Глоссолалия боли.

Три недели спустя. Уилл перестал считать дни где-то на второй неделе. Время в лесу текло иначе — не линейно, а циклично, как сок по стволу дерева. Утро — кофе, приготовленный Ганнибалом. День — книги, разговоры, иногда молчание, которое было громче слов. Вечер — ужин, всегда изысканный, даже когда ингредиенты были самыми простыми. Ночь — темнота и дыхание через стену. Они не спали вместе. Не в одном помещении. Ганнибал занял бывшую мастерскую, Уилл — маленькую комнату с матрасом, где очнулся в первый день. Цепь больше не надевали. Уилл мог ходить по дому свободно, выходить во двор, даже уходить в лес — но теперь он всегда возвращался. Он попробовал уйти один раз, на пятый день. Прошёл полмили на север, нашёл ручей, умылся ледяной водой. Посидел на камне, глядя на течение. И вернулся — потому что дома его ждал горячий обед и Ганнибал, который не спросил, где он был. Просто подвинул стул. — Ты не ревнуешь? — спросил Уилл за ужином в тот вечер. — К чему? — К лесу. К свободе, которую я мог бы найти, если бы пошёл дальше. Ганнибал налил себе вина — красного, густого, пахнущего вишней и дубом. — Лес не даст тебе того, что даю я, — сказал он. — Лес не смотрит на тебя и не говорит: «я тебя вижу». Лес равнодушен. А я — нет. — Ты слишком много говоришь о видении. — Потому что это единственное, что нас связывает, — Ганнибал поднял бокал. — Ты меня видишь. Я — тебя. Всё остальное — декорации. Уилл поднял свой бокал — воды, потому что Ганнибал не настаивал на алкоголе. Чокнулись. Звук был чистым, как колокольчик. — За то, чтобы видеть, — сказал Ганнибал. — За то, чтобы не закрывать глаза, — ответил Уилл. Они выпили. В ту ночь Уилл спал без снов. Впервые за годы. --- На десятый день Ганнибал принёс в дом пианино. Не настоящее концертное — маленькое, электрическое, с клавиатурой на шесть октав. Он поставил его в углу гостиной и начал играть, пока Уилл читал на диване. Гольдберг-вариации. Бах. Уилл закрыл книгу и слушал. Пальцы Ганнибала двигались с той же точностью, с какой он резал мясо или зашивал раны. Но в музыке было что-то, чего не было в его хирургии. Нежность. Сожаление. Вопрос, на который он сам не знал ответа. — Ты играешь для меня, — сказал Уилл. Ганнибал не обернулся. — Я играю для себя. Ты просто сидишь в зоне слышимости. — Ложь. — Правда, упакованная в ложь. — Ганнибал взял сложный пассаж, пальцы побежали по клавишам, как пауки по стеклу. — Ты бы предпочёл, чтобы я сказал: «да, Уилл, я играю для тебя, ты моя муза, моя боль, мой неразрешимый аккорд»? — Предпочёл бы честность. Ганнибал остановился. Повернулся на табурете. Их взгляды встретились, и в комнате вдруг стало тесно — будто стены сдвинулись на фут. — Честность, — повторил Ганнибал. — Хорошо. Честно: я играю для тебя. И я хочу, чтобы ты подошёл и встал рядом. Я хочу чувствовать тепло твоего тела, когда мои пальцы касаются клавиш. Я хочу, чтобы ты дышал в такт музыке. Я хочу… Он замолчал. — Что? — спросил Уилл. Голос сел. — Я хочу, чтобы ты взял мою руку. Своей. И не отпускал. Уилл не двигался несколько долгих секунд. Потом встал с дивана. Подошёл к пианино. Остановился в двух шагах. — Если я это сделаю, — сказал он, — обратного пути не будет. — Его уже нет, Уилл. Ты пересёк эту линию, когда выпил кофе с цианидом и не спросил, есть ли там противоядие. Уилл протянул руку. Ганнибал смотрел на неё, как на священный предмет. Потом медленно, очень медленно — так, будто боялся спугнуть птицу — поднял свою. Их пальцы встретились. Сначала кончики — холодные у Ганнибала, горячие у Уилла. Потом ладони — сухие, мозолистые, с микрошрамами. Они сжали друг друга с силой, которая была больше, чем нужно для рукопожатия. Ганнибал медленно поднёс руку Уилла к своим губам. Поцеловал костяшки — сначала мизинец, потом безымянный, потом средний. Уилл не дышал. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас, — прошептал Ганнибал в его пальцы. — Сжать твою шею одной рукой, второй — придержать за талию. Ты бы даже не сопротивлялся. — Я знаю. — Почему? Уилл наклонился так, что их лбы почти коснулись. — Потому что это была бы смерть, которую я выбрал. Не пуля в переулке, не пуля от рук Джека, не передозировка в трейлере. Ты. Только ты. Ганнибал отпустил его руку. Встал. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые одним вдохом. Свет от кухонной лампы падал на лица, делая их похожими на гравюры — резкие, контрастные, вне времени. — Я не буду тебя убивать, — сказал Ганнибал. — Пока. — А потом? — Потом посмотрим. Они стояли так долго — минуту, пять, десять. Никто не сделал первого шага. Никто не отступил. Наконец Ганнибал отстранился. Улыбнулся — той кривой, неуверенной улыбкой, которую Уилл никогда раньше не видел. — Хочешь, научу тебя играть? — спросил он. — Я не умею. — Я научу. Это не сложнее, чем разбираться в чужих убийствах. Уилл сел на табурет. Ганнибал встал за его спиной, накрыл его руки своими. Пальцы к пальцам. Ладонь к ладони. Тепло сквозь ткань рубашки. — Расслабься, — шепнул Ганнибал ему в ухо. — Позволь рукам быть глупыми. Сначала они будут ошибаться. Потом — привыкнут. И однажды ты сыграешь что-то, от чего у тебя заболит сердце. — Моё сердце уже болит. — Значит, ты готов. Ганнибал нажал на его пальцы, и пианино издало первый аккорд — гулкий, несовершенный, но живой. Уилл закрыл глаза и позволил себе просто быть. --- На пятнадцатый день что-то изменилось. Уилл проснулся утром и понял, что не хочет вставать. Не потому, что болел или устал — просто всё тело было тяжёлым, как мокрая глина. Он лежал на матрасе, глядя в потолок, и думал о Ганнибале. Это не любовь, сказал он себе. Это зависимость. Это синдром Стокгольма. Это клинический случай. А какая разница? — ответил другой голос. Чувство остаётся чувством, как бы ты его ни называл. Он встал. Прошёл в ванную — крошечную комнатушку с душем и раковиной, которую Ганнибал оборудовал во время отсутствия Уилла. Умылся. Посмотрел в зеркало. Под глазами — тени. Скулы — острые. Но глаза — живые. Впервые за годы — живые. Он пошёл на кухню. Ганнибал стоял у плиты, жарил яичницу с беконом. Запах наполнил всю комнату — масло, жареное мясо, свежемолотый перец. — Доброе утро, — сказал Ганнибал не оборачиваясь. — Ты плохо спал. — Я не спал вообще. — Я знаю. Я слышал, как ты ворочаешься. Уилл сел за стол. Ганнибал поставил перед ним тарелку, кружку кофе, маленькую вазочку с мёдом — местным, тёмным, пахнущим гречихой. — Мёд? — удивился Уилл. — У нас есть мёд, — сказал Ганнибал, садясь напротив. — У нас есть много чего, чего ты ещё не знаешь. — Расскажи. Ганнибал откусил кусочек бекона, прожевал, проглотил. Каждое движение — ритуал. — Рассказывать скучно. Я лучше покажу. После завтрака он повёл Уилла в лес. Не в ту сторону, где были капканы, а на юг — туда, где деревья расступались, открывая поляну. На поляне стоял улей. Настоящий, деревянный, обитаемый. — Ты завёл пчёл? — спросил Уилл. — Они сами завелись. Я просто дал им дом. — Ганнибал протянул Уиллу дымарь. — Хочешь попробовать собрать мёд? — Я не умею. — Я научу. Они провели на поляне три часа. Ганнибал объяснял — спокойно, терпеливо, как настоящий учитель. Показывал, как работать с рамками, как не раздавить матку, как отличить печатный мёд от незапечатанного. Уилл слушал и чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Не лёд — броня. Та, которую он носил годами. Когда они вернулись домой, у Уилла было два укуса на руках и банка свежего мёда, пахнущего лесом и солнцем. — Зачем ты это делаешь? — спросил Уилл, ставя банку на стол. — Что именно? — Всё. Учишь меня. Кормишь. Тратишь на меня время. Я — не пациент. Я — трофей. Зачем ухаживать за трофеем? Ганнибал посмотрел на него долгим взглядом — из тех, после которых Уилл чувствовал себя прозрачным. — Потому что ты не трофей, — сказал Ганнибал. — Ты — единственное место, куда я могу прийти без маски. Ты видел меня в самом низу. Ты видел меня разбитым, окровавленным, почти мёртвым. И ты не отвернулся. Никто, кроме тебя, не выдержал бы этого зрелища. — Я врачую свои раны, калеча тебя, — тихо сказал Уилл. — Да. И это прекрасно. Они стояли друг напротив друга, и между ними снова повисло напряжение — не враждебное, не сексуальное, а какое-то первобытное, как между двумя хищниками, которые не могут решить, будут ли они драться или спариваться. — Поцелуй меня, — вдруг сказал Уилл. Ганнибал замер. Его глаза расширились на долю секунды — единственный признак удивления, который он мог себе позволить. — Ты уверен? — Нет. Но это никогда не останавливало нас. Ганнибал шагнул вперёд. Не спеша. Осторожно, как к раненому зверю. Поднёс руку к щеке Уилла, погладил большим пальцем скулу — там, где недавно была рана. — Ты пахнешь мёдом, — прошептал он. — А ты — кровью. Она въелась в твою кожу. Никаким мылом не отмыть. — Хочешь, чтобы я остановился? — Я хочу, чтобы ты перестал спрашивать. Ганнибал поцеловал его. Сначала невесомо — губы к губам, вопрос вместо ответа. Потом глубже, настойчивее, с прикусом нижней губы — так, что выступила кровь. Ганнибал слизнул её, и Уилл почувствовал металлический вкус на своём языке. Кровь и мёд, подумал он. Вот из чего мы сделаны. Они отстранились одновременно. Уилл тяжело дышал. Ганнибал — почти нет. Только зрачки расширены и пульс бьётся на шее — единственное живое на иконописном лице. — Это ничего не меняет, — сказал Уилл. — Это меняет всё, — возразил Ганнибал. — Просто ты ещё не понял, как. Он взял банку с мёдом, открыл её, окунул палец в янтарную густоту и протянул Уиллу. — Попробуй. Самый честный вкус в этом доме. Уилл лизнул его палец — медленно, глядя прямо в глаза. Мёд был тёплым, приторным, с горчинкой. — Как мы, — сказал Уилл. — Именно, — кивнул Ганнибал. — Приторные, горькие и почти смертельные. Он вытер палец о свои губы и улыбнулся — не торжествующе, а печально. — Теперь ты действительно не можешь уйти, — сказал он. — Я сделал тебя соучастником. — Я был им с самого начала. Просто отказывался подписывать бумаги. Ганнибал рассмеялся — впервые настоящим, громким смехом, от которого у Уилла перехватило дыхание. — О, Уилл. Ты даже не представляешь, какой контракт только что подписал.