Echoes of Ember

Лондон, XIII век. Пустырь у Столба, между кожевенными рядами и бойнями. Воздух пахнет страхом. И сеном — сухим, ломким, готовым вспыхнуть от первой искры. Улица запружена народом, хотя день только набирает силу. Нищие и торговцы, монахи и матросы, женщины с замотанными лицами — все они здесь. Пришли смотреть. Все хотят увидеть, как горит ведьма. Под ноги девушке летят камни и гнилая солома, чьи-то чумазые пальцы тычут в её сторону, а матери в толпе испуганно закрывают ладонями глаза своим детям, пряча их лица в складках юбок. Её привязали к столбу на рассвете. Сено обложили вокруг ног, оставляя узкую тропинку для палача с факелом. Ритуал отработанный, зрелище привычное — город сжигает очередную колдунью, и это правильно. Это по-божьи. Девушка совсем юна. Пятнадцать, от силы шестнадцать. Но глаза — не детские. В их зелёной глубине плещется что-то выветренное веками, как старые камни собора. Длинное белое платье уже пропиталось утренней росой, испачкалось у подола и повисло тяжёлыми складками. Волосы — невиданного, запретного огненно-рыжего цвета — рассыпались по плечам и груди, как языки пламени. Она не дрожит. Зелёные глаза смотрят сквозь толпу. Она смотрит не на палача. Не на кресты собора. Не на небо, которое вот-вот затянет дымом. Она смотрит туда, где толпа расступается перед тенью. Он стоит у стены бойни, закутанный в тёмный плащ, капюшон низко надвинут. Но она видит его глаза — янтарные, голодные, знакомые до боли. На шее у него тускло поблескивает серебряная цепочка — единственная деталь, которую он не прячет. Когда-то, очень давно, она сама позвала его. Свечи, круг, кровь на ладони. «Служи мне», — сказала она тогда. «А после смерти твоя душа — моя», — ответил он. Сделка была честной. Но она не сказала ему, что не собирается умирать. Сто лет она смеялась над ним. Двести. Потом это перестало быть смешным. Теперь он стоит в толпе и ждёт. Не палач подожжёт сено — он. Не люди убьют её — он. Душа всё равно достанется ему. Такова буква контракта: он не может убить её сам, но может сделать так, чтобы убил кто-то другой. — Хитрый пёс, — шепчет она одними губами. Он не слышит. Но чувствует. Уголок его рта приподнимается в улыбке. Палач подносит факел к сену. Оно вспыхивает мгновенно — сухое, старое, жадное до огня. Жёлто-оранжевые языки лижут подол платья, взбираются выше. Жар становится невыносимым за секунды. Девушка выкрикивает слова — гортанные, ломаные, не на человеческом языке. В них — её имя. Настоящее, древнее, которое она не произносила триста лет. Толпа шарахается назад, когда пламя взмывает вверх, выше столба, выше домов. И в этом огне девушка… исчезает. Растворяется в дымке, как утренний туман над Темзой. На её месте — только пепел и пустые верёвки. Сено догорает, чадит, застилая площадь едкой взвесью. Человек в тёмном плаще вдали от площади не двигается с места. Несколько мгновений он смотрит на пустые верёвки, на догорающее сено, на перепуганные лица зевак. Внутри него всё кипит. Сто лет подготовки, подкупленный палач, подставные свидетели — и снова мимо. Но где-то глубоко, под бешенством, шевелится нечто другое. Уважение. Даже восхищение. Она снова его обманула. Он медленно сжимает пальцы. В кулаке — серебряная цепочка. Та самая, что была у него на шее. Он сорвал её в тот миг, когда пламя взметнулось до небес. — Сбежала, — цедит он сквозь зубы. Но в голосе — не только злоба. Поворачивается и уходит, не оглядываясь. Капюшон падает ниже, скрывая глаза, но улыбка не сходит с его лица. — Ты родишься снова, — шепчет он в воротник. — Я найду тебя. Даже если придётся перерыть века.