Без цензуры

      Ночь накрыла шоссе густой тишиной, что бывала только в самых глухих уголках Индианы, где даже ветер не тревожил верхушки деревьев. Звёзды падали, сыпались с неба сверкающим дождём — крошечные осколки вечности, разбивающиеся о чёрный асфальт.       Стив Харрингтон сидел на дороге абсолютно неподвижно, боясь дышать. Чужая голова безвольно лежала на его коленях. Чужие руки обхватили его бёдра. Чужие глаза — мутные, с маслянистым растёкшимся блеском — то приоткрывались, то снова закатывались под веки. И каждый мускул в его теле звенел от напряжения, как натянутая до предела струна. Это было неправильно. Слишком близко. Слишком интимно.       Но Мансон, чёрт возьми, балансировал на грани — растерзанный, полуобморочный, захлёбывающийся короткими, рваными вдохами. И инстинкт, древний, как сама жизнь, пересилил всё: страх, неловкость, воспитание, забитое в подкорку «а что подумали бы люди».       — Тише, Мансон... — голос Стива дрогнул и сорвался в хрип; ладонь легла на чужую макушку — тяжёлая, неуверенная, но тёплая. — Давай, вдох... и выдох. Медленно. Не части. Дыши, Эдди.       Он чувствовал, как пальцы, всё ещё впивавшиеся в джинсу, на секунду сжались крепче, как Мансона заколотила мелкая дрожь — верный признак того, что ситуация уходила в штопор. Харрингтон лихорадочно пытался вспомнить всё, чему его когда-то учили на курсах первой помощи, но делать это, пока Эдди прижимался к нему так близко, было почти невозможно. Единственное, что он понимал сейчас чётко — нельзя давать ему уплывать. Нельзя.       Сутками ранее       Банки с разноцветной акриловой краской были выставлены в строгий ряд на длинных деревянных стеллажах; химический запах наполнял небольшое помещение. Дядя Уэйн, уговорив своего начальника и по совместительству владельца хозяйственного магазинчика, смог пристроить на подработку племянника, пару недель назад вернувшегося в Хоукинс. Повод для возвращения в родной городишко был нерадостный: Эдди исключили из колледжа, куда с огромным трудом его пропихивал Мансон старший. На предпоследнем курсе, накопив бесстыдное количество прогулов и незачетов, Эдвард под свирепые крики вылетел из ректорского кабинета с непринуждённой улыбкой. Теперь двадцатидвухлетний неуч, вместо изучения новенькой лавкрафтовской настолки, вынужден киснуть на самой скучной работе, которую только могла подкинуть ему Вселенная, — принимать и разгружать грузовички с товаром, расставлять его на полки, считать остатки, и так по кругу.       Глаза блестели из-под тёмных волнистых волос, небрежно собранных в хвост канцелярской резинкой, считали минуты на настенных часах — время подходило к окончанию смены. Задвинув последнюю банку краски в угол, Эд поставил пустую тару на поддон и схватил с ржавого крючка старую кожаную куртку с накинутым поверх джинсовым жилетом. Потрёпанная и запылившаяся, она томилась в шкафу два года, ожидая владельца, а сейчас немного теснила в плечах, наводя на мысль, что её следовало бы заменить. Руки скользнули по карманам, поправляя металлические пуговицы, и вдруг остановились, нащупав бумажный свёрток.       «Определённо, сегодня мой день», — довольно цокнул Эдди и зацепил самокрутку с травкой за ухо.       Хлопнув дверью склада, он вышел в торговый зал и громко позвал родственника.       — Уэйн, я закончил. — Тут же прилетела оплеуха по макушке.       Мансон схватился рукой за голову и резко обернулся, столкнувшись недоуменным взглядом со строгой физиономией дяди, что сжимал в своих пальцах неудачно спрятанный косяк. Чёрт, как Эд мог забыть о дурацком хвосте. Из-за немногословности Уэйн больше казался суровым воспитателем, чем был им в действительности: по уставшим глазам всегда читались грусть и беспокойство. Припахав племянника к труду, дабы тот не болтался без толку по городу, он надеялся отгородить нерадивое дитя от скользкой маргинальной дорожки, на которую однажды ступил его брат и отец Эдварда — Алан Мансон.       Парень рванул резинку с волос, поднял припаркованный у стены скейт и молча выскочил наружу; улица встречала теплом июньского солнца и весёлым смехом ребят, наслаждающихся долгожданными каникулами. Кнопка кассетного плеера щёлкнула, в ушах зарычала электрогитара; прыгнув на покоцанную доску, Эд помчал вниз по дороге, обдуваемый слабым летним ветерком. Пока он находился в соседнем штате, унаследованный от папаши фургончик, торжественно и безоговорочно перекочевал во владения дяди Уэйна. Собственный пикап старика окончательно испустил дух ещё пару лет назад, превратившись в неподвижный памятник на заднем дворе, и выбора у него, по сути, не осталось. Так, одним махом, Мансон-младший лишился колёс и вместе с ними — остатков мобильности, поэтому пришлось осваивать новый способ передвижения, и выбор пал на скейтбординг.       Постоянно сталкиваясь с трудностями, начиная с аддикций непутёвого брата и заканчивая жизнью в трейлерном парке, Уэйн превратился в трудоголика и вкалывал, можно сказать, всегда: днём — в строительном магазинчике, ночью — на местном заводе. За эти недели Эдди тоже успел обзавестись дополнительным способом заработка, о котором дяде лучше не знать, — аптека. Конечно, на таком деле не разбогатеешь, но для любителей в карманах Мансона нашелся бы блистер сильнодействующих рецептурных обезболивающих, спазмолитиков или даже противосудорожных, при отравляющих концентрациях которых можно словить своеобразную эйфорию. Эд уже неплохо разбирался в фармакологических терминах, а его надёжным поставщиком стала, как ни странно, Крисси. Да-да, та самая умница, красавица — Каннингем таскала у папочки-фармацевта препараты для приятеля, меняя даты рецептов на задние числа. Делала она это, правда, всякий раз скрепя сердце, с предательски подрагивающими пальцами и наверняка договариваясь с совестью.       День не задался с самого начала, по всем канонам: Стив встал не с той ноги, позавтракал одним лишь кофе на голодный желудок, не успел нормально уложить волосы, — а испорченная причёска — это сразу залог больших неудач, — опаздывая на работу, и лишь на пороге магазина вспомнил, что Робин взяла на сегодня отгул. Отгул — в день чёртовой инвентаризации. О чём та вообще думала? Или она специально? От Бакли можно было ожидать чего угодно, но Харрингтону мечталось невозможное: вот он с кислой миной открывает магазин, начинает смену, собирается с силами перебрать что-нибудь из ассортимента, как кто-то дёргает его за плечо, вызывая недовольное бухтение, и стоит Стиву повернуться, перед ним оказывается с широкой улыбкой и смехом подруга: «Что, поверил? Реально поверил? Харрингтон, ты такой дурак! Нельзя начинать с новинок».       Стив с шумным вздохом запрокинул голову, собираясь с мыслями, прежде чем наконец щёлкнул светом и прошёл в главный зал. В целом инвентаризация была не самым страшным: клиентов у них всё равно приходило немного, зачастую люди заскакивали перед выходными или во время выхода новых фильмов, поэтому в остальное время магазин стоял почти пустой. Но одно дело перебирать эти долбаные кассеты и диски с лучшей подругой, которая всегда найдёт, о чём поболтать и с чего посмеяться, и совсем другое — одному, только с желанием поскорее дотерпеть до конца смены и сбежать отсюда домой. Впрочем, там тоже ждала тоска. Последнее время она, как назло, преследовала повсюду.       С момента переезда — лучше бы куда-нибудь далеко в другой город, но, увы и ах, плакали надежды и мечты, оставляя лишь унылое место у кассы, — Харрингтона то и дело мотыляло из крайности в крайность. На самом деле в отсутствии Робин на сегодняшней смене бесило больше всего другое: ей просто крышу сорвало после знакомства с какой-то новенькой девчонкой, и Стив поставил бы на кон всю свою следующую зарплату, что та тусовалась сейчас где-то именно с ней. После расставания с Викки Роб долго не могла найти себе кого-то, и в этом они сходились — у Стива девушки менялись как перчатки, не задерживаясь на завтрак, что стало поводом для бесконечных подтруниваний от Бакли, не видящей смысла в отношениях, в которых нет «ничего серьёзного». И теперь он опять остался с носом — ни девушки, ни подруги, ещё и куча бытовых проблем, что навалились на него, стоило съехать от родителей. Наверное, это была зависть. Да, Харрингтон завидовал ей в некотором смысле, ведь у неё всё так легко получалось! А ещё недавно они на полном серьёзе обсуждали вариант жить вместе, чтобы сэкономить.       Если у них с Уитни всё прекрасно сложиться, Стив был бы только… рад. Но ему пришлось и дальше бы вывозить всё одному, что уже порядком задрало. Порой хотелось бросить всё и вернуться в родной дом: к дерьмовому отцу и равнодушной матери, чтобы скинуть с себя эту грёбаную ответственность. Благо, собственная гордость не позволяла.       Именно этим и забивалась голова добрую часть дня. Харрингтон даже пропустил обед, не замечая, как быстро пролетело время. Несколько отделов уже были разобраны, оставалось пересчитать склад, где что-то куда-то обязательно должно было потеряться или он, Стив, не досчитался бы фильма, который по блату взяла на вечер Робин или выпросил кто-то из мелких, так и не вернув в срок. Наверняка какая-нибудь научно-фантастическая брехня для Дастина. И ему придётся весь оставшийся вечер устраивать поиски сраной кассеты по всему Хоукинсу, если он не хотел оплатить её стоимость из собственного кармана — кто бы мог подумать, что однажды Стива будет это заботить!       Он со скучающим видом заполнял документы о поставке и результатах инвентаризации на кассе, когда уловил шёпот краем уха. Сначала совсем не обратил внимания — мало ли, кто мог бубнеть за ближайшим стендом: сюда приходили всякие экспонаты, в том числе и говорящие сами с собой, размышляющие о чём-то вслух. Однако… постепенно неразборчивое лопотание будто приближалось, и Харрингтон отвлёкся от писанины, вскидывая голову, чтобы обернуться через плечо. Ничего. Никого.       «Господи, да что с тобой такое?..» — Стив тяжело вздохнул, упираясь одной из рук в столешницу, второй — массируя переносицу. Кажется, он слишком плохо и мало сегодня спал.       Музыка в наушниках убыстрялась, как и скейт, который стремительно летел с горки. Вдруг что-то или… кто-то громко, неразличимо заговорил, словно случилась помеха на пленке кассеты; от неожиданности Эд потерял равновесие, доска со всей дури стукнулась об бордюр. Перекрутившись, он упал на газон, пачкая джинсы и ладони травой; скейт отшибло куда-то в кусты, плеер запрыгал по земле. Для осознания случившегося потребовалось несколько секунд, Мансон машинально вскочил на ноги, отряхиваясь, начал искать взглядом свои вещи. Он слишком хорошо знал эту песню, ничего подобного на пленке быть не могло.       — Фрик вернулся в город, — раздался ядовитый смешок из мимо проезжающей тачки, из окна которой сверкнула до боли знакомая улыбка.       Эд только открыл рот, чтобы смачно чертыхнуться, как автомобиль с ревом сорвался с места. И снова он услышал невнятную речь, схватил плеер, прислушался к наушникам.       «Да что за хрень происходит?» — выпалил Мансон с раздражением и непониманием, заметив вдребезги разбитую кассету, что вылетела от удара и покоилась неподалеку. Оголтело оглянувшись вокруг, он резко задержал взгляд на магазине проката кинофильмов в паре десятков метров, потому что при повороте головы в его сторону звук стал… громче. Уверенный, что речь исходила из наушников, Эд прижал их сильнее, сгреб рукой скейт и зашагал вперёд. Он точно слышал усиливающийся… мужской голос, и это не было разыгравшимся воображением. Ведь так?..       Когда его кроссовок переступил порог, речь замолкла; Эдди быстро проходил между стендами с кассетами, чуть не задевая колёсиками скейта ценный товар. Наконец он увидел: за кассой стоял его старый… знакомый — если знание имени и фамилии достаточно для знакомства.       — Стив, мать его, Харрингтон! — осознав, кому принадлежал голос, воскликнул Эдвард, как-то неуместно радостно; два с половиной покупателя обернулись на них.       Тот с запозданием поднял хмурый взгляд на резкий оклик. Кажется, он толком и понять ничего не успел, слишком занятый выполнением должностных инструкций. Что?.. Радующийся его присутствию… Мансон? Это… было даже для самого большого чудика Хоукинса неожиданно. Они никогда не дружили и не общались, и Стиву потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить его имя.       Бросив плеер на прилавок, Эд перевесился через него, чуть не врезавшись макушкой в парня.       — Эй-эй-эй, ты что делаешь? — тот поморщился, подаваясь корпусом назад, когда чужие всклокоченные волосы щекотнули ему нос. Эдди всегда казался ему… мягко говоря, странным.       — Я слышу твой бубнеж в своих наушниках, — серьезно заговорил Мансон, заглядывая за стойку, будто выискивал где-нибудь спрятанное безумное устройство слежки или что-то подобное, — в чём дело?       — Что за хрень ты несёшь? — Стив на автомате вытянул руку и надавил ладонью тому на грудь, заставляя отстраниться назад.       Взгляд сразу метнулся к смачно покоцанному устройству, лежащему на столешнице, а после вернулся обратно к тёмно-карим глазам напротив.       — У тебя плеер сломан, если ты не заметил. Обратись в магазин электроники, может, тогда перестанут слышаться голоса? — съязвил Харрингтон, совершенно забывая о собственном ощущении, что посещало его чуть ранее. — Я думал, ты уехал из этой дыры в колледж.       Произносить это было почему-то неприятно. В речи то и дело прослеживались нотки какого-то раздражения.       «Даже такой неуч, как Мансон, смог куда-то поступить…» — не то чтобы Стив прикладывал много усилий для собственного зачисления, но всё же… Студент Мансон? Да ну! В голове запросто рисовался образ Эдди с гитарой наперевес, выступающий на центральной площади или сцене в тематическом баре. Харрингтон, конечно, несильно разбирался, но вроде именно такая судьба и складывалась у большинства рок-музыкантов: они начинали с самых низов, а после оказывались на верхушке — их можно не любить, но они, сволочи, живучие всё равно пробиваются и находят местечко под солнцем.       — Ты будешь что-нибудь брать или просто поболтать забежал? — Стив опустил взгляд обратно на бумаги, пытаясь сообразить, где остановился.       Пока Харрингтон говорил, с его губ невпопад слетали обрывки фраз, плохо различимых и оторванных от общей сути, будто чревовещатель сбился и лажал, путаясь в веревках дурацкой марионетки. Эд озадаченно крутанул головой по сторонам, убеждаясь, точно ли дошедшие до него слова не принадлежали кому-то другому; в торговом зале, кроме них, находились лишь пожилая женщина с недоброй гримасой и молоденькая девушка, перебирающая цветастые коробочки, на фасаде которых фигурировала новая восходящая звезда — Патрик Суэйзи. Он уперся ладонями в столешницу и выдал почти горделиво, словно произносимое хоть что-то для него значило:       — «Неуч Мансон» поступил в Мичиганский колледж. — В мыслях предательски промелькнуло: «И уже успел с треском вылететь».       «Да-да-да, ты молодец. Взял себя в руки и теперь вообще не унываешь», — Харрингтон едва сдержался, чтобы не закатить глаза, и уже практически открыл рот, чтобы что-то спросить, но в последний момент осёкся. Если честно, злиться на человека, который так легко и непринуждённо кидал тебе в лицо признание о собственном провале, как о чём-то обыденном, было сложно.       Зачисление Эдварда на курс с техническим уклоном звучало безумнее любого бреда и по фантастичности конкурировало, наверное, с существованием пришельцев, по ночам крадущих скот из амбаров. Откровенно говоря, в последнее верилось гораздо больше. Благодаря душке и отличнице Крисси, что училась в том же городе, Мансон с удовлетворительными оценками вывез первый курс, даже старался сам, ну… насколько мог. Однако каждый божий день ему приходилось просыпаться с вероломным ощущением, что находясь «не своей тарелке», он предавал личные интересы, убеждения, взгляды на мироустройство и жизнь. Нужно было признать и смириться — это не его путь. Заставлять себя подняться с кровати и возвращаться в тесные стены кабинетов, притворяться заинтересованным в профессиональном росте, засыпать в аудитории под нудное бормотание преподавателей и собственные фантазии, яркие и безграничные, стало невыносимо, и в конце концов Эд не выдержал, решил более не мучить подругу дотошными просьбами о помощи с заданиями, рефератами, курсовыми и… забил, предпочтя лекциям по молекулярной физике окружение неформалов, свободолюбивых, противостоящих системе и часто экспериментирующих с наркотиками. Единственное, Эдварда снедало чувство вины перед Уэйном, что отдал всё ради этого поступления в колледж.       — Что ж, с возвращением домой, Мансон. Все дороги ведут в Хоукинс, да? — горько усмехнулся Стив, уже без прежней язвительности в голосе; почему-то признание Эдди его заметно подрасслабило — он даже опустил плечи и перестал хмуриться.       Харрингтона по жизни преследовала привычка держать перед другими своё лицо, оправдывать чужие надежды и ожидания. Всякий раз сталкиваясь со сверстниками, — а большинству из них всё же повезло куда больше, чем ему, — Стив ощущал себя загнанным в угол, напрягаясь, готовясь защищаться. Эдди — не исключение, пусть все и считали его изгоем и неудачником. А далеко ли Стив ушёл от него?       — А ты, Харрингтон, так и не стал выпускником грёбаной Лиги Плюща? — он склонил голову на бок, прицокнув. — В принципе сюда ты вписываешься даже лучше.       Мансон поморщился. «Вписывался» подобно ему, Эдди, бродящему между стеллажей со стройматериалами, кое-как убивающему время, мечтающему поскорее вырваться из душной коробки, едко пропахшей краской. Нет, всё-таки они разные. Возможно, малыш Дастин, поддерживая дружбу с обоими, находил в них схожие черты, но хотелось верить, что Хендерсон просто импонировал всем неудачникам.       — Да пошёл ты, Мансон, — Харрингтон презрительно фыркнул и увёл взгляд куда-то тому за спину.       — Ты бы ещё с веслом сюда пришёл! — Скейт принял на себя слабый пинок ноги в домашнем тапочке.       Кудрявая седая бабуся жадно сжимала в руках кипу кассет с мыльными операми и дешёвыми драмами. Историю этой сумасшедшей, старой и прескверной характером вдовы, чей супруг почил в удавке много лет назад, знал каждый в Хоукинсе.       — Здесь тебе не школьный стадион, всё испачкал! А вы, что стоите как вкопанный?! Пускаете всяких сектантов! — оглушительно вереща, она обращалась к парню за прилавком и тыкала пальцем в джинсовую куртку, где на всю спину красовалась красная дьявольская рожица.       Неравнодушная девушка подскочила к ней, пытаясь успокоить, разъяснить, что не стоило бы называть незнакомых людей сатанистами-оккультистами и соратниками Чарльза Мэнсона. Бедняжка раскраснелась и запиналась, ведь переубедить мезозойский, закостенелый ум получалось плохо — обе быстро перешли на повышенные тона; зал вздувался от гама, оглушительного и усиливающегося.       — Хватит! — прерывая весь этот галдёж, громко рявкнул Стив и со стуком обрушил на столешницу руки; старушка от неожиданности окаменела, девушка, кажется, немного напугалась, а Эдди… Да хрен с ним, с этим Эдди! Пусть уже прётся отсюда куда подальше! Всего пара минут его присутствия — и уже столько проблем. Он их что, за шиворотом у себя носит?!       Немые взгляды устремились на него, один краше другого, и все трое определённо держали рты закрытыми, но что-то Харрингтону всё равно не давало покоя. Растерянность мгновенно нарисовалась на лице, когда он принялся прислушиваться, оглядываясь назад, в сторону этого треклятого склада, который так и продолжал звать его к себе.       — Знаете что… а я пожалуюсь. Да. Я знаю хозяина, и я ему пожалуюсь. И на тебя, — едва отойдя от произошедшего, продолжила причитать старушка, ткнув пальцем сначала в Мансона, а следом злобно покосилась на стоящего за кассой. — И на вас! Вот и поглядим. Вот вас отсюда и выпрут. Вам с людьми вообще работать нельзя!       Чем уже успел провиниться, Стив так и не понял, да и не собирался в этих тонкостях разбираться, морщась от крикливого голоса пенсионерки.       — Да прекратите же вы так себя вести, это некрасиво! — парировала девчонка; балаган начинался снова.       Стив громко зашипел и цыкнул на покупателей, приложив к губам палец, — за что, ой-ой, наверняка мог получить по шапке, — а после замер, осматриваясь в поисках источника неясного звука, который маячил где-то совсем рядом с ухом.       — Мадам, — громко обратился Мансон, злобная ведьма обернулась на него, — где ваш муж, чёрт возьми?       — Умер он!       — Неудивительно, что он слинял от вас так, — Эдди развёл руки; параллельно в сознании замельтешил чужой… что это?.. — От вашего визга и мне хочется просунуть голову в петлю!       Гул снаружи или внутри — невозможно разобрать. Резкая опоясывающая волна боли прокатилась от виска к виску. Слишком много шума, много… голосов. Под возмущённые старушечьи крики Мансон дёрнул плеер с наушниками со стола и стремительно двинулся к двери, оставляя этот кавардак на Харрингтона; несколько видеоплёнок, задетых доской, грохнулось на пол.       — Эй! Эй, Эдди, стой! — напрочь игнорируя пожилую клиентку, что размахивала фильмами в воздухе, так и норовя засадить ими в лицо, Стив шустро юркнул в сторону от кассы и скользнул по плитке через весь зал, чуть не врезаясь в виновника всего происходящего. Тот уже одной ногой был на улице — и именно поэтому Харрингтон, не теряя времени, грубо схватил его за воротник, потянул назад, не давая уйти.       — Знаешь, сколько стоит каждая из этих кассет, засранец?! — Стив развернул Эда лицом к себе, кивнул на скинутые на пол упаковки. — Если у тебя нет в кармане лишней пары-тройки сотен баксов, советую изучить стоимость на рынке. Потому что я не собираюсь лишаться зарплаты из-за патлатого недоумка, если что-то из этого перестанет работать!       От чужой хватки Эд напрягся, поморщившись, — его часто задирали неприятели и покрупнее, и посильнее, и ему крепко доставалось от них, если он не успевал вовремя свинтить. Подобные ситуации Мансон относил к уже неотъемлемой части своей жизни, поэтому хладнокровно лавировал на грани провокации и побега — всё, как в игре с фишками: стратегия, ход, бросок кубика, последствия. Нетерпимые к чудакам подонки преподавали ему уроки насилия ультранасилием, покруче, чем показывали в «Заводном апельсине», однако Эд выработал стойкие, недопацифисткие убеждения и старался не нападать, не бить первым, а только защищаться. Драться он не не хотел, хоть и приходилось, — отхватывал за вольное поведение и нелестные слова.       — Это, конечно, правильно. Это, молодой человек, похвально. Так их, негодяев! Только и знают что вандальничать, — бабуля мигом переобулась, и стоящая рядом девушка недовольно цокнула языком, на что та пробубнила:       — Деточка, никакого уважения, вот доживи до моих лет, а потом уже…       Пока старшее поколение учило уму-разуму младшее, Стив с силой выхватил у Мансона из рук треклятый скейт и толкнул его ближе к стенду, около которого тот и развёл бардак. А он ведь только что этот отдел и перебрал, зараза!       — Дамы, прошу прощения, но мы закрываемся сегодня пораньше… по некоторым техническим неполадкам, — громко кинул Харрингтон через весь зал, дабы перекричать чужие причитания.       Девушка тут же отстранилась от стойки, с недоверием оборачиваясь на оппонентку, словно боялась, что бабуся теперь будет преследовать её прямо до дома. Но та встала в твёрдую позу, видимо, демонстрируя, что без своего товара и с места не сдвинется.       — Стой здесь, — повернув голову к Эдди, с нажимом приказал Харрингтон и добавил уже на ходу, возвращаясь на кассу к упрямой постояннице:       — И, ради бога, ничего больше не трогай!       — Всего доброго. — Девчонка распахнула дверь, в последний момент бросив взгляд на Мансона, что машинально кивнул ей вслед.       М-да, один покупатель не получил свою порцию фильмов на вечер и остался разочарован сервисом данной конторки. Похоже, сегодня продажи не задались, а ещё книга жалоб и предложений рисковала пополниться нелицеприятным отзывом от старой карги, возможно, тогда владелец и сообразил бы избавиться от непутёвого сотрудника, несшего убытки, нежели желанную прибыль?       Эд вскинул запястье, посмотрел на чёрные часы — время ещё позволяло не спешить; Харрингтон, похоже, не очень хорошо справлялся с трудным клиентом, которому, по мнению Мансона, требовался особый подход.       — Миссис Лантерман, — он вытянул руку; последние два человека в зале оглянулись на него: первая с опаской, второй со смешанным непониманием.       На фон не хватало пустить мистическую музыку, может, добавить мерцание потолочных ламп и немного крови из носа для полного погружения в образ, какой Мансон себе нарисовал, пока смотрел на древнюю змеюку исподлобья. И тут он выдал следующее, опуская руку:       — Всё, я вас проклял.       Груда кассет чуть не посыпалась на пол. Руки Харрингтона машинально подхватили товар, и он кинул на Эдди тяжёлый, мрачный взгляд, перевёл его обратно на клиентку. Цирк — вот где тебе место, Мансон!       — Нет, не может быть! — вскрикнула женщина и повернулась к сотруднику. — Это ведь неправда?!       — И покойный мистер Лантерман, — Мансон приближался к ним медленной походкой, скользнул ладонями по своей шее, демонстративно сжимая ее пальцами с блестящими металлическими кольцами, — ночью придёт за вашей старушечьей душонкой. Наверняка вы представляли, как варитесь в котле и горите заживо. Это случится. Сегодня.       — Нет! Всё врешь! — впечатлительная и отчасти помешанная миссис Лантерман, кажется, взаправду поверила в «проклятие» и явно страшилась попасть в ад; она тряхнула Стива за рукав. — Сделайте же что-нибудь!       — Сделать что?.. Спасти вас от покойного мужа? — в карих глазах застонала усталость; у Стива не оставалось сил удивляться пределам человеческого безумия и… этому сраному театру одного актёра.       — Я могу снять его, — Эд надвигался, — если он вернёт скейт.       — Верните ему вещи! Не видите что ли, это колдун!       — Господи, Мансон, хватит! — за всё время работы в видеопрокате Харрингтон наслушался от старой вдовы немало проклятий и обещаний как больше никогда не переступать порог их «шарашкиной конторы», так и сравнять её с землёй. Выступление Мансона же было в новинку и очень-очень раздражало. Если его, Стива, ещё и отсюда — из этой дыры! — выпрут, то жизнь окончательно пойдёт по наклонной.       Слабые, тонкие ручонки бабуси ухватились за край доски. Зрелище выдалось жалким, а вот Эд отыграл на десяточку, оставалось только представить два рога над головой.       — Обратитесь в церковь Пресвятой Девы Марии. — Он слегка наклонился к старушке.       — Изыди! — та живо отпрыгнула — вроде старая как динозавр, а такая юркая! — поторопилась к выходу, громко причитая. — Никогда! Никогда больше к вам не приду! Отвратительный магазин!       Всё понимали, что, конечно же, она вернётся и не раз. Эд протянул ладонь, дёрнул скейт, но чужая хватка не ослабла.       — Отпусти, Харрингтон, — Мансон смотрел ему в глаза, — по-хорошему.       Однако Стив ещё крепче сжал пальцы на подвеске скейтборда: то ли из упрямства и принципиальности, то ли от закипающего раздражения, что вызывал с самого начала своего появления неотёсанный металлюга.       Внутри Эдди зарождалось навязчивое желание долбануть его этой самой доской, но лицо не выражало ничего; губы были плотно сомкнуты. Вопреки рассказам Хендерсона о том, какой Стив интересный, смелый, добрый, весёлый и вообще классный друг, собственные мысли диктовали иное представление: «Блять, какой же ты напыщенный придурок. Дастин терпел тебя два года, пока меня не было? Жаль же мелкого. Надеюсь, он не понабрался всякого от тебя. И это ты бывший парень Нэнси Уиллер? Неудивительно, что она бросила такого душнилу. Понимаю бедняжку, я бы и сам свалил куда подальше. Харрингтон, твой BMW припаркован у входа? Может, сбить доской одно из боковых зеркал?..»       От последней идеи по бледному лицу поползла едва заметная улыбка.       Раздражение. Злоба. Они клокотали, заставляя стискивать челюсти от напряжения, и в какой-то миг их стало слишком много, что Харрингтон с силой, грубо и резко рванул доску на себя, утягивая вслед за нею — прямо на пол — и самого парня. В попытке инстинктивно ухватиться за что-нибудь при падении Эд задел ближайшую стойку, накренив её; аккуратненько выставленный ряд свежих кинолент повалился вниз, звонко стукаясь об кафель. Стиву ужасно хотелось на нём выместить сейчас всю ярость, агрессию, всё негодование, и то, что варилось в его чёрном котле, копилось долгими месяцами и годами. Такие вот отголоски постыдного прошлого — компания школьников-задир, «крутые» разборки за углом, порча чужого имущества в знак «отомщения» за что-либо. Ты — главный, когда есть кто-то пониже, кто-то послабее, тот, за чей счёт можно самоутвердиться. Иллюзия контроля, которого так ему, Харрингтону, последнее время в жизни и не хватало — именно об этом он думал, глядя пару секунд на Мансона сверху вниз, застыв на месте.       — Чёрт, чёрт, черт! — Стив развернулся и от души, гневно отпинал близстоящий прилавок, упёрся в него же руками и прикрыл глаза, шумно дыша. Постепенно спесь эмоций уходила на задний план; он старался выровнять дыхание, успокоиться, чтобы в магазине за сегодняшнюю смену не пострадало ещё что-нибудь — например, кости чужого лица. Кстати, о нём. Перед собственными глазами возникла физиономия Мансона в ту самую секунду: пронзительный тёмный взор и… плотно сжатые губы. Какого хера?       Ещё несколько кассет грохнулось на пол; будто синхронно их ударам, на Эда обрушился поток того же голоса, оглушающий, дезориентирующий, исходящий отовсюду, и не успел он опомниться, как опять очутился в хватке чужих рук.       — Что это, блять, было? — оказавшийся рядом Стив подхватил того двумя руками за ворот, приподнимая на месте и всматриваясь в очи напротив. — Что за хрень с тобой творится, чувак? Я ни черта не понимаю! Как ты это делаешь?!       — Да отцепись ты! — рявкнул Мансон, пытаясь высвободиться, и Стив расслабил пальцы, позволяя тому вскочить на ноги и отступить назад.       Драться с Эдди или задирать его по-настоящему он… не хотел? Только балансировал на тонкой грани между взрывными эмоциями и холодным разумом, что беспрерывно талдычил: «Я не такой. Я не могу. Не надо. Я не хочу к этому возвращаться. Прекрати».       За очередную такую мысль и, главное, желание — выместить злость на этой ходячей трагедии — Харрингтону становилось… стыдно. Нет, Эдди, может быть, даже заслужил? Чтобы ему вмазали хорошенько, но… чёрт. О ком это больше говорило?       Сердце учащенно заколотилось, голову окатила болезненная пульсация; Эд никак не врубался, чего вдруг Харрингтону так крышку сорвало, внезапно, буйно, как неуравновешенному психу или… как человеку, который услышал что-то охренительно грубое в свой адрес. Эд же не сказал этого вслух? Исключено. Харрингтон же не может слышать его мыслей? Ведь не может? Нелепый бред, в который невозможно поверить. Графоманский сюжет бесталанного фантаста! Хуже и не придумаешь!       Пока Мансон стоял, замерев на месте, взлохмаченный и помятый, с широко распахнутым взглядом, Харрингтон обернулся через плечо, осматривая скинутые на пол кассеты. Он рисковал получить штраф даже за несколько тех, раскинутых у выхода, а за это… В голове быстро пролетал целый вихрь мыслей, начиная с проклятий и идей о том, как и чем он будет за товар расплачиваться, и заканчивая воображаемым поиском новой работы после увольнения с громким позором.       Мансон вспоминал сегодняшнее утро: точно ли не употребил что-нибудь спросонья, спутав таблетку Тайленола с чем-то другим, или так повлияло «сотрясение» вследствие дядиного подзатыльника? Глупость. Извращённый сон? Харрингтовские мозговые паразиты? Какая-то магия, завязанная на рунах прямиком из лавкрафтовского ужаса? Или одно большое безумие на двоих? Даже с кампусовскими приятелями, с кем Эдди, вместо скучных занятий, закидывался экстази, он не ловил столь реалистичных галлюцинаций. Что же это, телепатия, о которой писали в журнале о теориях заговора и прочей брехне?       Нельзя было проверить, не рискнув получить в лицо ещё раз; Эд сверлил Стива глазами, в которых читались взбудораженность, немного дикость и… интерес, какой случается у чокнутых фанаток ублюдков-маньяков. Чувствуя себя не меньшим сумасшедшим, чем старуха Лантерман, он шагнул навстречу, сжал плечи Харрингтона в своих пальцах с силой.       — Скажи, о чём я думаю.       Встрепенувшись, Стив перевёл сначала недовольный, после совершенно недоумённый и потерянный взгляд на Эдди. Сводя брови к переносице, он смотрел тому прямо в глаза, словно пытался понять, издевался ли тот или просто обдолбался чем-нибудь по дороге сюда, и уже готовился скинуть с себя чужие руки.       «Стив Харрингтон — мелкий заносчивый говнюк», — сосредоточенный на собственных мыслях, прокручивал Эд, смакуя каждое слово по отдельности.       — На себя посмотри, — Стив механически, даже не задумываясь, отпихнул Мансона от себя, — придурок.       Он уже было развернулся и собрался пойти поднимать разбросанные по полу киноленты, но вдруг замер.       — Что за херня? — кинул Стив в пустоту, прежде чем повернулся обратно с ещё более растерянным видом. — Прикалываешься, да? О чём ты думаешь? Знаешь, о чём сейчас думаю я? — он вновь двинулся в сторону Мансона.       «Талант! У тебя определённо грёбаный талант притягивать к себе все беды и неудачи этого мира, а совсем не играть на гитаре, идиот!» — господи, да Стиву даже не верилось, что можно так всё с ног на голову перевернуть, всё испортить, заявившись на порог магазина на каких-то сраных пять минут, хотя Эдди наверняка и в собственной жизни всё рушил!       — Я думаю о том, как было бы прекрасно сейчас размазать тебя об стену, чтобы ты больше ко мне никогда со своей бредятиной не подходил, понимаешь?!       Эдвард не сводил глаз, внимательных и пронизывающих. Ох, как же много раз в его сторону кричали угрозы, в частности, «тебе конец, фрик» или даже «я убью тебя, Мансон». Отдельные из них звучали, и правда, устрашающе. Тем не менее на зло недругам он жив и практически невредим, не считая всех шрамов, что отпечатались неприятным напоминанием о последствиях любых решений: какие-то остались после баскетбольных бутс, пара — от неудачных падений со сцены, ещё один — от удара об руль, другие — Эд не помнил. Отголоски неверных выборов проявлялись на теле обычно на утро, иногда без его ведома и, конечно, желания. Теперь и Харрингтон выразил намерение расправиться с ним, но Мансон пропустил очередную угрозу мимо ушей — он слышал, чёрт возьми, каждую мысль Стива. Если это вообще были мысли? Стоило Эдди перестать сопротивляться громкому голосу и пустить его в собственный разум, слушать, не пытаясь сбежать, как он различил конкретные слова, что складывались уже в собственном сознании. Детали пазлов наконец сошлись, и безотчетный страх подступил к сердцу, страх от столкновения с чем-то ненормальным, невозможным; озноб скользнул по рукам. Но боли, сдавливающей обручем черепную коробку, больше не возникало.       — Ведь это ты первый залез ко мне в голову! Еще на дороге, твою мать! — резко закричал Мансон, будто начал понимать, но не верить в происходящее.       Теперь-то Эд выглядел как слетевший с катушек псих, вконец потерявший связь с реальностью, и дико боялся этого — не мог же он в самом деле сойти с ума? Внутренняя тревога взяла контроль над ним и нарастала с новой секундой. Он верил, что точно не был единственным обезумевшим в этом здании, но не знал, как этого доказать.       — На дороге?.. Эдди, хватит. Я ни черта не понимаю, что ты несёшь, — если быть точнее, Стив просто ничего понимать не хотел, и первой защитной реакцией спокон века было отрицание — вот и сейчас не исключение. Он многозначительно поморщился, но затормозил, больше не сокращая дистанции с брюнетом. Мансон, конечно, всегда выглядел и вёл себя странно, но сейчас всерьёз напоминал шизика… и не того, с которого можно поржать или от которого можно вовсе отмахнуться, а того, который мог и накинуться, и глаза выцарапать. Господи, этого ещё не хватало!       — Включай свои мозги, Харрингтон! Я не произношу ни слова, а ты каким-то образом отвечаешь на мои… мысли! И я, блять, не сумасшедший! Не знаю, почему и как это работает, но я отчётливо слышу твой назойливый, паршивый голосок, — Эд отчеканивал каждое слово не столько с раздражением, сколько с отчаянием, и ткнул себя пальцем в висок, — прямо тут. И к твоему сведению, на гитаре я играю отлично!       — Да плевать мне на твою гитару, чудила… — Стив не знал, что ещё сказать и как реагировать на всё происходящее, поджал в неопределённой эмоции губы и просто развернулся, молча возвращаясь к разбросанным кассетам.       Телепатия телепатией, а работа ждать не будет; честно говоря, ему всего лишь хотелось занять чем-то руки, чтобы перестать думать о том, что сказал Эдди. Чтение мыслей? Ну конечно! Но почему тогда…       — Но это же невозможно, — сложив несколько фильмов друг на друга, Харрингтон прижал их к груди и выпрямился в полный рост; теперь, успокоившись и поумерив пыл, он говорил на тон ниже. — Люди не могут читать мысли, как… в этих твоих детских играх. Бред, — он прошёл обратно к кассе, осторожно поставил стопку кассет на столешницу и обернулся на Мансона. — Чёрт, чувак, я точно не укурен?.. Мне кажется, от тебя чем-то несёт?       — Да ты издеваешься! — уже не выдержав, выкрикнул Эдди; он нервничал, несправедливо и по-глупому, как неопытный родитель, что не мог донести до уставшего ребёнка элементарные принципы сложения и вычитания.       Импульсивная агрессия никогда не являлась чертой характера Мансона, да, инфантильного, да, строптивого, но преимущественно безобидного, и ему не нравилось испытывать её. Он злился, бестолково разговаривая с непробиваемой бетонной стеной по имени Стив-тупица-Харрингтон, цеплялся за все его мысли, пока тот ушел в полное неверие и отгородился: психика усердно защищала хозяина и возвела барьер. И Эд должен был сломать его. Просто так он этого не оставил бы — разбираться с этим безумием в одиночку.       — Поверь мне, если бы я и хотел читать чьи-то мысли, ты был бы самым последним в этом списке, — в памяти само собой всплыло имя — «Нэнси»; Стив частенько строил иллюзии и закрывал глаза на многие вещи, пытаясь избежать неприятной правды или выдать желаемое за реальное — может быть, поэтому их отношения с Уиллер продлились намного дольше, чем следовало.       — Вот сейчас ты думал о Нэнси, только что! — Эд чувствовал себя идиотом, но идиотом правым; может, что-то схожее переживал Иисус, придя с проповедью к римлянам. — Откуда мне знать, что ты думал о ней? Я услышал это! Я не сошел с ума!       Недобрая шутка родилась внутри — неужели ему, Мансону, осталось только научиться гулять по воде, чтобы человек напротив открыл глаза?       — Эдди, это, блядь, несмешно! — Харрингтон, честно, старался держать себя в руках, но просто не выносил, когда люди лезли в личную жизнь и ворошили что-то в душе. Нэнси была пройденным этапом… но почему-то каждый раз при её упоминании он ощущал себя последним кретином, как тогда на вечеринке, где та перебрала с коктейлями и призналась, что все их отношения с самого начала были чёртовой ложью. Остальные слова Эда он целенаправленно пропустил мимо ушей, даже не вникая.       Мансон выдохнул, пытаясь достучаться до самого себя: заглушить дрожь и раздражение. Быстро подступив ближе, он дёрнул Харрингтона за плечо. Жест был совершенно не в его стиле — Эдвард избегал подобные вольности в отношении малознакомых людей… но, когда те сами уже влезли вам в голову, можно позволить исключение? И он мгновенно обхватил ладонями лицо Стива, не дав ему и секунды на опережение:       — Не думай сейчас. Только слушай.       «Не думай! Легко сказать — не думай! Я что, контролирую это?! Господи, всего одна смена без Робин — и та без приключений обойтись не может… Почему он так близко? Он же сейчас мне в лицо дышать будет, блять, фу», — щёки вспыхнули под тёплыми ладонями, а карий взгляд — отчего-то нервно — пробежался по физиономии напротив, остановился на уровне тёмных глаз. Неуютно. Стив едва не поёжился в желании скинуть с себя руки, но не успел и на месте извернуться, как вдруг…       «Слышишь? Харрингтон, ты ведь тоже слышишь меня? Сосредоточься. Ты же не можешь быть настолько тупым, чтобы не сумечь и этого сделать», — медленно, с расстановкой Эд транслировал фразы в своём сознании: так он надеялся, что харрингтовский приёмник поймал бы его сигнал, если это вообще работало по типу электромагнитных волн или… связи.       Растерянный и недоуменный Стив стоял как вкопанный ещё некоторое время; тревожная трель забила сердце под рёбрами. Резким движением он перехватил запястья Мансона и с силой отпихнул его от себя, выставил между ним и собой протянутую руку:       — Понял! Я понял! Не трогай только меня больше! Но как… что… почему я?.. Ты можешь это прекратить? Блять, чувак, это жутко! Уйди из моей головы! Я не хочу, — отрицание за считанные секунды переросло в торг и нервозность; Стив взмахнул кистью в неопределённом жесте, указывая на собственный висок, — слышать тебя! А чтобы ты знал, о чём думаю я — тем более! Господи, бред! Какой же это всё бред…       По башке будто током шибанули, и он схватился за неё, облокачиваясь второй рукой на столешницу. С уст сорвалось недовольно-болезненное мычание; кому-то здесь явно нужно выдохнуть и успокоиться.       Нервная улыбка поползла к ушам; Мансон ухватился за маленькую радость осознания, что всё-таки не сошёл с ума, раз они слышали друг друга по-настоящему. А вдруг Эдвард открыл великую суперсилу — передачу мыслей, какой обладал сраный Профессор Икс! Кого ещё он бы мог «прочесть»? Умницу Крисси? Смышленного Дастина? Уэйна? О мыслях последнего Эд не очень-то хотел знать, подозревая, что напоролся бы на горечь неоправдавшихся надежд и глубокое разочарование. Боже, неужели ему суждено внимать внутреннему голосу человека, с которым сложилась взаимная неприязнь с первых минут общения? Если так, то потрясающая сверхспособность обратилась сущим проклятием!       — Думаешь, мне в кайф слышать твой трёп?! Я этого не выбирал — залезть в башку к Стиву Харрингтону! Но — сюрприз, — Мансон защищал себя, громко и ревностно; он не позволил бы возложить на свои плечи ещё один груз вины, — я не знаю, как это контролировать!       Единственное, что он понимал — сопротивление провоцировало боль. Голова трещала подобно помехам на частоте радиоволн… если помехой становился ты, следовала расплата. Такой вот «электроошейник», наказывающий пару глупых щенков за спонтанный лай.       — Мать твою, Мансон, прекрати орать. И так башка раскалывается, — прошипел Стив и отмахнулся от него, как от бесячей мухи, совершенно не имея желания выслушивать оправдания или что там вообще Эдди городил. Контролировать… пф-ф, как же. Очередная вещь в жизни Харрингтона, которую он не может контролировать! Замечательно, мало ему кучи других проблем! Ну, не привыкать!       Рокер скрестил руки на груди, озадаченный и напряжённый, уставился в пол, погружаясь в беспорядочный ворох собственных и чужих мыслей. Тишина существовала лишь за пределами их разумов.       Внезапно от входа потянулся противный скрип, отчего парни всколыхнулись; в проём втиснулась меланхоличная физиономия мужчины не первой свежести.       — Чё, прокат работает?       Стив едва не подскочил на месте, обернувшись; теперь всё казалось ему подозрительным и каким-то… нереальным. Если чёртов Мансон мог подслушивать его мысли, то вдруг кто-то ещё мог?       «Грёбаный паразит…» — он поморщился. Точно, идеальное слово. «Паразит», рыщущий в его мозгах. Всего одна неверная мысль — и… А что «и»? Его репутацию нельзя было испортить — всё уже испорчено. А главное — у него и секретов-то особо нет… за исключением всех тех эмоций, что он тщательно прятал где-то глубоко в душе. Ну и что?.. Переживать теперь о них, о чувствах этих, что ли?       …Да. Да, вообще-то, переживать стоит! Потому что Эдди Мансон — совершенно точно последний человек, с кем хотелось бы всем этим делиться!       — Закрыто! — во всё горло гаркнул Эд; эхо грянуло через весь зал и дверь тотчас захлопнулась.       Лицо Мансона в моменте изменилось: засветилось странным воодушевлением, будто его осенило. Он, чёрт возьми, нащупал зацепку! Поймал небрежно брошенную мысль Стива — «паразит». Ответ на злополучную загадку наконец-то нашелся, хоть и весьма… ужасающий.       — Коллективный разум. Мозговые паразиты, Харрингтон. Это они! — Эд не слабо всполошился, вскинул ладони; он пытался держаться между допустимыми предположениями и абсурдными, но баланс с заметной скоростью смещался в сторону второго.       Однако как иначе объяснить эту треклятую связь умов? Практически уверовавший в придуманную им же теорию и оттого до чёртиков встревоженный, он устремился к Стиву, который инстинктивно подался назад.       — Червей иногда видно на сетчатке глаза или на корне языка, глянь-ка у меня, — быстро, взволнованно протараторил Мансон, оттягивая веки средними пальцами и приоткрывая рот.       — Ты чокнулся?! Не буду я ничего у тебя во рту высматривать! Отойди! — Стив неприязненно поморщился и снова отпихнул того, отвоёвывая своё пространство, и ринулся в сторону входной двери, чтобы закрыть её на замок.       Он перевернул вывеску на «ЗАКРЫТО», давая себе немного времени на передышку… хотя о какой передышке вообще могла быть речь?! Тут за своими-то мыслями не поспеваешь, а ещё чужие терпеть! Да ладно просто терпеть — Мансон же чепуху всякую перемалывать в голове не прекращал ни на мгновение!       — Мне нужно закрыть смену, — строго и с некоторым нажимом произнёс Харрингтон после небольшой паузы. — Ты устроил тут бардак, так что, если в самом деле хочешь продолжить обсуждать своих «мозговых паразитов», будь добр, подожди, пока я здесь закончу. А лучше помоги мне навести после себя порядок.       — Чувак, ты угараешь? У тебя, возможно, черви в мозгу, а ты паришься о работе? — Мансон выгнул брови и беспомощно развел руками, пораженный харрингтоновской беспечностью; он взирал на него как на глупца, что спокойно разгуливал по городу во время эпидемии чумы.       Вдобавок его свободное время иссякло и ему некогда разгребать чужие проблемы — пора ехать к Крисси. Задерживаясь больше, чем нужно, он рисковал прозевать с десяток блистеров медикаментов и впоследствии будущие деньги — а Эд не проебал бы свой кусок.       — Да, Мансон, я парюсь о работе, потому что мне надо — с червями или без них — на что-то жить, — Стив мрачно нахмурился, бросив на того недовольный взгляд, и пошел по залу. Неужели этот недоумок не понимал очевидных вещей об ответственности и рабочих обязанностях? Ещё он не знаком с его сменщицей и по совместительству огромной занозой в заднице — Робин Бакли, которая заместо паразитов мозги выест за оставленный беспорядок.       Мансон искоса наблюдал за Стивом-пай-мальчиком, который, видимо, и при пожаре сначала позаботился бы о выполнении должностных инструкций, а после — о себе; он неспешно двинулся за ним, как только тот начал пошатываться.       Эти «помехи» от сопротивления и нежелания делить один разум на двоих давали свои плоды: сильнее сжимали голову, вызывая шум в ушах, и в какой-то момент Стив облокотился о стену позади, сползая по ней вниз и хватаясь за пульсирующий висок.       — И… откуда эти твои… черви… вообще могли появиться?.. — бубня себе под нос, он подтянул одну ногу и упёрся на колено головой.       Эдварду не в первой видеть, когда люди, переборщив с алкоголем, наркотиками, складывались пополам и кукольным телом падали на пол, — пройти мимо, он считал, было кощунством. В такие моменты Мансон представлял себя на месте этих невезунчиков, что могли задохнуться, захлебнуться или тупо замёрзнуть насмерть. Он опустился на корточки напротив Стива, пытаясь заглянуть ему в лицо:       — Эй-й, ты ж сейчас не помрёшь тут?       Мансон осторожно приподнял его за подбородок, всматриваясь в полузакрытые глаза: к удивлению или огорчению, они не были красными, и в них даже не копошились что-то живое, длинное и омерзительное. Конечно, для полной уверенности хотелось проверить и язык… Он едва нажал пальцем на нижнюю губу, но сразу остановился — это был уже перебор, слишком грубо, неправильно.       «Может, и не паразиты», — Эд хмыкнул и поморщился задумчиво, с видом настоящего ученого. По крайней мере по тем основным признакам, что он знал из кино, Харрингтон казался более-менее здоровым.       Безвольно выполняющий чужие указания — голову поднять, взгляд вскинуть перед собою, чуть приоткрыть рот — Стив с запозданием встрепенулся, убирая его руку, и резко подался назад, стукаясь затылком о стену.       «Больше похоже на голодный обморок», — всё так же важно рассуждал Эдди, сверля глазами несчастное лицо, — «либо у него глисты».       — У самого у тебя глисты! — гневно фыркнул тот, морщась и потирая рукой ушибленное место. Он попытался сфокусироваться, цепляясь очами за чёрные пряди волос перед собой, что плавно покачивались маятником, даже помогая немного успокоить дыхание. Да уж… кто бы мог подумать, что спасать его, Стива, от «голодного обморока» будет именно Эдди-мать-твою-учёный-недоучка-Мансон!       — Не помру. Давай вали уже за своими колёсами, — Стив злился на собственное самочувствие и всю ситуацию в целом, а что до Мансона… да какое ему дело до него и этих авантюр с медикаментами! Откуда он вообще про это... — Я же не буду теперь знать о каждом твоём шаге?       Господи, только не это! Вместо желанного облегчения, что горе-рокер теперь наконец свалит в закат, на Стива неминуемо обрушился груз опасений, и он чуть не взвыл, запрокидывая голову и устремляя мутноватый взор в потолок; свет ламп заставил поморщиться и сощуриться.       — Утром я не слышал твой галдёж. Может, нам просто… подальше друг от друга держаться и… всё пройдёт? — Глупо, конечно, было на это надеяться, но всё-таки… должно же найтись какое-то объяснение! По крайней мере, Стив считал, что у этого… явления существовали какие-то правила. М-да. Сюда бы Дастина с его любовью к безумным теориями или Робин с её сообразительностью…       Стив вдруг подумал, как бы они с Мансоном попробовали поведать им о происходящем и как бы выглядели со стороны — парочка сумасшедших… Ещё и Эдди с пугающе горящими глазами и вечно растрёпанными волосами — ну просто карикатура на поехавшего учёного или конспиролога! Представляя их реакцию, их отупелые лица, он невольно и звонко рассмеялся, выплёскивая с хохотом всё скопившееся напряжение.       Однако комичные картинки в воображении Стива забавляли лишь его самого; выцепив из контекста пару слов, Эд напрягся, насупился и неожиданно сжал предплечье парня.       — Только попробуй кому-нибудь сказать, — прошипел он угрюмо, поймав карие глаза своим тяжёлым, отталкивающим взглядом, будто… угрожал; запугивать людей было ему несвойственно, хотя модель поведения эдакого плохиша-подонка, возможно, вписывалась в его образ.       Фразу Эд не закончил. Да, он опасался за свою шкуру больше, чем за других, и никогда ещё ответ на вопрос «уцелеет ли она?» не зависел от того, с какой силой Харрингтон сжимал челюсти, держа поганый язык за зубами. От чего угодно, боже, но не от чужой болтливости! И что ему, Эдварду, было с этим делать? Порой Мансон вёл себя как вредный школяр, ненавидимый обществом и ненавидящий его отщепенец, сливал последнюю заначку на паршивые пару грамм, лгал Уйэну, что бросил курить, петлял в показаниях, увиливая от ответственности, трусил перед дракой до тряски в ноге, больно получал по спине и по бокам от своры быдло-спортсменов, однако он не был злым человеком с маниакальными мыслями «выбить кому-нибудь несколько резцов» или «размазать кого-то о стену», и страдания, боль других людей не приносили ему ни капли удовольствия.       Стив с трудом проглотил ещё один рвущийся наружу смешок, но нервную, неуместную улыбку с лица убрать не смог — лишь немного поджал губы и отдёрнул собственную руку:       — И что будет?       «Грозный» вид Мансона его не впечатлял. Может быть, потому что он не верил, что Эдди вообще способен ему что-то сделать, или, может быть, потому что точно знал, что даст сдачи побольнее.       В этой ситуации «про двух закадычных шизофреников» Харрингтон ещё и мог как-нибудь пролететь; с львиной долей вероятности общество встало бы на сторону не настолько плохого юноши, раз…ну, или два сбившегося с пути, и без затруднений нашло козла отпущения: «Да это Мансон его чем-то накачал или накурил». А вот Эдварду со своим противоречивым бэкграундом точно светила одинокая камера с плюшевыми стенами. Среди его знакомых были бедолаги, по глупости отлежавшие в психушке, и их истории звучали страшнее баек из склепа, пробирая до мурашек: как удушливо пахло хлоркой и веществами, как болело тело от прутьев железных кроватей, как от постоянных капельниц выворачивало все конечности наизнанку, словно вырывало каждую косточку из сустава.       — Я не хочу прослыть наркотом, придурок, — Стив поморщился, собирая обрывки чужих тревожных мыслей в своём сознании; да боже… конечно, он не собирался болтать об… этом направо-налево! — Ведь с тобой свяжись — так сразу туда записывайся… Хотя Дастин, может, даже бы оценил.       Неуклюжая попытка заверения в конечном счёте просто свелась к новым препирательствам.       — Надеюсь, больше не услышимся, — Мансон дёрнул щекой и выпрямился, забрал скейт у прилавка.       «Мудак», — с него довольно; на сегодня он уже досыта наглотался ядовитого дерьма от всяких злобных выродков вроде этого Харрингтона.       — Дверь откроешь? — не оборачиваясь, Эд последовал к выходу.       — Я не злой человек, Мансон! — Стив и сам не знал, зачем продолжал спорить и пытался в чём-то того убедить. Разве ему вообще должно быть дело до того, что думает о нём местный фрик? По всем законам социальной гравитации — нет. Но в том-то и заключалась тщательно замаскированная трагедия Стива Харрингтона, бывшего короля школьных коридоров: вопреки старательно выстроенному, отлакированному до блеска образу крутого, независимого парня, которому на всё и всех наплевать, его на самом деле постоянно волновало, как его воспринимают в обществе и что о нём, чёрт возьми, думают за его спиной. Может быть, именно поэтому он всю свою сознательную жизнь так отчаянно, так самоуничтожительно пытался соответствовать чужим, навязанным кем-то ожиданиям и стандартам — быть достаточно классным, достаточно агрессивным, достаточным во всем, чтобы вписаться в это прокрустово ложе «золотой молодёжи».       Ну полная противоположность этому музыканту-нонконформисту, что из принципа, громко, с чувством и с поднятой головой шёл наперекор всему и всем — системе, правилам, вкусам, моде и здравому смыслу. Но Стиву почему-то очень не хотелось, чтобы и этот чудила считал его одним из той самой части общества, что задирает других, лишь бы за чужой счёт самоутвердиться и почувствовать себя хоть на йоту выше. Может быть, у Харрингтона и были проблемы с гневом — были, он не отрицал, — и он привык решать проблемы силой, кулаками, привык пускать в ход то, что дано природой, а не умом… Но нет, это совсем ничего не говорило о нём на самом деле! Ему, вопреки всему, никогда не приносило ни малейшего, даже извращённого удовольствия ранить, запугивать, ломать чужую волю и ставить себя выше других. Это была роль — надетая когда-то в старшей школе и приросшая к коже, как неудобный, колючий свитер, из которого он давно вырос, но всё ещё не знал, как его снять.       Неохотно внимая льющимся словам, мыслям за спиной, Эд невесело улыбнулся. Разумеется, и Стив Харрингтон, и Джейсон, мудила, Карвер, и ублюдок Чэнс, и остальные сволочи, вышедшие из «Тигров», несмотря на подлые поступки, на насилие, на всю жестокость и порой бесчеловечность, были не злыми от рождения, а «прячущимися за гипермаскулинностью, несчастными, травмированными людьми», как когда-то рассудила сама мудрость — Крисси. Окей, их объединяли детско-взрослые травмы, но Мансону-то какое дело? Он в эту психологическую духоту не вникал, делал вид, что слушал, пока Каннингем философствовала, и не испытывал желания копаться в чужих проблемах и ковырять чьи-то раны — ему хватало собственных неудач и провалов.       — Он, кстати, очень по тебе скучает, — Стив упёрся руками в пол, чуть подтянулся на месте и, опираясь на стену, поднялся на ватные ноги. — Хендерсон. Навести его, что ли? Раз вернулся, — устало добавил он, чувствуя укол… не то ревности, не то зависти, что тут же загасил внутри.       Стив знал, что с ним не так весело и интересно, не так искромётно и упоительно, как с Мансоном. Знал, что у них со шкетом почти не было общих интересов — ни этих дурацких настольных игр с драконами и подземельями, ни фэнтезийных миров, ни заумных терминов, от которых у Стива начинала пухнуть голова. Это было вполне, до обидного логично. Стив знал — и это знание саднило где-то глубоко, — что сам он всё больше и чаще, год за годом, напоминал не живого, полного надежд парня, а какого-то скучного, преждевременно разочарованного жизнью взрослого, который уже в двадцать два растерял весь запал.       И на самом деле — стыдно, гадко, эгоистично — отъезд Эдди, его физическое исчезновение с горизонта согревали Стива. Согревали осознанием, что теперь Дастин, его мелочь, его галдящий, неугомонный чертёнок, мог иногда тусоваться с ним, мог заражать детской непосредственностью и бесконечной энергией, даже если это означало время от времени выслушивать в свой адрес колкие комментарии о собственной необразованности и неспособности отличить гоблина от орка. И почему это вообще выпало на его, Стива, долю, если дважды на второй год в школе оставался именно Мансон, а не он!       Боже, Харрингтон был таким безнадёжно одиноким, раз цеплялся за этого малолетку, как за почти единственное спасение в серых буднях. Цеплялся, потому что этот смешной кудрявый пацан смотрел на него так, будто Стив всё ещё чего-то стоил.       — Я по нему тоже скучал, — улыбка Эдди стала мягче. — Навещу.       Вопреки новым знакомствам и даже приятелям из студгородка, ему порой чертовски недоставало этого мелкого умника. Мелкий Дастин — его названный младший братец. А теперь, должно быть, уже не «Мелкий» — сколько ему исполнилось? Они ведь хорошо понимали и дополняли друг друга, возможно, и сейчас их команда отправилась бы в подземелье, как в старые добрые?       Харрингтон шумно вздохнул и на ходу вытащил из кармана связку ключей. Прокрутив один из них в замке, он толкнул стеклянную дверь, придержал её ногой.       — Ага. Обрадуй мальца, — бросил Стив небрежно, пытаясь скрыть собственную злость.       Было бы тупо петушиться и пыжиться, пытаясь всерьёз соперничать с самим Эдди Мансоном — этим почти мифологическим идолом Хендерсона, объектом его взахлёбных восхвалений. Тут оставалось лишь молча, с достоинством уступить место и тихо, без лишнего шума отойти за пыльный, выцветший занавес, признавая чужое, бесспорное первенство. Ну не бегать же ему, Стиву Харрингтону, взрослому парню, за мелким приятелем, с кем-то по-щенячьи соперничая за крупицу внимания! Прямо как тогда, в другой жизни, когда он пытался завоевать сердце Нэнси Уиллер, надеясь превзойти пресного и забитого Джонатана Байерса, который, по всем канонам, должен был уступать ему, но — чёрт бы его побрал — не уступал. Или...       Харрингтон вдруг осёкся, запнувшись о собственную мысль, как о невидимый порог. Горькая догадка обожгла изнутри: он ведь всю свою грёбаную жизнь только и делает, что за кем-то гоняется, кого-то пытается впечатлить, кому-то что-то доказать. Бесконечный, изнурительный забег по кругу за чужими одобрениями, за призрачными, ускользающими пьедесталами. Какая убийственная, какая беспощадная ирония.       Распахнутая дверь побуждала наконец-то вырваться на волю, вернувшись в привычное течение жизни, однако… липкое тревожное чувство тормозило тело. Как-никак с ними случилось что-то необяснимое… ненормальное, и они оба рассчитывали… больше надеялись избавиться от этого, как только Мансон исчезнет за горизонтом. А что если нет?       Эд механически провел рукой по пустым карманам, не отрывая взгляда от солнечной улицы:       — У тебя сижки не найдётся?       — Сижки? Серьёзно?.. — уставшие карие глаза уставились в ответ, а с сухих уст сорвался очередной вздох, такой, какой обычно слышишь от родителей, которым надоело их упрямое чадо, которые по десятому кругу талдычили ему одно и то же, а тот все равно не слушался.       Откинувшись на дверь, Стив скользнул рукой под рабочую форму и выудил из внутреннего кармана уже початую пачку сигарет и, не глядя, сунул её Мансону, а после повёл головой обратно в зал.       — Зажигалка на складе осталась, наверное. Надеюсь, у тебя есть своя. — Нет, на самом деле Харрингтону было плевать; он просто хотел поскорее уже избавиться от Эдди, а тот, как назло, всё уходить не собирался — вроде и ничего не говорил, но стоял рядом и тихо думал что-то про себя.       Ещё пару секунд Стив переминался с ноги, пытаясь найти хоть какое-то занятие рукам: поправил воротник, сжал в кармане ключи, но, наконец, не выдержал, выпрямился в полный рост — резко, даже по-военному, — и выпалил быстрее, чем собирался:       — Мне надо работать, так что, ну… Пока.       Плечи дёрнулись в неловком пожатии — жест, который должен был означать «бывай, без обид», но вышел каким-то скомканным. И, уже окончательно забывая о пачке сигарет, которую сам же минуту назад великодушно одолжил, Стив шмыгнул в торговый зал. Негромкий, но решительный хлопок двери, металлический звон рабочей связки ключей, два чётких оборота в замке — и раздался торопливый, приглушённый стук удаляющихся в сторону склада шагов.       В оставшейся в руках Мансона смятой упаковке, помимо нескольких сигарет, лежала зажигалка, предусмотрительно засунутая туда когда-то на будущее — и там же благополучно забытая.       Щелчок откидного механизма, и маленькая серебристая Zippo, исцарапанная и утратившая прежний блеск, заискрилась приветливым огоньком; первая затяжка за целый день — о ней так сильно грезил Мансон с раннего утра. Крепкий дым приятно опалил горло, поднял грудь, вышел через нос, и в сознании затеплилось признательное: «Спасибо».       Увлеченный табачным вкусом, терпким, с ореховыми нотками, Эд не мог сфокусироваться ни на чем, кроме сигареты, прислоненной к губам, — уж слишком та была необходима сейчас, заволакивая голову туманом, притупляя тревогу и нерешительность. Честно, Мансон очень хотел, чтобы гипотеза Харрингтона подтвердилась, ведь они и прежде отлично следовали плану «держаться друг от друга подальше», почему же теперь должно быть иначе?       Лениво выдохнув густое облако, он опёрся одной ногой на доску и оттолкнулся другой; колёсики застрекотали по зернистому покрытию. Ветер снова трепал тёмные пряди, скейт под кроссовками резал воздух; Эд вслушивался в окружающие звуки: гул, свист, дребезжание, рокот, но только не в этот голос, незаметно затихнувший. Неужели сработало?       «Харрингтон?» — он резко затормозил посреди дороги, царапая доску об асфальт; ему ответил лишь нервный гудок из проезжающей рядом машины.