смех и горесть

      (2012. ???) Наверное Миюки нравилось, когда Риндо вот так вот делал своими пальцами — шершавыми подушечка иногда гладил ее по щеке и прислонялся лбом к лбу. В этот момент его глаза напоминали полублестящие, успокаивающие своим цветом акониты. Ей нравилось, как звучно играла гитара в его руках, шелестели басовые струны, звонко и мягко выливалась мелодия из нижних; нравилось, как задорная улыбка растягивалась на поджаром лице и как появлялись по углам миленькие клычки, стоило верхней губе приподняться. Хайтани, играющей по вечерам в баре или в парке, был для нее не то чтобы сродни богу, но она точно знала — он был чем-то прекрасным. И имя его так сладко и мило сокращалось до «Рин-Рин» и переводилось как долина колокольчиков. Верно, таких же звучных, как и его мелодии.       Вот и сегодня, в день, когда шел снег, прямо перед Рождеством, Хайтани снова играл. Только в этот раз не в душном баре, а на ее полупустой холодной кухне. Миюки не могла оспорить то, что ее сердце быстро билось, а руки выдавали легкое волнение. Она прошла босиком по холодному полу, ступила в прохладный ворс ковра и присела на маленький диванчик, ставя одну большую кружку с какао. Сама бы много она все равно не выпила, а так в ее душе тлела надежда, что хотя бы таким образом они соприкоснуться губами. Сладкими, манящими, на которые она заглядывалась последние полтора года, что была с ним знакома. — У тебя настолько хорошо выходит, — песни, придуманные Риндо, были медом для ее ушей. Миюки придвинулась ближе к табуретке, на которой сидел Рин-Рин. Она догадывалась, что была не единственной, кто его так называл, но было приятно осознавать, что входила в круг тех, кому можно было так делать. — Я тоже хочу научиться. Научишь? — Можно попробовать, — Риндо опять показал свою задорную улыбку, пускай под его глазами и залегла тень усталости и небольшие морщинки. Он зачесал рукой волосы назад, осторожно передавая Миюки гитару. — Самые простые аккорды и перебор, — Так же осторожно он ставил ей пальцы на гриф, потом забирал гитару, показывал как играть мелодию, отдавал обратно. В один момент Риндо пересел на диванчик, устраиваясь позади девчонки, и полностью накрыл ее руки. — Этот называется шестерка. — Вместе они разучили две мелодии.       Сердце Миюки забилось быстрее, когда она почувствовала спиной тепло Риндо. Они прекратили играть. Она обернулась назад, встречая взгляд аметистовых глаз. В приглушенном свете квартиры они немного блестели. За окном сыпал снег. — Знаешь, а может, напишем свою песню? — Тихо прошептала она, и воздух из ее губ коснулся его лица. Миюки на мгновение замерла, когда Риндо издал смешок. — Можно… попробовать.       Миюки на автомате выдала «да» затуманенным разумом и, ловя сиюминутное непонимание, развернулась к Риндо еще больше. Их губы почти соприкоснулись.       Светлые волосы защекотали блондина с голубыми прядками. Миюки поцеловала его в краешек губ, отпуская гитару. Сухие, на холодном лице, что удивительно в контрасте с температурой его тела.       В мгновение его лицо поменяло выражение лица. Усталая улыбка появилась на нем. Риндо снял очки и отложил гитару в сторону, не убирая с талии девчонки своей руки. — Знаешь, на мне мелодии, конечно, не напишешь, но попробовать можно, — это должно было прозвучать как подкол, но Миюки не обиделась. — За тобой толпы фанаток явно бегают, да? Извини… — Мне не хотелось бы портить нашей дружбы, снежинка. — Разве ты считаешь меня другом? Мне казалось, я на уровне твоих поклонников.       Риндо ничего не ответил, отстраняясь от девушки с волосами цвета грязного снега. И даже если Храм уже был запачкан его пеплом, если удача все-таки не обернулась прекрасным счастьем, Миюки все равно была счастлива даже такому короткому мгновению тепла и заботы, и полу отпитому какао, за которое он кратко бросил «спасибо». В ее влюбленных глазах он был слишком хорошим, даже если коим не являлся и если их не ждало ничего более.       Риндо должен был уйти. Должен был просто выйти за дверь, не сказав ни слова. Но свет на кухне выключился, за окном все так же летели хлопья снега, а сухие прохладные губы накрывали ее, пока горячая рука придерживала за лопатки.       В животе порхали снежинки. В душе — буря.       Риндо Хайтани по вечерам выступающий в баре или в парке, занимающийся на самом деле неизвестно чем, сейчас осторожно целовал ее. Тот самый Риндо, с которым они напились летом и, на удивление, начали время от времени перебрасываться короткими фразами.       Миюки знала, что это все единоразовая акция, и больше никогда такого не будет. Но две дневные бутылки пива, выпитые с ним на пару, говорили в ней больше, чем в нем. — Спасибо, — полушепотом еле выдавила она, пока он утирал одинокую слезу с ее щеки. Риндо так же мило, как и бывало, прижался к ее лбу. — С прошедшим, крошка.       Но после Рождества колокольчики не звенели в ее квартире. Да и в принципе не звенели нигде. Никто не пел в барах по вечерам, не появлялся в парках. Потихоньку растаял снег, а затем растаяли чувства Миюки к пепельной долине колокольчиков и новостным сводкам о группировке «Бонтен».       Неважно, чем занимался далее Хайтани-младший. В ее памяти он сохранился единственными двумя мелодиями, которые она знала благодаря ему. 2004, апрель.       Тоичи вытирает кровь с губы. Зелено-карие глаза полны ярости, рот искривлен, ужасная рана на виске ноет, кулаки сжаты. Он готовится сделать выпад, но ему не хватает сил. Соперник ядовито смеется. «Уроды!» — думает Тоичи. Ему всего четырнадцать, но он уже противостоит старшеклассникам со своей компанией. Синдзи и Нобухиро стоят спина к спине, тоже отбивают атаки янки из соседствующей школы с плохой репутацией.       Голова чертовски звенит, но Тоичи вкладывает в последний удар всю силу, что остается, и падает без сознания. Словно выстрел без звука, собственное тело отключается с последним невидимым ударом тока по мозгам и летит на серый       Просыпается он в больничной палате, из окна дует свежий ветер. Голова — всё ещё звенящая, с тупой болью, замотана в бинты. На стуле сидит один из людей отца. Хмуро утыкается в какую-то книгу на английском. Тоичи едва может понять о чём она. Желания напрягаться вообще нет. Мужчина не обращает на него внимания, поэтому Тоичи продолжает разглядывать помещение и лысого человека. Глаза сонно слипаются. Он несколько раз падает в беспробудную тьму, просыпается с сиплым вздохом, чтобы снова Морфей забрал его в свою паутину из снов, сменяющих друг друга.       Тоичи вспоминает, что вообще было за неделю: вот Коэри снова бесит его, выводя из себя; Нобухиро пробует что-то алкогольное впервые за жизнь и пытается заставить его выпить вместе; у Синдзи умирает кот.       Воспоминания проносятся перед глазами пëстрыми картинками, врезаются в зрачки. В конечном итоге он устаёт обдумывать произошедшее во сне и просыпается с болящими от долгого лежания конечностями. За окном моросит дождь.       Слëзы катятся по его лицу одна за другой — он даже не замечает их. Внутреннее напряжение уходит с пробуждением и вытекающей влагой. Тоичи глубоко и шумно выдыхает, приподнимаясь на локтях — те в ссадинах и порезах от мелких камушков с асфальта. На предплечье ободранная кожа. Наверняка останется шрам. Нервный вздох вырывается из его рта, когда к нему всё-таки подходит один из людей отца.       Кратко, мужчина бросает пару фраз, разбивающих Тоичи сердце на миллион маленьких осколков, впивающихся в сознание слишком глубоко и резко. Да, виноват. Да, подвёл. Да, он, чёрт побери, сын своей непутёвой мамаши, сбежавшей от отца с каким-то ублюдком. Тоичи пропускает мимо ушей холодный тон человека, не задаёт вопроса «как тебя зовут?», не отвечает. Он молча принимает правду и дальнейшее наказание за то, что попытался отстоять честь свою и своих друзей.       За окном — маленькие снежинки. Врезаются аккурат в окно. Но тепло. Видимо, это мартовские слёзы догоняют своё время, чтобы растаять. Тоичи кажется, что он тает вместе с ними. Вечером будет греющее землю солнце, ночью холодный ливень. А пока — грязный серый снег, спешащий растаять и скрыться от чужих взоров. Не показывать своё нутро вошло в привычку. Тоичи поджал нижнюю губу. Человек снова зашелестел страницами книги. Через час пришёл врач.       Тоичи с облегчением дышал, когда все вышли из палаты. Домой его так не отпустили.

***

      А Коэри — глупенькая и светлая, сама себе на уме — ему нравилась. До дрожи в пальцах, до затаившегося дыхания, до бабочек в животе. Последних хотелось прирезать, потому что они больно поднимались по кишечнику и задевали острыми крыльями сердце. Может, поэтому он так резко реагировал, когда она проявляла к нему излишнее внимание? Может, поэтому оттолкнул, ударил? Было стыдно и непонятные чувства охватывали Тоичи. Он думал, что проявляет любовь, но делал ей больно. Осознание приходило по кусочкам, постепенно. Он был вспыльчивым, ужасным, омерзительно-гадким мальчишкой в глазах учителей и сверстников. Никто не якшался с Тоичи лишний раз, кроме отморозков с улицы.       Ну, не считая Нобухиро и Синдзи. Болван с квадратным лицом, стриженный налысо, и долговязый парень в растянутом свитере. И ещё компашка со двора. Та самая, а-ля отморзки.       Тоичи сжал кулаки. Бесило.       Дома — не принимали. В школе — опасались. На улице… — Да, еп, лови, придурошный! — Мяч почти что влетел ему в лицо. Синдзи прыснул со смеху. Парни, с которыми он ещё пару месяцев назад перекидывался снежками, с серьёзными лицами обсуждали что-то на качелях. У одного матч по баскетболу на носу, у второго что-то по учёбе, у еще троих — разборки с байкерами и старшеклассниками. С теми самыми, которые недавно отправили его в нокаут. И в спасительную белизну больницы. — А тебе разве не запрещено покидать пределы… ну, того самого? — Нобухиро подлетает к Тоичи, запихивая руки в карманы. — Запрещено. — Кивает мальчик. Проходит к своей компании. Синдзи упорно скрывает боль от недавней утраты за кучей бестолковых шуток и гиперактивностью. Забавный растянутый свитер заменяется школьной спортивной формой. Видимо, мальчик даже не переодевался.       Никто не спрашивает, почему Тоичи ходит без присмотра, никто не интересуется болит ли у него рука и лицо. Он вливается в бытовой разговор и не замечает, как время клонит к вечеру. Домой вообще не хочется, да и никто его особо не ждёт.       Тоичи никогда не признается им, что боится осуждающего взгляда отца, холодных речей надсмотрщиков и атмосферы дома, в который возвращается каждый день. Никогда он также не признает, что чувствует стыд перед Коэри. Рука сама поднимается на неё. Автоматически. Будто он запрограммирован разрушать.       Ещё недавно за окном были парящие снежинки. Сейчас же — последний день августа, слепящее обжигающее солнце и те, кто был ему ближе всех. Так начинался учебный год 2004.       И, кажется, самое страшное время для мальчика, которому ещё было тринадцать. 2006, май.       Горькие слёзы стекают по щекам. Ощущение, что её снова бросили. Прикоснулись на долю секунды, зажгли фитилёк и яростно дуют, чтобы он угас. Он ведь был так близко, рядом. Даже защитил её от того урода. Но внутри у Кико — буря. Ноги совсем не держат. Она сидит на серой кухне в сером доме. Мир становится абсолютно бесцветным, когда Риндо — горячий, живой, искрящийся — покидает её. Оставляет наедине с демонами, отправляя домой с Коэри. Последняя по случаю пригласила её к себе, пока родителей нет дома. Кико утыкается в предплечья, тушь мажется по щекам. Скоро её очередь идти в ванную. Хочется запереться и исполосовать себя вдоль и поперёк. Она шумно выдыхает.       Ещё часа три назад Риндо укрывал её своей курткой, осторожно поглаживал по голове. Ещё три часа назад она вдыхала аромат его парфюма, утыкаясь в плечо и дрожа от аффекта произошедшего. Единственное, что радовало Кико — он дал ей свой номер. И она заливала экран слезами, пока не напечатала пару сообщений. Стёрла. Удалила. Хотелось, как в детстве, как долгий год назад без него, говорить по душам, обсуждать всё на свете. Но однажды Риндо просто испарился из её жизни, не оставив после себя ничего, кроме шлейфа вопросов.       Ей нужно было многое обсудить с ним, получить ответы на свои вопросы.       Кико мялась в стеснении и неведении. Какой этот Риндо сейчас? Всё такой же, как и год с лишним назад? Всё такой же уставший от жини, скрытный и в тоже время пестрящий эмоциями?       Были моменты, которые он не договаривал, умалчивал. Старался оберечь её от угрозы — от него всегда несло боевым духом и чем-то таким… терпким? Опасным? И настолько тёплым, что она утопала в его коже, в его мышцах, в его пронзающем свежем аканитовом взгляде. В его спокойных речах, уставших улыбках, искреннем смехе и…       Кико впивается ногтями в волосы.       «Почему?»       Стирает… Пишет что-то новое, лелеющее надежду на большое. И снова стирает.       Остается скупое, выжатое, измученное: «спасибо». Она нажимает кнопку «отправить». Риндо не отвечает. Единственное, что он сделал — скинул точку, чтобы она не потеряла его контакт. Не забавный смайлик, какими они обменивались раньше. Точка. Словно он ставил её на всём этом. На всём времени, проведенном вместе. На ней.       Кико гадала, грызла себя мыслями и снова ревела, пока Коэри намывала своё тело. Нужно было успокоиться, пока одноклассница не вылезла из душа. На стенке весели глупые фотографии и дурацкий смайлик. Кико захотела сорвать его к чертям.       Май подходил к концу. Она прокручивала, что он делал с ней, когда ей было пятнадцать. Её тошнило от подобных мыслей, но Кико зациклилась и не хотела забывать. Каждое движение, каждый взгляд она хранила так, словно он что-то в ней кардинально поменял. Нервные смешки больше не срывались с губ. Риндо сделал ей очень больно год назад. Сломал. Может, ненарочно, может, это очередная его нелепая попытка позаботиться, может… Кико безынтересно смотрит на фотографии на стене: Коэри с братом, её родители, какой-то парень со спины (вероятно, Тоичи, его худи ни с чем не перепутать), они втроем с Минато — последняя фотография затесалась где-то за двумя другими. И ещё куча фоток, из которых была сделана лента.       Кико смотрит на серые стены. Бесцветный мир подсвечивает белый экран телефона. И та дурацкая фотка на заставке — Риндо со своими клычками и круглыми очками и Кико с улыбкой до ушей. Маленькие и счастливые.       Сердце тихонько сдавливается от тоски. Кико набирает ещё одно сообщение и больше никогда не отправляет их. Пока не наступает 2009…