Войны диадохов I

      Лето 322 года до нашей эры. Вавилон       Данакт торопился: до отбытия в Бактрию оставалось мало времени. На днях появилась новая проблема: трое его людей под винными парами ввязались в драку и, получив жестокие раны, не могли отправиться с ним. Требовалось срочно найти им замену. Как назло среди знакомых земляков, а он по обыкновению отдавал предпочтение соотечественникам, не оказалось тех, кто согласился. Кого-то держали неотложные заботы, другие не хотели проводить в пустыне знойные месяцы. Вспомнив о Мегелле, он двинулся в богатые предместья Восточного Вавилона, может статься, приятель посоветует ему выносливых крепких парней, которые не отказались бы от прибыльного дельца.       Оказавшись перед большим домом гиппарха Эвмена, слепившим отраженным светом золотящихся стен, наемник постучался в ворота. Раздался лай сторожевых псов, лязгнуло засов.       На улицу вышел хмурый страж, увидев Данакта, он не улыбнулся, хотя признал его. Но кивнул, продолжая держать в руке ксифос. — Радуйся, — постарался звучать добродушно Данакт. — Мне бы повидаться с Мегеллом. — Его нет, — с непроницаемым выражением лица стражник развернулся и, было, потянул ручку двери, когда вопрос незваного гостя остановил его. — Скоро он будет?       Страж цыкнул и пожал плечами, но передумав уходить, плотно запер дверь и повернулся. Данакт услышал стук ксифоса, отправленного в деревянные ножны — А кто ж это скажет? — усмехнувшись, не спеша добавил он: — Судьба Мегелла теперь в руках богов, вернее, в милости Ареса и Афины.       Глядя на недоуменное лицо Данакта, он пояснил. — Мегелл отбыл в Малую Азию с войском господина.       Данакт усомнился, не шуткой ли путает его угрюмый соотечественник, разве не Мегелл зимой отказался пойти с Хрисогоном во Фригии, говоря, что опасная жизнь ему больше не по душе?       Заметив недоверие, стражник выказал задор и желание ввергнуть Данакта в большее изумление. — Снискав благоволение Афродиты, теперь ему остается лишь молиться о снисхождении Афины. — Однако. Благодарю тебя за ответ, — любопытный Данакт понимал, что тот ждет от него вопроса и готов поделиться сведениями, а потому простодушно спросил. — А о каком покровительстве Афродиты ты говоришь?       Стражник хохотнул, ожидая именно этого: — Наш медноголовый Мегелл решил жениться.       Данакт поддержал рассказчика смехом, еще не понимая, как это связано с войной в далеких землях Малой Азии. — Неужто он ищет жену в тех краях?       Его грубоватый собеседник расхохотался, но осёкся, посерьезнев, и покачал головой: — Наш Орфей хочет выкупить жену. Она здесь в неволе. И глупее всего то, что если он погибнет, не отслужив господину Эвмену положенный срок, его ненаглядная фиванка останется рабыней, и смерть его окажется пустой. *** Лето 322 года до нашей эры. Каппадокия.       Ариарат продолжал смотреть на опустевшее поле: перед глазами уже бывшего правителя «страны прекрасных лошадей» битва все еще «шла». Он снова и снова видел как неслись и разбивались об ощерившиеся копьями ряды македонской пехоты его всадники на быстроногих конях. Даже в отдалении поля брани до него доносились вопли боли, проклятья и хрипы его воинов       Еще пару месяцев назад, узнав о разгроме, он бы сокрушался о несправедливой судьбе и страшной участи побежденного.       После первой проигранной Пердикке битвы несколько недель назад, он знал, что следующая определит будущее Каппадокии. И тогда же что-то надломилось в нём: в той схватке погибли ближайшие соратники. И потому сегодня, видя каппадокийское войско, сминаемое македонянами, он был неестественно спокоен, покорившись и утратив веру.       Его волновала только судьба племянника, которого он весьма мудро отослал. Лишившись всего, он с холодным сердцем, но трезвым разумом уповал на то, что Ариарату младшему удастся уцелеть и когда-нибудь вернуть их земли.       Пердикка и Эвмен.       Со дня казни старого Ариарата прошла неделя, но в стане македонян никто и не думал отдыхать. Пердикка торопился: до него дошли слухи о том, что Антигон готовится к войне. И хотя этого стоило ожидать, регент злился. Наведение порядка в Великой Фригии дастся тяжелее, чем разгром каппадокийцев. Со дня битвы прошло немногим больше декады, а Пердикка уже приказал военачальникам готовиться к выдвижению.       Эвмен, отвоевавший сатрапию мечом, был полон решимости продолжить путь славных побед. Он переживал небывалый душевный подъем. Впервые в жизни ему доводилось встречать уважение в глазах воинов. Разумеется, не всех: командиры по-прежнему видели в нем канцеляриста, но рядовые приняли его командование. Потому его задело решение Пердикки оставить его в Каппадокии — на задворках надвигающейся борьбы с Антигоном. Однако ему достало сметливости не проявить недовольство прямо, ограничиваясь лишь сомнением: — Говорят, Антигон собрал немалое войско. Не могли бы мои гетайры помочь в его усмирении? — Сил царского войска достаточно, чтобы проучить Монофтальма, я призову тебя в случае нужды. Но тебе и здесь довольно забот. Подумай о установлении власти в сатрапии.       По тому, как нахмурился и недобро процедил ответ регент, Эвмен понял, что продолжать бессмысленно. В чем-то Пердикка был прав: существовало немало дел и в Каппадокии, и в Пафлагонии. Но ум его давно понял главное: регент не желал его близости к царям и Роксане, опасаясь его влияния на них. Иначе он, наверняка, взял бы его в Фригию.       Другими словами он, Эвмен, для регента представлял собой человека полезного и одновременно небезопасного. Зная нрав вспыльчивого и подозрительного Пердикки, гиппарх предпочел не навлекать на себя гнев, памятуя о кровавой расправе в Вавилоне*. *** Вавилон. Дом Эвмена. Кора       После обеда Пинна осталась работать в ойкосе, Кора занималась уборкой наверху. Талифа — единственная из рабынь, кому госпожа доверяла ухаживать за Филой, оставалась в хозяйской спальне.       Проходя по коридору, фиванка услышала надрывный плач, доносящийся из комнаты рабынь. Повинуясь порыву, она вошла в спальню и склонилась над малышом. — Тебе нельзя так громко плакать, — слова вышли глупыми, она нахмурилась, глядя на кричащего ребенка.       Неловко подняла его с мокрой постели.       Названный в честь отца Мегелла, Илиас — голубоглазый младенец с завитками рыжевато-золотистого пушка на голове вовсе не собирался успокаиваться, очутившись на руках Коры. Он бесполезно вертел головой в поисках еды, натыкаясь на грубую ткань пеплума. — Голодный бедняга, — пробормотала она и неожиданно исполнилась чувством: захотелось плакать, внутренности сдавило спазмом — без боли, однако перехватывая дыхание: временами ее топили воспоминания.       Прогоняя наваждение, Кора зажмурилась и, покачав младенца, уложила его на сухое место и отправилась в ойкос. — Накорми ребенка и поспеши, у меня полно забот наверху, — буркнула она Пинне, заменяя ее у очага.       Не теряя ни мгновенья из драгоценных минут, подаренных ей Корой, медноволосая бросилась к сыну. *** Примечание * Массовая казнь бунтовщиков случилась после смерти Александра.