Войны диадохов I

      Лето 322 года до нашей эры. Кратер       Они благополучно покинули Малую Азию и ступили на земли западного царства. Им удалось обратить в бегство часть греческих мятежников, не сумевших образовать заслон и отбиться.       То был первый успех. И все же Кратер был доволен: давно не знавшие битв ветераны размялись, а неопытная молодежь получила уроки войны.       Полководец отдавал должное везению — потерявшие силы в битве с фригийцами греки нуждались в восстановлении, а уцелевшая часть войска Леонната, не успела рассеяться и была перевербована. Теперь он располагал силами пятнадцати тысяч воинов, в большинстве своем пехотинцами.       На этот раз Кратер двигался без промедлений, желая скорее объединиться с Антипатром. Он предвкушал главную битву.       Начало лета 322 года до нашей эры. Вавилон. Данакт       Внутренне готовясь к важной встрече с заказчиком, шедший по улице Куллаба Данакт не казался хмурым или озабоченным, он переговаривался с помощниками, не прекращая следить за улицей: нельзя было упускать ничего подозрительного вокруг. Именно сегодня зоркость и осторожность были очень кстати: им предстояло получить и донести до дома в целости задаток.       Несколько дней назад к нему обратился господин Фарзам, происходящий из знатного персидского рода, с предложением сопроводить торговый обоз до Бактрии. Данакт ухватился за возможность проявить себя: впервые он мог возглавить обоз. Брат оставил ему налаженное дело, как и было оговорено год назад.       Ранее заказчик — влиятельный перс нанимал других, но на этот раз решил свести дела с ним. Данакт усмотрел в этом знак богини Тюхе и с готовностью отозвался: слишком заманчивыми были вознаграждение и обещание новых сделок. Он согласился, закрыв глаза на довольно близкий срок отбытия и на то, что летнее время чревато потерями. Зной изнуряет, а ядовитые гады так и норовят ужалить без разбора: навьюченное животное ли, погонщика или наемного охранника. ***       Стража пропустила Данакта, доверившего ксифос одному из помощников: те, не пожелав сдать оружие, остались под навесом на улице. Неподалеку стояла пара вооруженных мужчин, вероятно, также дожидаясь своих господ.       Войдя в дом, он оказался спиной к глухой стене с единственной дверью — в прохладном слабо освещенном коридоре. В дневное время лампы не зажигали. Тусклое свечение, проникало из соседней комнаты сквозь небольшие оконца. Те, располагаясь высоко, почти под потолком, не позволяли не то, чтобы пробраться, но даже подглядеть происходящее в смежной комнате. Потому вошедшему в большей степени помог сориентироваться свет, исходящий от арки двери, ведущей во внутреннее помещение.       За десяток лет, проведенных в бесконечных странствиях и походах Данакт успел побывать в разных домах и не удивлялся ничему — каждый волен устраивать свое жилище так, как угодно. И если судить по совести, обладание великими средствами и ведение богатого дома обязывает держать охрану и блюсти сокровенность внутренних покоев.       Он пересек коридор, но был остановлен на пороге. Внушительных размеров стражник преградил ему путь. — У меня условлена встреча с господином, — произнес этолиец на персидском, надеясь, что не перепутал слова. — Ждите.       Слова прозвучали более, чем убедительно: несмотря на вежливую форму в них ощущалась мрачная напряженность и угроза в случае неповиновения. Данакт не собирался устраивать перебранки в чужом доме, он благоразумно пропустил мимо ушей неприветливость стражи и развернулся, смиряясь с вынужденным ожиданием.       Глаза приспособились к темноте, он заметил в углу коридора фигуру, скорее всего, невольницы. Принадлежность к женскому полу угадывалась по плавным очертаниям и не очень высокому росту.       «Скорее молодая, нежели старая» — говорила ее поза. Женщина не сидела и не опиралась о стену, она стояла ровно, слегка склонив голову. А то, что она не является свободной жительницей, он вынес из соображения, что в обратном случае посетительницу сразу провели бы в женскую часть. Стало быть, это прислужница и ожидает здесь госпожу.       Он шагнул к ней, желая убедиться в догадке, повинуясь любопытству. Всё лучше, чем томиться в бездействии. — Не подходите, — ровный холодный голос предостерег на его родном языке.       Данакт поморщился: что за день, или — что за дом? Повсюду одни запреты!       Он цокнул и пригляделся: желая понять, с чего она взяла, что он намеревался идти к ней? Он не успел сказать ни слова! Почему она заговорила по-эллински — они ведь в доме перса? Ко всему прочему, с чего рабыне пусть даже эллинке вздумалось указывать что делать ему, свободному жителю, мужчине?       Раззадорившись, он, невзирая на запрет, приблизился, вынудив девушку попятиться. Оказавшись в углу, она не издала жалобы, но отвернула лицо, замирая в позе отвращения.       Оба застыли на миг.       Данакт отступил, неожиданно миролюбиво пообещав: — Будь спокойна, я не причиню тебе вреда.       Данакт отошел в другой угол коридора. Пустые минуты тяготили его. — Почему ты бросила финики в пыль?       Она вздрогнула: — Ты узнал меня? — Здесь не так темно, — Данакт пожал плечами, зрение его совсем привыкло к полумраку. — Но это было давно, — угрюмо произнесла та, кого Мегелл назвал Корой. — Не настолько, чтобы забыть свой промах, — с усмешкой произнес он, вспоминая необычайно светлые глаза и волосы девушки. — Ты ведь тоже не забыла.       Молчание. Его настроение странным образом поменялось — ему стало легко. Захотелось поговорить еще, услышать чистое эллинское наречие, на каком говорили в родных краях. Правда, поводов не находилось. *** Артонида и Фарзам — Не стоило приходить в такую жару. — Простите, но мне тяжело проводить недели без единой вести о супруге. И мне больше не к кому обратиться. — Артонида, — он глубже вдохнул. — Тебя тревожит неизвестность?       Он не желал грубить младшей сестре, та была замужем за видным человеком и ссорится с ней было ни к чему. Но терпеливо выслушивать женские печали было некогда.       Она скорбно кивнула. — Последнее письмо пришло больше месяца назад. — И поэтому ты горюешь? Вспомни родителей! Твоя мать могла не получать вестей от нашего отца месяцами, но разве ты хоть единожды видела ее в отчаянии? — Ты винишь меня в слабости. Но я не отрицаю ее. Разве бояться за мужа позорно? — Войском командует Пердикка — регент и один из лучших полководцев. Не думай, что он и твой муж слабы.       Артонида сидела пристыженная.       Видимо ради этого она и приходила — уже не в первый раз, когда тревога за отправившегося воевать мужа доходила до предела сил. Получив отповедь, Артонида позволяла убедить себя в том, что поводов для уныния нет. — Но почему нет вестей?       Фарзам фыркнул, пожал плечами: — Ты считаешь, в военных походах полководцы пишут женам подробные отчеты о самочувствии и замыслах? А ведь ты не глупа. Что может произойти с посланием на пути в тысячи стадий? Гонцы могут пасть жертвами в стычке на дороге или при нападении разбойников, в конце концов, письмо могут перехватить враги и обратить против Эвмена. Ты жаждешь этого?       Артонида, отчаявшись встретить понимание брата, прошептала: — Оставаться в неведении — тяжело. Вдруг в момент вознесения мольбы о нем к богам, мне следует оплакивать его гибель!       Глядя на красивое лицо, теперь бледное и искаженное душевной мукой, Фарзам сжалился. Это лишь молодость. Она не привыкла страдать и слишком привязалась к мужу. Но разве молодость и любовь делает женщину виноватой? — Хорошо. Поклянись, что сохранишь в тайне то, что я открою, чтобы усмирить твои тревоги. *** Начало лета 322 года до нашей эры. Каппадокия. Ариарат       Ариарат в последний раз кинул взгляд на разбитый огромный военный лагерь и развернул коня, отбывая в город, сегодня он лично совершал смотр войска. Увиденное успокоило его, однако, не до конца.       Он справедливо гордился годами своего правления Каппадокией: та, почти не пострадав от македонян, лишь прирастала, по ее землям не текли реки крови и, если изредка случались неприятные стычки на границе, то они не несли грозных последствий и благодаря налаженным связям с соседними правителями быстро сходили на нет.       Он в совершенстве владел искусством переговоров, мирно уживаясь среди прочих государств Малой Азии, преуспев даже в отношениях с Великой Фригией и ее правителем, великаном Антигоном. Ариарат распознал одноглазого сатрапа: тот не отдаст ни клочка своих земель — на это не стоит и надеяться. Однако же, если он не будет дерзить и посягать на подобное, а надежно укрепит приграничные районы, то грозный Монофтальм не сунется первым. Этого он и держивался.       Спустя несколько лет подобных отношений, отнюдь не молодые правители перестали ждать подвоха и даже прониклись друг к другу сложным, но не враждебным чувством. По наитию уловив схожесть натур. То было понимание и уважение. Не как у соратников, а как у соперников, способных отдать должное достоинствам противника. Они не доверяли друг другу и бились бы насмерть за свои интересы, но также оба не являлись отчаянными любителями приключений жадными до легкой, сиюминутной наживы, и точно рассчитывали последствия своих действий. Потому-то им удавалось так долго поддерживать меж собой столь хрупкий и оттого столь ценный мир.       Тревожные вести пришли в прошлом году: летом он узнал о смерти македонского владыки и весть о том, что его Каппадокию следует считать сатрапией Эвмена, служившего секретарем при жизни Александра.       Ему, недавно разменявшему девятый десяток, чьи волосы давно покрылись белым пеплом прожитых лет, предлагали отдать власть писарю, насколько он мог понять, никогда не державшему меча. Его словно принуждали растоптать результат его жизни, предать верящих в него людей, оскорбить преемника, которого он взращивал, обучая премудростям управления страной.       И он не знал дипломатичного выхода из этого. Не жалея средств и не предавая широкой огласке, он занялся обороной. Его люди набирали на службу людей, закупали лошадей и изготавливали оружие.       Осенью он получил приказ регента провозгласить сатрапом Каппадокии Эвмена и сложить с себя полномочия. Ариарат не ответил сразу; проведя бессонную ночь, полную сомнений и размышлений о прошлом и будущем.       Изредка в сознании мелькала малодушная надежда на то, что регент позабудет, отвлечется и отложит решение вопроса Каппадокии. С этой мыслью он заснул, а пробудившись, вызвал помощника и написал ответ, ни секунды не сомневаясь в том, что его спокойные дни остались в прошлом…       С тех пор лазутчики исправно доносили ему о происходящем в Вавилоне. И он узнал многое: начиная от подслушанных городских сплетен и донесений шпионов, до купленных свидетельств очевидцев событий, случившихся в царском дворце. В конце зимы, услышав о неповиновении регенту сатрапов обеих Фригий, не двинувших свои фаланги на Каппадокию, он порадовался, но радость та была преждевременной.       Весной ему доложили об отбытии из Вавилона войска регента Пердикки, взявшего в поход на Малую Азию обоих царей* и Ариарат готовился к встрече…       Сейчас каппадокийское войско было небывало огромным: оно насчитывало немногим менее пятидесяти тысяч воинов, среди которых более четверти являлись вооруженными всадниками, более половины войска составляли пехотинцы, и если бы каждый воин мог сравниться по силе и мастерству с македонским, то на своей земле победа их была бы неминуемой.       На их беду многолетняя мирная жизнь расслабляет. Каппадокийцы не участвовали в крупных сражениях, им не хватало закалки, боевого слаживания, военачальникам не доводилось выигрывать крупных битв. Исключением были греческие наемники, кочевавшие из одной армии в другую, зарабатывая на жизнь, но Ариарат не верил в их приверженность. Их целью было обогащение, в случае поражения они без излишнего стыда перейдут на сторону победителя.       А времени почти не осталось. Как ему доложили накануне, македоняне завершили переход в Малую Азию и приближались к Каппадокии. *** Вавилон. Артонида и Фарзам       Артонида поклялась. — Уверяю тебя: супруг твой жив. По крайней мере, так было. Учти — земли те далеки и более свежих новостей быть не может.       Срочные вести пришли бы раньше только во дворец к наместнику; специальные гонцы мчали бы во весь опор, но даже они не могли преодолеть десятки тысяч стадий за одну декаду. Фарзам продолжил: — Я веду торговлю по всему царству и поддерживаю многие связи как на западе, так и на востоке, мои сведения о положении войска Пердикки надежны. Эвмен и Пердикка еще не вступили на земли Ариарата, и ни одной важной битвы не произошло. А потому ни военачальник Пердикка, ни гиппарх Эвмен как и остальное войско не понесли потерь. — Ты говоришь правду?       Он осуждающе нахмурился, покоробленный недоверием. Фарзам отнюдь не собирался открывать тайных осведомителей, содержать которых стоило немалых затрат. Иногда их донесения были весьма полезны и окупали денежные потери. Также он не думал говорить, что по уговору с братом Фарнабазом, также отправившимся на войну, в случае смерти Эвмена, тот постарался бы незамедлительно известить его, чтобы позаботиться об Артониде с ребенком. Тогда ему пришлось бы помочь сестре управиться с имущественными делами и решить дальнейшую судьбу.       Она поняла оплошность и поспешила загладить вину: — Благодарю вас, сегодня я с легким сердцем вернусь домой.       Он улыбнулся, верно толкуя слова сестры, как своеобразное извинение, и в ответ вежливо поинтересовался: — Как здоровье племянницы? — Она растет сильной и красивой, — голос ее потеплел. — Я рад, не волнуйся и заботься о доме. Этим ты порадуешь мужа. — Спасибо, — Артонида помялась, но все же решилась вновь обратиться с просьбой. — Позволь иногда приходить за новостями. — У меня много забот, Артонида, но если я узнаю об Эвмене, я напишу тебе.       Она поклонилась Фарзаму и попрощалась. *** Данакт и Кора — И яблоки тебе тоже не по вкусу? — Яблоки?       Он усмехнулся, но девушка не заметила, и сменил тему: — Ты давно стоишь здесь?       Кора не ответила. Расспросы всегда настораживали. Не повредит ли хозяйке ее откровенность с малознакомым и отнюдь не безобидным чужаком? Ей не хотелось потом поплатиться за болтливость.       Данакт пояснил. — Я смогу пройти, лишь когда хозяин освободится. Он ведь сейчас занят общением с тем, кто опередил меня. Потому и спрашиваю, давно ли длится их встреча. — Мы пришли недавно, незадолго до тебя, — не вдаваясь в подробности, ответила она. — Хорошо, — неожиданно довольно улыбнулся Данакт. — Надеюсь, твоя госпожа не испортит настроение господину Фарзаму, а он не расстроит его мне. — Тебе знакома моя хозяйка? — изумившись, спросила девушка. — Нет, но ты э-э-э ... живешь в доме господина Эвмена, вряд ли бы он выбрал тебя в сопровождающие, даже если бы не отбыл на север. Потому я думаю, ты пришла сюда с госпожой.       Так и было. Кора кивнула. — Ты больше не сердишься на меня? — Рабам не положено сердиться, — она замкнулась.       На краткий миг ей стал занятен разговор, но разочаровал итог — собеседник оказался насмешником. Будто кому-то важны чувства рабов… — Разве рабство отменяет то, что ты — человек и можешь сердиться?       Она молчала, и Данакт негромко произнес: — У чести лишь одна мерка… — Если есть честь, значит, ты — человек *, — Кора без запинки завершила пословицу.       Соглашаясь, он тряхнул головой. — Ты — эллинка. По наречию я слышу, что ты родилась неподалеку от моей Этолии. — Я — беотийка. Из Фив.       Он понял — всем была известна печальная участь Фив. — Говорят, они были прекрасны. — Были…       Из глубины дома послышался звук шагов, стражник пропустил выходившую госпожу Артониду. Данакт успел шепотом проговорить: — Не держи обид на меня. Примечания * Куллаб — район Вавилона * На то время было 2 царя — сын Александра и старший брат Александра * греческая пословица