Глоссолалия боли.

Уилл не спал до рассвета. Светильник Ганнибал забрал, но через щель под дверью пробивался слабый серый свет — утро в подвальном окне, которого Уилл не видел, но чувствовал кожей. Влажность изменилась. Воздух стал чуть свежее. Он сидел неподвижно, как статуя, и перебирал варианты. Остаться. Уйти. Остаться. Уйти. Цепь на лодыжке была реальностью, которую нельзя игнорировать. Но Ганнибал сказал, что она — иллюзия. Уилл проверил болт утром — дёрнул изо всех сил. Болт не поддался, но дерево вокруг него захрустело. Пол был старым, гнилым в некоторых местах. Если бы у Уилла был рычаг — кусок металла, даже прочная ложка — он мог бы вырвать болт за час. Ложка. Суп. Ганнибал оставил металлическую ложку. Уилл посмотрел на поднос. Суп высох, оставив жёлтую плёнку на тарелке. Ложка лежала рядом. Он взял её. Взвесил на ладони. Обычная столовая ложка из дешёвого нейзильбера — не слишком прочная, но достаточно жёсткая, чтобы работать как рычаг. Если вставить её между болтом и полом… Ты думаешь как заключённый, сказал внутренний голос. Потому что ты заключённый. Нет, ответил другой голос — тот, который звучал как Ганнибал. Ты думаешь как хищник, примеряющий клетку на прочность. Уилл засунул ложку под шляпку болта и нажал. Дерево треснуло. Он повторил. Ещё раз. Ещё. Через двадцать минут ложка погнулась, но болт подался. Шляпка приподнялась на четверть дюйма. Уилл вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Сердце колотилось — не от страха, от предвкушения. Он же сказал, что я могу уйти. Это не побег. Это… проверка. Он продолжал работать. Ещё через час ложка сломалась пополам, но болт вылез из пола наполовину. Уилл вырвал его руками — рванул так, что заныли сухожилия. Дерево вокруг рассыпалось в труху. Он был свободен. Цепь всё ещё болталась на лодыжке, но теперь он мог передвигаться. Уилл встал — ноги затекли, колени подогнулись, но он устоял. Сделал шаг к двери. Второй. Дверь была не заперта. Он открыл её и вышел в коридор. Серый бетон, лампы дневного света под потолком, половина из них перегорела. Коридор уходил в обе стороны — налево темнота, направо слабый свет и запах. Уилл принюхался. Кофе. Свежий хлеб. Ганнибал уехал или только готовился к отъезду? Уилл пошёл направо. Коридор вывел его в большую комнату — бывший гараж или мастерскую, переделанную в жилое пространство. Здесь было почти уютно: старый диван, покрытый пледом, книжный стеллаж, забитый книгами, маленькая кухня с газовой плитой и холодильником. На столе — чашка с остывшим кофе и тарелка с нетронутым круассаном. Он знал, что я выйду. Он знал, что я пойду направо. Уилл подошёл к окну. Замурованное, но на уровне глаз — щель, заделаная монтажной пеной. Сквозь пену пробивался дневной свет. Улица? Лес? Он не мог разобрать. Дальше была дверь — тяжёлая, металлическая, с засовом изнутри. Уилл отодвинул засов. Дверь открылась наружу. Солнце ударило в глаза, и Уилл зажмурился. Воздух — холодный, пропитанный хвоей и влажной землёй. Лес. Глухой лес, без намёка на дорогу или тропинку. Уилл сделал шаг наружу, босиком по мокрой траве. Холод обжёг ступни. Он огляделся. Дом — если это можно было назвать домом — стоял на поляне, заросшей папоротником. Ни соседей, ни линий электропередач, ни дыма над другими крышами. Только лес, бесконечный, зелёный, равнодушный. Ты мог бы уйти, сказал внутренний голос. Просто иди на запад, рано или поздно выйдешь к дороге. Уилл сделал шаг в лес. Второй. Третий. Босиком, в пижаме, с цепью на ноге, голодный, обессиленный. Он прошёл метров двадцать, когда наткнулся на… нитку. Тонкую, почти невидимую леску, натянутую между двумя деревьями на уровне колен. Он посмотрел вниз. Под ногами — присыпанный хвоей капкан. Медвежий? Человеческий? Уилл не стал проверять. Он осторожно перешагнул леску и пошёл дальше. Через десять метров — ещё одна. Растяжка с консервными банками. Ещё через пять — яма, прикрытая ветками. Уилл обошёл её. Лес заминирован, понял он. Ганнибал не держит меня взаперти. Он держит меня в безопасности от самого себя. Он остановился. Поднял голову к небу — серое, низкое, обещающее дождь. Птицы молчали. Лес был тихим. Слишком тихим для нормального леса. — Ты далеко не уйдёшь, — сказал он вслух. Не Ганнибалу. Себе. Потому что он вдруг осознал простую и страшную вещь: он не хотел уходить. Да, он сделал шаги. Да, он перешагнул через первую растяжку. Но он мог бы легко их заметить — Ганнибал не прятал их хорошо. Капканы были скорее предупреждением, чем настоящей преградой. Уилл повернулся и пошёл обратно. В дом. К дивану. К круассану, который уже остыл, но всё ещё пах маслом и миндалём. Он сел на диван, взял круассан и надкусил. Тесто было слоёным, нежным, с горьковатой миндальной начинкой. — Цианид? — спросил он у пустой комнаты. Комната не ответила. Уилл доел круассан, запил остывшим кофе и закрыл глаза. Впервые за много дней он почувствовал что-то похожее на покой. Через два часа хлопнула входная дверь. Уилл не пошевелился. Ганнибал вошёл в комнату, неся сумку с продуктами — настоящими, из супермаркета, с этикетками и штрих-кодами. Увидел Уилла на диване, цепи на лодыжке уже не было, засов на двери открыт. Он поставил сумку на стол. — Ты остался, — сказал он без удивления. — Ты знал, что я останусь. — Знал. — Ганнибал начал разбирать продукты — молоко, яйца, овощи, мясо в вакуумной упаковке. — Но надеяться и знать — разные вещи. Я надеялся. — Ты когда-нибудь надеялся на что-то искренне? Ганнибал замер на секунду с пачкой риса в руках. Потом продолжил раскладывать. — Каждую ночь, когда я слышу твоё дыхание через стену, я надеюсь, что ты не умрёшь во сне. Я не контролирую этот процесс. Моё подсознание не слушается меня. — Ты боишься, что я умру? — Я боюсь, что ты умрёшь не от моей руки, — поправил Ганнибал. — Это было бы несправедливо. Уилл усмехнулся — горько, с надрывом. — У тебя всё сводится к эстетике. — Эстетика — это этика в действии. — Ганнибал закончил разбирать продукты, вытер руки о полотенце и повернулся к Уиллу. — Ты сломал ложку. — Ты ожидал, что я буду использовать её по назначению? — Я ожидал, что ты попытаешься сбежать. И я ожидал, что ты вернёшься. — Ганнибал подошёл ближе. Сел на край дивана, на расстоянии вытянутой руки. — Вопрос в другом: почему ты вернулся? Уилл долго молчал. Смотрел в стену, где тени играли в пятнашки со светом из окна. Потом сказал тихо, почти шёпотом: — Потому что там, снаружи — пустота. А здесь, по крайней мере, есть кто-то, кто видит меня. Настоящего. Ганнибал не ответил. Он просто положил руку на колено Уилла — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Уилл не отодвинулся. — Я приготовлю ужин, — сказал Ганнибал, вставая. — Настоящий ужин. С мясом. — Чьим? Ганнибал улыбнулся через плечо — та улыбка, от которой Уилл когда-то терял дар речи. — Ты удивишься, но сегодня — свинина. Я купил её в магазине, как обычный человек. — Он взял нож и начал нарезать овощи. — Иногда хочется чего-то простого. Уилл смотрел на его руки — длинные пальцы, идеальные движения, нож, скользящий по моркови как по маслу. В этих руках было столько грации, что трудно было поверить, что они же вспарывали человеческие животы. — Я вижу тебя, — сказал Уилл. — Я знаю. — Нет, ты не понимаешь. — Уилл встал с дивана. Подошёл к столу, встал напротив Ганнибала, разделённый только деревянной столешницей. — Я вижу тебя таким, какой ты есть. Без масок. Без вежливости. Я вижу голод. Не тот, который ты утоляешь мясом. Другой. Ганнибал перестал резать. Опустил нож. — Какой? Уилл наклонился через стол, сократив расстояние до нескольких дюймов. — Ты хочешь не есть меня, — прошептал он. — Ты хочешь стать мной. Потому что я чувствую то, что ты не можешь. Я делаю реальным то, что для тебя всегда было театром. Я — твой мост в человечность, Ганнибал. И ты ненавидишь меня за это так же сильно, как любишь. Воздух между ними стал плотным, как вода перед бурей. Ганнибал не дышал несколько секунд — редкий, почти неприличный для него признак потери контроля. — А ты, — сказал он наконец, — ты хочешь не убить меня. Ты хочешь, чтобы я тебя остановил. Каждый раз, когда ты подходишь к краю, ты ищешь мою руку, которая отдернет тебя назад. Я твоя цепь, Уилл. Такая же, как та, что была на твоей лодыжке. Уилл отшатнулся, будто его ударили. — Ты неправ. — Я никогда не ошибаюсь в тебе, — мягко сказал Ганнибал. — Это мой проклятый дар. Я вижу тебя так же ясно, как ты видишь меня. Он взял нож и продолжил резать овощи. Уилл стоял, вцепившись руками в край стола, и чувствовал, как мир снова раскалывается надвое. И оба куска — правда Ганнибала и его собственная правда — сходились в одной точке. В точке, которая называлась мы.