Глоссолалия боли.

Месяц. Тридцать дней в лесу. Уилл проснулся утром и понял, что не помнит, как выглядит его трейлер. Не помнит лица Аланы Блум. Забыл цвет волос Молли. Остались только фрагменты — звук выстрела, крик, кровь на снегу. Он закрыл глаза и увидел оленя. Но в этот раз олень был белым. Белоснежным, как первый снег, с глазами цвета мёда. Он стоял на поляне перед ульем и не двигался, когда Уилл подошёл. — Ты изменился, — сказал Уилл. — Это ты изменился, — ответил олень голосом, похожим на человеческий. — Я — только отражение. Уилл протянул руку. Олень ткнулся носом в его ладонь — шершавым, тёплым, живым. — Ты реален? — спросил Уилл. — Реальнее всего, что было в твоей жизни. Остальное — мираж. Олень шагнул назад и исчез, растворившись в солнечном свете. Уилл проснулся с мокрыми щеками. Он плакал. Впервые с детства. Ганнибал стоял в дверях. Он слышал всё — и сон, и слёзы, и дыхание. Он ничего не сказал. Просто вошёл, сел на край матраса и положил руку на плечо Уилла. — Мне страшно, — прошептал Уилл. — Знаю. — Я не хочу возвращаться. — Не нужно. — Я не хочу оставаться. — Тоже не нужно. Уилл повернулся к нему. В сером утреннем свете лицо Ганнибала было непривычно мягким — без защиты, без брони. — Кем я стал? — спросил Уилл. — Тем, кем всегда был. Просто перестал врать себе об этом. — И кто это? Ганнибал наклонился и поцеловал его в лоб — легко, почти по-отечески. — Ты — моя совесть, Уилл. Моя боль. Мой незаживающий порез. — Он отстранился. — И я никогда не позволю тебе зажить. Уилл сел на матрасе, обхватив колени руками. Он выглядел молодым — растерянным, почти испуганным. — Что мы будем делать? — спросил он. — Жить, — просто ответил Ганнибал. — Как умеем. Ошибаться. Жалеть. Убивать, если понадобится. — Убивать? — Ты убивал и раньше, Уилл. Ради защиты. Ради мести. Теперь, возможно, ради меня. Уилл посмотрел на свои руки. Те же руки, которые держали пистолет, вонзали нож, сжимали горло Драко. Те же руки, которые гладили собак, играли на пианино, держали банку с мёдом. — Ради тебя я убил бы любого, — сказал Уилл тихо. — Включая себя. — Этого я не позволю. — Ты не сможешь меня остановить. — Я уже остановил. — Ганнибал кивнул на окно, за которым начинался лес. — Ты мог уйти. Можешь уйти сейчас. Но ты сидишь здесь и говоришь о смерти, хотя на самом деле хочешь жить. Впервые в жизни — хочешь. Уилл не ответил. Потому что Ганнибал был прав. Как всегда. — Я больше не хочу быть твоей марионеткой, — сказал Уилл. — А ты и не был. Ты был моим зеркалом. Я смотрелся в тебя и видел себя таким, какой я есть. Это страшнее, чем любая марионетка. — А теперь? — Теперь я хочу, чтобы ты стал моим оружием. Не потому что я тобой управляю. Потому что ты сам выберешь быть рядом. Уилл долго молчал. Потом кивнул — один раз, жёстко, как приговор. — Хорошо, — сказал он. — Я выбираю. — Что именно? — Тебя. Несмотря на всё. Вопреки всему. Вместе со всем. Ганнибал протянул ему руку. Уилл взял её. В этот раз не было ни поцелуев, ни нежности — только сухое, крепкое рукопожатие, какое бывает между солдатами перед боем. — Добро пожаловать домой, Уилл, — сказал Ганнибал. — Я уже дома, — ответил Уилл. Снаружи зацвёл папоротник. Пчелы гудели в улье. В лесу, на самой границе слышимости, выл одиночный волк. Или это был всего лишь ветер. Или это был кто-то ещё. --- Глава 6. Эпилог: Тебе идёт быть чудовищем Полгода спустя. Осень. Уилл стоял на крыльце и смотрел, как Ганнибал разделывает тушу. Не человека — оленя. Лесного, дикого, которого они убили вместе прошлой ночью. Уилл выследил, Ганнибал выстрелил. Потом они несли его вдвоём, волоком по мокрой траве, смеясь, как мальчишки. — Ты улыбаешься, — заметил Ганнибал, не поднимая глаз от ножа. — Я часто улыбаюсь в последнее время. — Это пугает тебя? — Бесит. Ганнибал хмыкнул. Его пальцы двигались с ювелирной точностью, отделяя шкуру от мяса. Уилл спустился с крыльца и встал рядом. — Дай помогу. — Ты испортишь шкуру. — Я научусь. Ганнибал протянул ему второй нож. Они работали молча, синхронно, как единый организм. Когда-то Уилл не мог смотреть на разделку мяса без тошноты. Теперь это было просто — как дышать. — К нам придут, — сказал Ганнибал. Уилл замер. — Кто? — ФБР. Не сегодня и не завтра. Но они ищут нас. Джека уволили, но он не сдался. Он привлечёт частных детективов. Рано или поздно нас найдут. — И что мы сделаем? Ганнибал отложил нож. Посмотрел на Уилла — долгим, спокойным взглядом, без тени сомнения. — То, что всегда делали. Убьём тех, кто придет, и сменим место. — А если их будет слишком много? — Тогда умрём вместе. Уилл кивнул. В этих словах не было трагедии — только спокойная, почти будничная констатация факта. — Знаешь, — сказал Уилл, — когда всё это началось — похищение, подвал, цепь — я думал, что моя жизнь кончена. — А теперь? Уилл посмотрел на свои руки. Они были в крови оленя. Красной, тёплой, настоящей. — Теперь я думаю, что она только началась. Ганнибал подошёл к нему вплотную. Кровь на его пальцах оставила отпечатки на щеке Уилла — как первый мазок на чистом холсте. — Тебе идёт быть чудовищем, — сказал Ганнибал. — А тебе идёт быть человеком, — ответил Уилл. — Почти. — Почти — это лучше, чем никогда. Они стояли на пороге дома, среди леса, который стал их тюрьмой, их убежищем, их миром. Никто не знал, сколько это продлится. Может быть, неделю. Может быть, год. Может быть, всю жизнь, которая у них осталась. Но сейчас — в этот самый момент — было тихо. В улье гудели пчелы. В лесу шуршали листья. А на крыльце два человека с руками в крови смотрели друг на друга так, будто видели впервые. — Пойдём в дом, — сказал Ганнибал. — Приготовлю оленину с брусничным соусом. — Только без человечины, — усмехнулся Уилл. — Сегодня — без. Обещаю. Они вошли в дом, и дверь закрылась за ними. В лесу снова завыл волк. Или ветер. Или это был Ганнибал Лектер, который наконец нашёл то, что искал всю жизнь, — кого-то, кто смотрит на него и не отводит глаз.