле будто бы невзначай поигрался с концами цепочек на своей чёрной рубахе, раздавая переливистый звон, привлекая к себе.       — Мгм, — промычал Саммарджич и повернул голову к нему. Он чуть съехал на диване. Выглядел взволнованным, его бёдра подрагивали и двигались навстречу рту Луки. Павле расстегнул пуговицу на штанах и потянул язычок молнии. Саммарджич потянулся к нему и пальцами начал наминать его член сквозь бельё. От правильных и особо глубоких проникновений чужого рта на собственном члене, Павле Саммарджич судорожно сжимал ладонь, сдавливая возбуждение. В такие моменты Павле рычал от боли, дискомфорта, но двигался навстречу бёдрами, находя в боли острое пряное удовольствие.       Диван размеренно поскрипывал от хаотичных движений на нём, но Павле было хорошо. Терпкая нега разливалась по телу и собиралась тяжестью в паху. Двумя пальцами он приспустил трусы, высвобождаясь. Саммарджич замер, примериваясь к новому обстоятельству, но тут же обхватил кольцом пальцев член, двигаясь по сухой кожице. Павле зашипел от дискофморта. Недолго думая, он облизал свои пальцы и обхватил член.       — Вы оба ненормальные, — заскулил Павле и зажмурился. По красноте щёк и вздрагиванию плеч было понятно, что он скоро кончит. Павле потянулся за поцелуем к потерянному в пространстве Саммарджичу. Он перехватил чужой язык, жадно облизывал, помечая собой. Павле резко двигал увлажнённым кулаком, ощущая, как близко стоял на коленях рядом с ними Лука, у которого скорей всего скоро должна отвалиться челюсть.       Выдержать внимание обоих Аранджеловичей было тяжело. Отстранившись, Саммарджич утробно застонал, кончая. Лука, предусмотрительно соскочив с члена, размазывал чужое семя по стволу, жадно глядя на него. Тот, уловив жажду, нагнулся за благодарным поцелуем. В этот раз Лука был нежен, водил губами трогательно, будто боясь причинить гиперстимуляцию, трогал чужие щёки кончиками пальцев, будто Павле был ценностью, сделанной из хрусталя.       Павле даже стало стыдно дрочить в присутствии такой интимной искренности. Он отвернулся боком от них, чтобы подарить и себе долгожданную разрядку. Но это не осталось незамеченным от глаза Луки.       — Помоги ему. А вечером поменяйся с ним номерами. Нам ещё нужно завершить начатое со мной, — Лука сухо дал команду и изящно встал на ноги. Струящаяся ткань его наряда змеями оплела его невысокую фигуру, вытянула, сделала изящней.       Павле не успел возразить, как на его спину навалился Саммарджич.       — Меня попросили тебе помочь, — со смешком фыркнул он на ухо, нагоняя толпу мурашек по коже. Кончиками пальцев одной руки он обрисовывал напряженные яички по кругу и потирал чувствительную кожу у основания члена, пока вторая накрыла его собственные пальцы.       Павле не гордился хныкающим звуком, с которым он кончил, как и тем, что своим семенем он выпачкал диван. Но мимолётные поцелуи Саммарджича в шею хорошо отвлекали от тревожных мыслей.       Лука вытирал влажными салфетками ладони и подошёл к дивану.       — А ведь мать всегда говорила, что ты больший грязнуля, чем я, — прокомментировал он.       — Просто у нас с тобой раньше не было совместной дрочки… — он покосился на Саммарджича, который достал из пачки и себе салфетку, чтобы вытереться, и тоже взял пару штук, чтобы убрать за собой. — Или что это у нас сейчас произошло? — осторожно уточнил он, надеясь, что более старшие коллеги внесут какую-то ясность.       — Пускай будет она. Так сказать, сеанс групповой мастурбации с элементами орального секса, — тряхнул головой Павле Саммарджич, откровенно веселясь с происходящего.       — Немыслимая пошлость, — сухо отчеканил Лука, но Павле видел на его губах хитрую лисью улыбку. Поправив рубаху, Лука, как ни в чем не бывало, гордо прошествовал к двери.       — Нас попросили поменяться местами в гостинице. Если ты не против, конечно. Вариант потесниться втроём меня, знаешь ли, тоже устроил, — вкрадчиво, как змей-соблазнитель, мурлыкнул Саммарджич.       Павле обернулся на него и вопросительно изогнул бровь. Тёзка кивнул.       Поездка в Вену будет определённо увлекательней, чем он предполагал.