Офсайд

Следующие недели превратились для Артёма в персональный ад. Виноватый, он слонялся по базе, как призрак, натыкаясь на сочувственные или, что хуже, презрительные взгляды товарищей. Команда играла без него и без Киры — вяло, обречённо, и проигрыши следовали один за другим. Петрович вызывал его в свой кабинет лишь однажды. Разговор был коротким и тяжёлым. — Ты не играешь. И дело не в травме, — сказал тренер, не поднимая глаз от бумаг на столе. — Ты сам себя посадил на скамейку. И Волкову туда же отправил. Артём молчал. Возразить было нечего. Но настоящий кошмар ждал его в больнице. Он пришёл к ней на третий день. Постоял у стойки регистратуры, сжимая в руках пакет с апельсинами и журналами, которые казались ему теперь издевательством. Дошёл до двери её палаты, занес руку, чтобы постучать... и опустил её. Что он скажет? «Прости, я не хотел»? Это звучало жалко и фальшиво. «Я идиот»? Это была правда, но она ничего не меняла. Он так и ушёл, оставив пакет на подоконнике в коридоре. Но Кира знала, что он приходил. Медсестра, передавая ей пакет, сказала, что его принёс высокий парень с виноватым лицом. Сама Кира лежала, глядя в потолок. Боль была физической, но она уже научилась с ней справляться с помощью таблеток. Хуже была пустота внутри. Карьера, ради которой она жила, дышала и терпела выходки Соколова, рухнула в одно мгновение. Из-за него. Когда он вошёл в палату на пятый день, она даже не повернула головы. Она слышала его шаги — неуверенные, тяжёлые. — Привет, — его голос был хриплым. Молчание. — Я... я принёс тебе это тогда. Но не смог зайти. Она всё так же смотрела в потолок. — Я знаю. Он подошёл ближе и сел на стул у кровати. Теперь она чувствовала его запах — смесь пота, спортивной формы и дешёвого больничного мыла. — Как ты? — спросил он глупость. Кира наконец повернула голову. Её взгляд был ледяным. — Ты серьёзно? Ты спрашиваешь меня, как я? Ты сломал мне ногу, Артём. Ты сломал мне карьеру. Каждое слово било точно в цель. Он вздрогнул, словно от пощёчины. — Я знаю. — «Я знаю»? И это всё? Это всё, что ты можешь сказать? В её голосе зазвенели слёзы, и это было хуже любого крика. Артём поднял на неё глаза. Он увидел её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами от боли и бессонных ночей. И он сломался. — Нет! — он вскочил со стула и с грохотом отшвырнул его к стене. — Нет, не всё! Я... я ненавижу себя! Я ненавижу то, что я сделал! Я ненавижу каждый чёртов день с того момента! Он заметался по палате, как зверь в клетке. — Я видел это в замедленной съёмке миллион раз! Я видел, как мы летим друг в друга! Я должен был остановиться! Должен был пропустить тебя! Но я... я такой идиот! Я всегда должен быть первым! Он остановился у окна, вцепившись руками в подоконник так, что побелели костяшки. — Петрович прав. Я играл против команды. Против тебя. Я завидовал тебе. Твоей спокойной силе. Тому, что ты никогда не опускалась до моего уровня. Он повернулся к ней. В его глазах стояли слёзы. — Я не прошу прощения. Такое не прощают. Я просто... я просто хочу, чтобы ты знала: я сделаю всё, чтобы это исправить. Кира долго смотрела на него. В её взгляде больше не было льда. Там была лишь бесконечная усталость и горечь. — Ты ничего не можешь исправить, Артём, — тихо сказала она. — Ничто не вернёт мне год жизни и возможность играть. Она отвернулась к стене. — Уходи, пожалуйста. Мне нужно отдохнуть перед операцией. Артём постоял ещё мгновение, глядя на её спину под тонким больничным одеялом. Он хотел сказать что-то ещё... но слов не осталось. Он тихо вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене и сполз по ней на пол. Он сидел там долго, пока мимо проходили врачи и посетители, бросая на него любопытные взгляды. Он не исправил ничего. Он просто окончательно уничтожил их обоих: её — физически, а себя — изнутри. И впервые в жизни Артём Соколов понял истинное значение слова «офсайд». Это когда ты один против всех, включая самого себя, и пасовать уже некому.