Войны диадохов I

      Лето 322 года до нашей эры. Греция. Кратер       Амастрида пребывала в безопасности. Оставив при себе ее лекаря, Кратер, заручившись поддержкой Дионисия — правителя Гераклеи, отправил ее в спокойный приморский полис. Она нехотя подчинилась. В тёмных глазах он увидел страх оказаться в чужом крае, но проявил стойкость,       — Мы можем оказаться на стороне побежденных.       И она не стала перечить.       Племянница Дария Третьего хорошо помнила об исходе битвы при Иссе, когда обоз с царской семьей был захвачен македонянами. Кратер не намекал, а сказал прямо, что восставшие греки не проявят благородства к пленникам, как это сделал великий Александр к матери, жене и дочерям персидского царя.       Они расстались, достигнув морской границы, отделяющей Малую Азию от поднявших восстание греческих земель.       Забота о супруге не была единственной причиной ее отсылки. Он уважал Амастриду, ценил ее достоинства, но не был привязан. К тому же, в браке не родились дети, в чем не было ее вины. Он редко уединялся с нею.       Ее красота, пусть молодая, оставалась чуждой, не поджигала кровь, и печень его не грустила предстоящей разлукой. Тем не менее, держа в уме судьбу несчастного Леонната, Кратер не хотел подвергать опасности Амастриду. Та в глазах греков выглядела бы не просто женой ненавистного врага, но и варваркой: вряд ли бы они прониклись ее царственным происхождением и отнеслись с почитанием. В плену ее ждало бы незавидное положение.       Незадолго до этого Кратер получил долгожданное письмо наместника, и до сих пор решался. Выбор предоставлялся ему самому, Антипатру же оставалось единственное — уповать на благоразумие полководца.       Оба осознавали, что их ждет трон в Пелле, однако, сейчас главным для Кратера было определить. Войти ли ему в столицу единоличным победителем и погрязнуть в неминуемых распрях с сыновьями смещенного и, наверняка, к тому времени убитого им Антипатра; либо сделать это иначе — приняв предложение старика.       И тот, и другой путь таили риски. Однако пробыв в Киликии почти два года вдали от столиц и кровавых битв, он признал, что опасность страшит его меньше, чем прозябание в безвестности.       ***       Август 322 года до нашей эры. После битвы при Кранноне. Кратер       Вчера тела греков с его разрешения были собраны с поля горсткой уцелевших мятежников. Кратер был яростен и безжалостен к врагу в пылу схватки, но мог проявлять великодушие к уже поверженному противнику, если тот в битве сумел внушить к себе уважение. Погибшие воины македонского войска, среди которых были в основном новобранцы из Малой Азии, были также захоронены.       Костяк его сил остался невредимым — ветераны Восточного похода и, особенно, овеянный славой героев отряд аргираспидов не понесли больших потерь.       ***       Бесславно завершилась попытка греков обрести независимость от македонян. Ни усилия Леосфена и его воинов, ни прекрасная фессалийская конница, поразившая Леонната, ни мастерство пращников и метателей из Этолии, ни, в конце концов, огонь их сердец, жаждущих свободы, не помогли грекам. Казалось, даже родные олимпийцы предали их, — воодушевив успехами, заставив поверить в исполнение мечты при осаде Антипатра в Ламии, а затем полностью уничтожили, не оставив тени надежды.       После битвы при Кранноне имя Кратера стало для греческих повстанцев ненавистным и одновременно внушающим страх.       ***       Лето 322 года до нашей эры. Вавилон. Кора.       Кора зашла в спальню рабынь, привычно переложила Илиаса с кровати Пинны на свое место. Подняла промокшую овчину и понесла на крышу, где сушились вещи. Кинула взгляд на кудрявую овчинку, на которой обычно спала маленькая дочь господина и, которую Талифа каждое утро добела вычищала и сушила на подставке. Фиванка положила постель Пинны сохнуть подальше от хозяйских вещей.       ***       Лето 322 года до нашей эры. Гераклея. Амастрида       Бирюзово-голубым светом радовала глаз затейливая излучина залива с прибывающими и отбывающими судами. Окаймленная песчаной линией, она переходила в невысокие зеленые горы и прекрасный город возвышающийся над морем — Амастрида вышла на террасу, чтобы полюбоваться открывшимся видом. Она была приучена к солнцу — там, где она родилась, его было вдосталь; персиянка привыкла к великим водам Тигра и Ефрата, но красота здешних мест была иной — солнце было мягче, воздух также отличался от того, что был в Вавилоне или Тарсе.       Въехав в Гераклею вечером, она смогла оценить ее прелесть лишь на следующий день.       Муж обещал, что их разместят с подобающим почетом, и не солгал — утром ее посетил правитель Гераклеи Дионисий. Эта была дань уважения великому Кратеру. Не ко всякому гостю, тем более, женщине, приходит тиран. Тем не менее, он был учтив. Воспитанная при дворе дяди Амастрида оценила манеры хозяина.       Дионисий Гераклейский появился в сопровождении переводчика. Но она, отвечая радушному хозяину, заговорила на македонском, и он отпустил переводчика.       Встреча продлилась не долее нескольких минут и произвела на нее приятное впечатление. Во-первых, поразителен был облик правителя — она никогда не встречала столь внушительного человека. Хотя ее супруг был могуче сложен, но и он не был таким высоким и широким в плечах и груди. А во-вторых, Амастриде показалось, что Дионисий был искренне благосклонен.       ***       Осень 322 года до нашей эры. Македония. Кратер       Прибытие в Македонию облегчило выбор для Кратера — воевать с Антипатром почти не осталось причин. При встрече ему, давно не видавшему наместника, стало очевидным, что пережившему немало волнений во время восстания Антипатру спокойствие и жизнь дороже трона. Спасенный сам предложил военачальнику стать его соправителем при жизни и законным преемником после смерти. И в довершении Антипатр предложил ему породниться, сосватав Кратеру дочь — Филу.       ***       Осень 322 — зима 321гг. до нашей эры. Каппадокия. Пердикка. Эвмен       Столкновения с силами фригийцев под началом Антигона вынудили Пердикку остаться в Каппадокии дольше, чем он предполагал. Ему был нужен тыл.       Эвмен, которого после смерти Александра регент заполучил в соратники, помогал ему здесь. Пердикка не до конца смирил опасения на его счет, как, впрочем, относительно почти всех сатрапов после дерзости Антигона и Леонната, но в отсутствии выбора полагался на его поддержку.       Так, бывший архиграмматевс распределил меж подчиненными города и поселения Каппадокии, дабы они следили за порядком и сбором налогов. Сам же он набирал войско из местных.       Пердикке донесли, на что делает ставку его приближенный: на выучку каппадокийских всадников.       Во-первых, из всего войска Ариарата именно конница проявила себя наиболее успешно в атаке: за счет скорости и маневренности лошадей и ловкости всадников в выездке. Их бедой было неважное владение орудием —если командиры Эвмена сумеют обучить капподокийцев мастерски управляться копьем и кописом, превратив их в гетайров, он получит мощную боевую единицу. «Неплохо бы понаблюдать за результатами» — думал Пердикка: и в случае успеха Эвмена, ничто не мешало воспользоваться плодами его трудов.       Во-вторых, Эвмен не являлся высокородным македонянином* — он вообще не был македонянином, а посему не мог возглавлять знаменитую македонскую пехоту — даже если бы Пердикка назначил его стратегом, командиры пехоты не признали бы в нем предводителя.       Это успокаивало Пердикку. Он не врал себе и признавал — родись Эвмен македонянином, он стал бы опасным соперником в борьбе за власть, и, скорее всего, отправился бы вслед за Мелеагром* к Харону. Как в случае с Мелеагром, Пердикка позаботился бы о том…       Но пока регента все устраивало: немалые усилия Эвмен направлял куда надо: не щадя казны сатрапии и собственного серебра, тот покупал коней и вербовал молодых людей под свое начало, усиливая гипархию и, соответственно, объединенные силы царского войска.              Конец осени 322 года до нашей эры. Вавилон       Громкий лай огромных сторожевых псов потревожил стражу.       — Кто?       — Радуйся, Геласий, — отозвался очень знакомый голос.       Еще не веря, хмурый стражник переспросил:       — Кто и зачем пожаловал? — он вынул ксифос и дал знак остальной охране быть наготове.       Отворил дверь и осклабился:       — Неужто вернулся?!       ***       Артонида была наверху, когда в спальню постучали, и из коридора послышался голос рабыни:       — Госпожа.       — Входи.       Светлокудрая фиванка показалась на пороге:       — Госпожа, прибыл посланник…       Побледнев, Артонида передала ребенка рабыне и побежала вниз.       ***       — Больше ничего? — разочарованно спросила Артонида, держа в руках письмо от мужа.       Она прочла его сразу же: не дождавшись ухода Иеронима — доверенного помощника супруга. Тот смущенно подтвердил, господин Эвмен передал домой только эту записку. Артонида промолчала — письмо было ласковым, но коротким — он писал, что находится в добром здоровье и посылает ей и дочери теплые слова и все — ни слова о том, когда ждать его возвращения, или когда он пошлет за ними…       — Скажи, что происходит в тех землях? Не был ли господин ранен? — она вглядывалась в лицо посланника, стараясь найти правду: не обманывал ли ее муж, и все ли у него благополучно?       — Он не ранен, напротив, войско вернуло сатрапию в подчинение. Гипарх отправил нас за серебром, оставленным на хранении в Вавилоне.       Артонида встрепенулась — пока отряд не отбыл из столицы нужно написать письмо с теми вопросами, что не давали ей покоя минувшие полгода. Когда они воссоединятся? И не оставил ли он навечно их с дочерью в Вавилоне?       ***       Кора сидела в хозяйской спальне с Филой, Артонида вернулась, в волнении не обращая внимания ни на дочь, ни на рабыню.       Она достала папирус и склонилась над ним.       Прочитала и ощутила, как темные змеи ревности жалят сердце — он не написал, что любит и скучает по дому.       Не успел ли он в эти полгода забыть о ней и плениться другой? Она стиснула пальцы — дочь так похожа на мужа, что глядя на нее ей никогда не забыть его глаз, а тем временем он…       Маленькая Фила заплакала, и Артонида опомнилась.       — Кора, где Талифа?       — Она в ойкосе…       Госпожа нахмурилась, обычно в ойкосе работала Пинна, тогда как арамейка, наиболее опытная в уходе за детьми была при дочке. Но сегодня все было не как обычно.       — А Пинна?       — М-м-м, — фиванка замялась, не найдя ответа.       — Что происходит?       — Должно быть, она сейчас с Мегеллом…       ***       Кора, едва поспевая, шла за хозяйкой, на руках ее, словно почувствовав беспокойство матери, притихла Фила. Артонида спустилась в андрогей и, нарушив приличия, вышла в небольшой коридор, ведущий в комнаты слуг господина. Зная, что стражник не посмел бы подняться в гинекей, Артонида была уверена, что Пинна с сыном сейчас здесь.       В нетерпении она, не постучавшись, хотела открыть дверь, но та не поддалась. Она развернулась и встретилась глазами с растерянной Корой, против воли оказавшейся в мужской части, да еще и с хозяйским дитём на руках.       — Передай ребенка Талифе, а сама займись работой.       Фиванка поспешила покинуть неприличное место, а Артонида постучалась и громко позвала Пинну.       Дверь открыл удивленный Мегелл.       Раскрасневшаяся Пинна, казалось, не до конца понимала происходящее, она улыбалась, прижимая к себе ребенка. Затем, спохватившись, виновато пробормотала Артониде:       — Простите, госпожа.       Но ее лепет был прерван Артонидой:       — Помолчи.       Она обратилась к Мегеллу:       — Расскажи мне, что с господином.       ***       Конец осени 322 года до нашей эры. Гераклея.       Каждое утро Амастрида, не дожидаясь служанок, выходила на терассу и растворялась в соленом воздухе, подставляя лицо первым лучам.       Ей нравилось это место — в нем не было ни зноя Вавилона и Суз, ее не тяготило пустое безделье Киликии. Здесь ей впервые захотелось стать просто жительницей — подобно тем женщинам, которых она видела, наблюдая с террасы дворца. Красавицы шагали бодро, спеша куда-то и весело переговаривались. Амастрида не узнавала себя, хотя временами она напоминала себе о Пелле — западной столице, куда стремился муж. Спеша настолько, что почти не писал ей…       Она надеялась, что Пелла понравится ей не меньше, чем этот приморский город, жизнь которого протекала у нее на глазах.       — Госпожа…       Амастрида обернулась: перед ней стояли ее первая помощница и лекарь, которого Кратер оставил при себе.       Она поразилась встрече:       — Ты?       Он кивнул и упал перед ней, приветствуя царственную госпожу после долгой разлуки.       Отправив отдыхать немолодого утомленного врачевателя, госпожа вопросительно посмотрела на помощницу и та, несомненно, уже осведомленная, ответила просто:       — Во двор прибыл обоз с вашим приданным, госпожа.       Амастрида задохнулась.       Помощница-персиянка, служившая ей, когда она была царевной, не посмела подойти и поддержать задрожавшую хозяйку. Она молча протянула ей письмо.       ***       Осень и начало зимы 322 года до нашей эры. Македония. Кратер.       Решая судьбу, Кратер выбирал между богатством Амастриды и признанием македонской аристократии, которую принесет ему Фила. Выбор был нелегок, и он был необходим. По законам Кратер мог бы иметь и две, и три жены. Но Антипатр намекнул, что македоняне не разделяют точку зрения Александра на слияние культур и браки с чужеземками. К тому же Амастрида, происходя из великих Ахеменидов, тоже не потерпела бы в доме вторую жену.       Приданное ее было воистину богатым, сама она честолюбивой, он не хотел обидеть или оскорбить жену, а тем более терять ее деньги. Однако, в Пелле брак с персиянкой играет против него, и их будущие дети в глазах македонян, особенно высокомерной знати, будут приниматься полуварварами.       Решившись, Кратер не медлил — он отослал в Гераклею приданное жены и письмо, в котором он освобождал ее от брачных клятв, впрочем, не забыв поблагодарить за заботы, и заверить в расположении. Он обещал ей свое покровительство и в дальнейшем.       Пару недель спустя он вступил в брак с Филой.       ***       Конец осени 322 года до нашей эры. Вавилон.       Мысли проносились в голове Артониды — из слов Мегелла выходило, что отряд отбывал из Вавилона через два дня. За это время Иерониму следовало позаботиться о серебре, сменить коней, дать отдых людям, утомленных многодневным походом. В ответ на главный вопрос, не собирался ли господин перевезти семью в Каппадокию, Мегелл неуверенно пожал плечами. Сам он напросился в отряд, дабы повидаться с Пинной и увидеть ребенка, рождения которого он не дождался весной.       Артонида кивнула, она собралась уходить, оставив семью наедине, но неожиданно для себя:       — Можешь найти того грека, что сопровождает обозы за деньги?       Она говорила о Хрисогоне, которого собиралась нанять прошлым летом, чтобы уехать в Египет*.       ***       Мегелл и Данакт       Нежданная встреча порадовала Данакта. Увидав соотечественника живым и невредимым, он от души поздравил приятеля с возвращением. Последовали вопросы о сражении в Малой Азии.       Данакт не удержался от шутки и поддразнил Мегелла:       — Слыхал, ты успел жениться?       Мегелл, томившийся в разлуке с Пинной и Илиасом и желавший быстрее закончить разговор, кивнул и поспешил выложить другу то, с чем был послан госпожой.       ***       Наемник раздумывал: предложение показалось ему заманчивым — Мегелл ручался, что заказчик не поскупится на вознаграждение, обоз был небольшим — вернее, даже не обоз, а несколько повозок знатной особы. Это было удобным — они могли бы передвигаться быстрее, не растягиваясь, и привлекать меньше внимания. Тем не менее, учитывая реальность нападения грабителей, для охраны требовалось взять с собой достаточное число вооруженных людей.       Мегелл пообещал, что поедет с ними и будет помогать с охраной.       ***       Зима 322-321 года до нашей эры. Каппадокия.       Алкета       Пердикка вызвал Алкету. Сегодня он узнал, что Монофтальму удалось сбежать. По сведениям лазутчиков Антигон сумел добраться до Пеллы, и был приветливо принят Антипатром и Кратером.       Регент с неудовольствием посмотрел на брата.       — Я последовал твоему совету. И вот что вышло. Лучше было бы послушаться Эвмена.       Алкета был раздосадован, но не перечил. Понимал: Пердикка прав, их ставка на брак с Никеей, второй дочерью Антипатра, не оправдалась       Алкета верил, что выбор их правилен. В то время как Эвмен уговаривал регента крепче связать себя узами с Аргеадами, женившись на Клеопатре, Алкета возражал — они с братом и так имели родство с царским домом Аргеадов. И потому им стоило заручиться поддержкой Антипатра и взять в жены Никею.       С недавних пор Антипатр породнился с Кратером — героем, любимым македонянами. Тот до сих пор таился и не выказывал никакого отношения к регенту. Быть может к лучшему. Противоборство с Кратером не сулило даже царям легкой победы.       И сегодня их мрачные опасения сбылись — его родственники по Никее — Кратер и Антипатр поддержали Одноглазого Антигона, посмевшего бросить вызов Пердикке, точнее, — поправил себя Алкета, царям.       ***       Эвмен       Минуло менее двух недель с тех пор как до регента дошли вести о бегстве Монофтальма в Пеллу. Что ожидаемо вывело регента. Все свидетельствовало о явном предательстве, в случае Антигона, и очевидном пренебрежении со стороны Антипатра!       Зная вспыльчивый нрав регента, Эвмен не удивился тому, что Пердикка развелся и отослал Никею в Македонию. В этих обстоятельствах развод казался не исключительной мерой, а почти естественной, хотя и чрезмерно резкой. На взгляд Эвмена, никогда не бывшего сторонником Антипатра, Никея не могла быть повинна в действиях отца. Впрочем, в браке аристократов чувства никогда не считались важными.       Эвмен поддерживал постоянную связь с Олимпиадой, которая давшую понять, что не препятствовала бы браку вдовствующей дочери и Пердикки. Гипарх дал себе срок выждать несколько дней и напомнить Пердикке о возможности заключить союз с Клеопатрой.       Он предвидел, что брак этот будет встречен противоречиво другими сатрапами и бывшими соратниками — все, как когда-то молодой и горячий Леоннат, понимали сколь ценно родство с сестрой Александра. Любой из них, желал бы жениться на ней, вот только этим любой же нажил бы себе кучу врагов и завистников. Но Пердикке было не до осторожности — ступив на путь противостояния, поздно опасаться недоброжелателей.       Эвмен продолжал заниматься войском — он уже потратил кучу серебра, чтобы поставить под свои знамена больше воинов. Казна Каппадокии не была бездонной — он принял ее полупустой — последний год Ариарат содержал почти сорок тысяч воинов и кормил их не воздухом.       Конница нуждалась в постоянных расходах — не только воины, но и животные необходимо хорошее кормление и уход, потому Эвмен в нетерпении ожидал прибытия из Вавилона Иеронима, везущего несколько талантов серебра.       ***       Конец осени 322 года до нашей эры. Дорога в Каппадокию       Их маленький обоз состоял из восьми повозок — обычных, на вид в меру потрепанных, дабы не приманивать разбойников.       В четырех перевозилось имущество заказчика. Эти повозки управлялись нанятыми возницами — туда Данакт и его люди не заглядывали. Три были приспособлены для нужд наемников — там они везли воду с вином, еду, зерно для лошадей и, конечно же, оружие. Своими повозками наемники правили самостоятельно, ночевали там же, отсыпаясь по очереди.       Повозки не были перегружены, а потому шли быстро, дорога великих Ахеменидов была в меру безопасной в дневное время, потому Данакт был в неплохом расположении духа. Рядом ехал Мегелл, и временами наемнику, занятому беседой с приятелем, нынешнее путешествие даже было приятно.       Охрана выглядела под стать скромному обозу: на восьми всадниках и возницах были простые одежды, под старыми плащами были плотные линотораксы, головы защищали шлемы, да и оружие их было внушительным. Помимо ксифоса, каждый имел копис, мог ловко управляться пращой и держал при себе мешочек с камнями для метания, не говоря об остальном оружии, которое было припрятано в одной из повозок.       Обоз заказчика следовал за тремя повозками наемников, последней, восьмой, также была повозка Данакта, наполненная сеном для лошадей, она, служила обманкой, и не хранила ничего ценного, но была важна. При разбое зачастую она, находясь в хвосте, казалась грабителям легкой добычей; во-вторых, была запасной, на случай поломки основных повозок. И, наконец, Данакт не был бы собой, если бы не надеялся найти нового заказчика в Каппадокии. Не ехать же обратно впустую, тогда бы «лишняя» повозка позволила бы продать услуги дороже.       ***       Артонида попросила Иеронима оставить Мегелла в Вавилоне, вместо него с помощником супруга отправился Геласий, с которым Мегелл условился поменяться уже в Каппадокии. Сам медноволосый эллин был счастлив: он воссоединился с семьей. К тому же, весной, когда он отслужит срок господину, ему не придется ехать в Вавилон — его любимая и так будет рядом. Счастье Мегелла не могло быть спрятано, посему Данакт лишь посмеивался глядя на веселого друга, то и дело отъезжающего к шестой повозке, в которой ехали рабыни, вещи и домашняя утварь.       Главной же повозкой была четвертая — там ехали госпожа с ребенком, и особо ценные вещи, именно ради этой повозки затевалось все предприятие.       В пятой спали домашние стражники Эвмена: Кадм, Георгис, Иолай, обычно выходили ночью, чтобы усилить охрану. В седьмой перевозились провизия, посуда и прочие пожитки заказчицы.       Шла не первая неделя пути; планомерно делая привалы и останавливаясь для пополнения запасов, они покидали пределы великой Вавилонии.       ***       Декабрь 322 года до нашей эры. Вечер.       Обоз остановился на ночь. Среди ночи Талифа пришлось выйти из повозки. Ей нужно было наполнить кувшин водой, затем вынести и вычистить овчинку, которую испачкал ребенок.       Артонида осталась с Филой. По вечерам становилось прохладно, она укутала дочь шерстяным гиматием и не выпускала из рук, согревая.       В первое время ее по привычке тянуло зажечь лампу, но их постоянно раскачивало, а то и трясло — масляная лампа могла в любой момент перевернуться и поджечь все.       Ей помогла Талифа. Сначала она уверила, что даже безлунной ночью звезды освещают землю и полной темноты в повозке не будет — сквозь щели полога все равно будет пробиваться неяркий свет. Также семитка поведала, что змеи избегают лошадей и особенно их волос. Пол их повозки был устлан толстым настилом из сваленного конского волоса, они не смогут заползти к ним.       Дорога не была столь приятной, как ей рисовалось в мыслях. Оказалось, путь полон неудобств — начиная с невкусной и надоевшей еды: привередничать и выбирать не приходилось, они закупали, что не портилось долгое время. Еще Артонида мечтала о купальне, дорожная тряска и скрип колес утомляли. В довершении всего ее тяготило проводить день и ночь в небольшой повозке с ребенком. Фила требовала внимания. К счастью, с ней была Талифа.       Она задремала. В полусне Артонида улыбнулась — думая о прибытии в Каппадокию.       ***       Сквозь дрёму она услышала возню, неясный шум, ее встревожили сдавленные вскрики, а затем и вовсе, все многократно усилилось. Лай собак, топот, крики и металлический лязг, а потом кто-то очень громко закричал.       Артонида ужаснулась, снаружи происходило страшное. Она позвала Талифу, и не узнала голоса — она не могла говорить, лишь заикаясь, прошептала:       — Т-т-алифа, что это?       Она уже поняла, случилось то, чего опасался Фарзам, страша ее прошлым летом. На них напали. Их могут ограбить, взять в плен или убить… Зубы застучали, она зажмурилась, вцепившись в гиматий, которым укрывала дочь. Что если их не защитят? Что станет с Филой, с ней самой?       В миг, когда она содрогнулась первым всхлипом, до нее донеслось:       — Марта, марта, тише, идите за мной.       В занавешенном пологом проеме, служившим входом показалась голова Талифы — та пригнувшись, протягивала руки, Артонида кинулась, передавая рабыне Филу. Арамейка приняла ребенка, прижимая к груди, чтобы тот не закричал, следом за ними в проем юркнула сама Артонида. Талифа, держа Филу правой рукой, левой схватила хозяйку и потянула вниз, принудив пригнуться и спрятаться под днищем повозки.       ***       Мегелл побежал к шестой повозке, забыв обо всем. Остальные дрались, стараясь оттеснить нападавших от повозки госпожи. Он услыхал женский вскрик и плач ребенка и бросился вперед, потеряв всякую осторожность.       ***       1 день после нападения       Данакт       В этот раз им досталось основательно.       Утром следующего дня Данакт мрачно повторял про себя потери минувшей ночи. Двоих его парней и одного нанятого возницу Харон уже перевез через Стикс — пришлось ночью рыть могилы, чтобы успеть до рассвета. Дежуривший Агапий стал первой жертвой — уснув, он проглядел напавшего и получил удар кинжала в горло. А храбрецу Никию, скорее просто не повезло — он первым вскочил, разбуженный шумом и нарвался на двоих головорезов.       Третьим и четвертым пострадали Мегелл и Кадм, по счастью, оба остались живы, но рана Мегелла была глубока, и теперь проку от него будет мало. Ему перевязали рану и положили в повозку к рабыням, надеясь, что на ближайшей стоянке удастся отыскать иатра.       Кадм, защищаясь, был поражен в левую руку, но в целом, мог держать ксифос и послужить им. У остальных остались легкие ранения: несерьезные порезы и сбитые кулаки.       Им удалось навсегда усмирить пятерых грабителей, тела которых остались валяться у дороги. Правило у Хрисогона и Данакта было одно. Ремесло научило братьев придерживаться его давно и неотступно — пленных не брать. Связываться с ними было более хлопотно, чем выгодно. Живой товар занимал место, их требовалось кормить, охранять, водить в отхожие места. Да и связываться работорговцами он брезговал. Даже с земляками.       Двое или трое разбойников сумели раствориться в темноте, и их не стали преследовать.       Потасовка изрядно потрепала всех, Данакт оглядел оставшихся товарищей:       — Ночью будем дежурить по трое, меняться каждые три часа. Кто уснет, останется без денег.       ***       Артонида (ночь нападения)       Сжимаясь от страха и холодного ветра, не зная, к чему готовиться, Артонида возносила молитвы богам. Не задумываясь, она шепотом просила греческих богов матери и персидских богов отца о милости и защите. Она чуть не закричала, заметив под их же повозкой чью-то сгорбленную фигуру и расслышав сдавленное дыхание. Талифа, заметив ее испуг, тихо шикнула.       Артонида послушно примолкла — в затаившемся она узнала возницу. Тот, как и они, спасался.       Они просидели, прячась между колес, вздрагивая от каждого вскрика, пока все не стихло, и их не окликнули голоса стражников. Лишь тогда Талифа передала Филу Артониде и первой вылезла из-под повозки.       После она по-арамейски позвала хозяйку.       Той ночью Артонида поняла, что темнота иногда спасает. И еще. Когда они прятались под повозкой, ее не мучила неодолимая боязнь змей. Оказалось, что ночной порой на дорогах охотятся иные животные, те, что могут быть гораздо опаснее.       ***       Кора и Пинна (ночь нападения)       Сначала Кора ничего не поняла, пробудившись от непонятного шума. Что-то было не так. Она села и хотела разбудить Пинну, но из осторожности сначала прислушалась — около повозки послышались шаги.       Кора замерла — к ним кто-то запрыгнул, ничего не соображая, она заметалась в углу повозки. Осознав, что ей не сбежать, она закричала и увидела замах. Тяжелый удар в лицо, и она, коротко вскрикнув, упала. Боль. Вкус крови.       Затуманенной головой, она услыхала, как заплакал Илиас и запричитала Пинна. В первую секунду ей было все равно, а потом она оцепенела — в памяти всплыло прошлое…       ***       День после нападения. Кора и Пинна       Они ехали весь день, останавливаясь только на кормление лошадей. Ночью встали на привал. Вдвоем с Пинной они вынесли помои, скопившиеся за день. Пинна поспешно вернулась в повозку — к сыну и раненному Мегеллу. Коре же предстояло успеть отработать за двоих: принести ужин в повозку госпожи, а затем набрать еды и воды для себя и Пинны.       Подходя к повозке с продуктами, которую охранял раненный Кадм, она остановилась, глядя на отдыхавших наемников. Те развели небольшой костер и, тихо переговариваясь, то ли грели воду, то ли готовили еду.       Закончив прислуживать госпоже, она понесла в свою повозку несколько лепешек, блюдо сушеных фиников, маленький кусочек сыра, и вновь задержалась взглядом на предводителе наемников.       ***       2 день после нападения. Данакт       После полудня они остановились у очередного перевалочного пункта. Данакт отрядил двух помощников пройтись по торговым прилавкам и восполнить запасы. А сам пошел искать лекаря.       Видимо, медноволосый грек родился под счастливой звездой, поскольку Данакт вскоре нашел иатра. Состояние самого Мегелла ухудшилось: его бил озноб, иногда он забывался беспокойным сном. О том, чтобы он ехал к врачевателю верхом, не было речи. Его повезли в той же повозке.       Иатр покачал головой, заметив опухшую и покрасневшую кожу вокруг раны на бедре. Влил в рот Мегеллу неразбавленного вина, вставил между зубов дощечку с многочисленными отметинами, достал из очага раскаленное тонкое, острое лезвие.       Данакт отвернулся, такое ему было не впервой, и все же…       Комната огласилась мучительным воплем, не до конца заглушенным деревяшкой и мгновенно заполнилась запахом паленой плоти — вскипевшей крови, сожженных волос и кожи.       ***       Рану прочистили и зашили, сверху врачеватель наложил повязку, смоченную желтоватым снадобьем, лекарь честно сказал, что большего сделать не в состоянии, и теперь лишь боги определят судьбу Мегелла, скорее всего, парень останется хромым, возможно, его сожжет лихорадка, а, может статься, боги явят чудо и нога полностью заживет.       Получив плату за труды, он помялся и, подчинившись победившему в нем человеколюбию, передал Данакту мешочек с порошком.       — Разводить щепотку в горячей воде до темно-желтого цвета, поить этим и смачивать повязку.       Данакт сердечно поблагодарил иатра, на которого вновь снизошло равнодушие. Георгис и Иолай переложили впавшего в беспамятство товарища на полотнище и вынесли на улицу.       ***       Данакт помог стражникам Эвмена вновь погрузить Мегелла в повозку. Пинна не сдержала рыданий, в сумерках увидав бледное, словно неживое лицо мужа, его одежду пропитанную свежей кровью. Под горестный плач Иолай и Георгис, слышавшие неутешительные прогнозы иатра, торопливо покинули повозку рабынь.       Пинна горько плакала, и Данакт отдал Коре лекарство.       Разглядев в полумраке лицо невольницы, он нахмурился.       Кора разгадала — она выглядит уродиной с багровеющей щекой и опухшим глазом. Криво усмехнулась: перекосившееся лицо не позволило рассмеяться от души. Утром Пинна ахнула, увидев избитую, простодушно описав ее нынешний облик.       Ухмылка бросала вызов, говоря, что ей нет разницы: видится она людям страшной или нет.       — Чему ты смеешься? — угрюмо и будто упрекая, спросил Данакт. — Разве это забавлять?       Она спросила:       — Это повторится? — улыбки не было и в помине — в Данакта тревожно вглядывались светло-серые глаза.       Хотелось отмахнуться лживым обнадеживанием, но, покосившись на горестную Пинну, склонившуюся над страждущим, передумал отвечать и сошел с повозки. Сказать было нечего, да и некогда.       Сегодня они потеряли день, и теперь им предстояло пройти почти пять десятков стадий ночью.       ***       Во время привала Кора вышла на улицу и поискала глазами Данакта. Ночью ее преследовали кошмары, она то и дело просыпалась. Прислушивалась к тихому дыханию младенца, бессвязному бормотанию Мегелла, мучимого жаром, и печальным вздохам Пинны.       Ей снился день падения Фив — толпы бегущих в панике горожан, крики и кровь на улицах, а потом вереницы вчерашних граждан, в одночасье утративших свободу. Во сне ей явилось лицо матери в момент, когда их разлучили — ее оторвали от детей и погнали с остальными женщинами, вспомнила свой крик и тяжелую оплеуху, заставившую ее умолкнуть.       ***       Данакт       Небольшая остановка на рассвете для ухода за лошадьми: после ночного пути, погонщикам нужно было проверить состояние копыт, накормить и напоить животных.       Пришел его черед отдыхать — полночи Данакт правил повозкой, давая напарнику отдых, а потому сейчас голова его была пустой и бездумной. Он решил выспаться в повозке с сеном. Проходя мимо повозки с рабынями, Данакт услышал женский голос:       — Господин, — полог отодвинулся, Кора спрыгнула и подошла к нему.       Наемник остановился.       — У вас ведь много оружия? — она мялась: ее вопрос и вопросом-то не был.       Очевидно, что у него оно было.       — Можете дать мне кинжал? Рабам тоже нужно защищаться в дороге.       Голос срывался, она взволнованно глядела на него. С ним говорила надежда.       Глядя на темный синяк под опухшим глазом фиванки, Данакт понимающе качнул головой — ее страхи были естественны. Но он не спешил с обещанием, и только посоветовал:       — Обычно разбойники охотятся на серебро и не убивают без надобности. Даже если они перебьют мужчин, женщинам смерть не грозит. Просто будь покорна и сохранишь жизнь. В крайнем случае, они забирают женщин с собой.       ***       Она вовремя сдержалась. Нельзя гневить того, от кого можешь получить помощь. Но неужто он и вправду считает, что те слова могут успокоить ее?! Попасть в руки бесчестных грабителей и убийц?! Они оба знали, какая доля ожидает плененных женщин.       — Я хочу умереть быстро.       Данакт вздрогнул — не слова, а тон и выражение обезображенного лица, заставили его поверить.       Но все равно, он не мог ей помочь.       — Отчего ты просишь меня? Почему не обращаешься к госпоже или ее стражникам?       — Рабам не положено иметь оружие.       — Похоже, ты ответила за меня — я не могу дать тебе меч.       Свет серых глаз потух, разочарованная и униженная, она отвернулась.       ***       Примечания *Согласно македонским законам фалангой мог командовать исключительно македонянин из знатной семьи. * В смерти второго регента, Мелеагра, заочно обвиняли Пердикку (но прямых доказательств нет).