Войны диадохов I

      Начало осени 323 года до нашей эры. Египет.       333-323гг. до нашей эры. Клеомен       Клеомен был эллином, рожденным вдали от Эллады: на подвластных ей ливийских* землях, и вся жизнь его протекала в Египте. Здесь был его дом. С детства он был способным к наукам, особенно арифметике и землемерию. Самые строгие учителя не возвышали на него голоса.       Во время египетского завоевания Александр назначил его ответственным за возведение города, названного в его же честь — Александрии. Возвышение Клеомена состоялось благодаря совету царю со стороны архиграмматевса Эвмена.       Клеомен вёл строительство и умел считать деньги. В отличие от многих сатрапов, он не тратил серебра на удовольствия. Клеомен добился исправного наполнения казны доходами с продажи зерна. Туда же текли налоги с землепашцев, ремесленников, гаваней, отправляющих корабли с зерном на север и принимающих торговые суда со всей ойкумены.       Так за десять лет Клеомен воздвиг город, при этом, несмотря на великие траты, египетское государство процветало.       Александрия была построена в кратчайшие сроки, и неважным было, сколько рабов сложили кости под египетским солнцем.       Казна насчитывала восемь тысяч талантов, и неважным было, сколько проклятий было ниспослано на голову Клеомена земледельцами, каменотесами, гончарами, ткачами, купцами и владельцами судов.       Клеомена не любили, ненавидели, но признавали — он знал дело и работал, как считал должным, сосредоточив власть в своих руках. Он давно ведал не только градостроительством и денежными вопросами. Он стал пусть и не провозглашенным, но настоящим правителем южной сатрапии.       Этим летом до него дошли два известия.       Вместе с вестью о смерти Александра и назначении сатрапом одного из соматофилаков Птолемея, Клеомен узнал, что ему пожалована высокая должность гиппарха.       Однако назначение на роль второго лица в сатрапии не обрадовало Клеомена: новость означала — время его безраздельного правления подходило к концу.       322 год до нашей эры. Египет. Александрия. Птолемей.       «Хочешь спокойствия на своих землях — хорошенько следи за тем, что происходит за их пределами. Будь настороже».       Сказать, что Птолемей полюбил Египет, было бы неточным.       Вследствие многогранной трактовки любви вообще, Лагид мог понять любовь к красивым женщинам, хорошему вину и вкусной пище. Для своего отношения к сатрапии, любовь была понятием поверхностным и однобоким.       Египет стал его.       Во время вавилонского раздела он думал о деньгах, потому и заявил права на самую богатую сатрапию. Слава о египетских сокровищах распространялась нешуточная. И он верил. Не только со слов Александра, входившего во дворец и храмы с позолоченными стенами, покрытыми великолепными изразцами, статуями из черного дерева и слоновой кости, сколько из собственной сметливости.       Он вспомнил о том, что слышал о Египте от военных и торговцев. И греки, и азиаты злобно отзывались о южной сатрапии, осуждая и жалуясь на подорожавшее зерно. Особенно они пострадали в неурожайные годы. Египетские власти повысили налог портам и судовладельцам, а те подняли цены на зерно. Мало кто без горечи и зависти говорил о Египте.       К зависти соседей примешивалось еще что-то. Низкое, пренебрежительное. Не в силах понять египтян с их странными верованиями, укладом жизни, македоняне презрительно кривясь, ругали роскошь новой столицы, не преминув подчеркнуть отсталость и убогость жизни простых людей.       Но прибыв сюда, вдохнув воздух пустынь, увидев чудо оазисов и памятники культов, пред которыми все они были пылинками, он онемел.       И, нет, он не полюбил сатрапию, не пленился красотой смуглых женщин, не проникся жалостью к изможденным рабам, не захотел одарить щедростью крестьян, на чьих плечах богатело царство, отнюдь.       Но он захотел поглотить это: сумасшедшую, непостижимую в диких обрядах и традициях, великую цивилизацию, которую он, всей страстной печенью почуял, признал.       И не заметил, как Египет постепенно поглощал его. Остальной мир перестал казаться значительным и мог волновать его только в случае, если какая-то скудоумная голова могла возжелать посягнуть на его землю.       И за тем он платил осведомителям по всему царству.       Услыхав, что регент с царями двинулся в Малую Азию на войну с Ариаратом, а затем с карательной целью во Фригию, Лагид с величайшим интересом следил за ходом войны. В душе он желал, обоюдного ослабления сил — и регента, и Монофтальма, придерживаясь истины: когда из трех противников в долгой схватке сцепились двое, побеждает третий. Именно долгой, именно тяжелой, и лучше бы, дорогой.       Занятые изматывающей распрей соперники не станут помехой в перерождении южной сатрапии Аргеадов.       Быстрая и легкая победа одного из соперников, сделала бы победителя могущественным, а это никоим образом не помогло бы Птолемею.       Но если бы он мог выбирать победителя, он предпочел бы поражение регента. Пердикка не понимал, что его попытки удержать в подчинении всех сатрапов безнадёжны. Главной причиной его обреченности была одна — он не был Александром.       Никому из них, нет, никому из смертных не под силу держать в узде ойкумену.       Он догадывался, что Пердикка и особенно его сподвижник Эвмен уже не питают к нему добрых чувств, из-за убийства преданного Эвмену грека Клеомена. Но их сдерживали заботы важнее. Антигон весьма ко времени проявил непослушание и отвлек внимание регента на себя.       ***       Декабрь 322 года до нашей эры. Дорога в Каппадокию.       Несмотря на нелюбовь к темноте, Артонида приказала опустить полог, чтобы прохладный ветер не гулял в повозке. Она прижала вялую поскучневшую Филу и прошептала молитву.       Дочка с самого утра отказывалась есть. И сейчас она безвольно выпустила грудь и заснула, дыша ртом.       Талифа послушно открепила веревки, приподнимающие тяжелую занавесь, услыхав шумное дыхание девочки, поняла, что та заболела.       Арамейка прикрыла веки — вспомнив, как умерли ее старшие дети — не дожив до года. Зажмурилась, представив смерть хозяйской дочери, и перебралась в дальний угол повозки, где стояли сундуки — в одном из них должны были храниться порошки и травы, из которых требовалось сварить целебный отвар.       ***       Фила ослабла. Отвар ненадолго помог: жар оставил девочку, и она поспала, но к ночи всё ухудшилось. Ребенок кашлял и метался, стремясь освободиться от согревавшего, а теперь душившего ее, гиматия.       Артонида в отчаянии кляла себя: отправляясь в дорогу, ее ни на миг не озаботила дочь. Она переживала обо всем: о защите, о плате наемникам, о имуществе, даже о том, что в повозке ей не зажечь лампы! Обо всем кроме главного…       Боги карали за легкомыслие. Ее драгоценная Фила. Грудь сдавило рыдание.       — Марта.       Она обернулась к рабыне, в полумраке та выглядела большим темным пятном.       — Марта, у маленькой госпожи жар. Отвар не помогает…       Артонида горестно заплакала, пытаясь стирать слезы прежде, чем они начнут капать на лицо Филы.       — Надо иатр или целебные снадобья.       Дождавшись, пока обоз съедет с главной дороги и остановится на ночлег, Талифа выбралась отправилась к стражникам, чтобы те отвели ее к предводителю наемников.       ***       Данакт склонил голову перед Артонидой. Его срочно вызвали. Причина разъяснилась, однако требование госпожи было затруднительным — люди и лошади устали, а для исполнения поручения требовалось ехать ночь до ближайшего поселения. Из-за холода везти больного ребенка вне повозки было невозможно, тот мог попросту умереть в пути.       Будь это простой ребенок, к примеру, маленький сын Мегелла, никто бы и пальцем не пошевелил — мало ли людей мрёт в детстве?       Но тут дело обстояло иначе — как-никак, Эвмен был первым и лучшим среди них — эллинов на чужбине.        Из почитания к отцу, стоило проявить уважение к ребенку, даже девочке, и хотя бы удержаться от пренебрежительности в голосе.       Наемник почти озвучил предложение дождаться утра, но услышал плач ребенка и рыдание госпожи, произнес совсем:       — Я приведу иатра.       ***       Талифа       Много лет назад — в детстве, у них был ослик. Добродушный Зеев часто брал дочку собой на рынок, где они продавали овощи. Они выезжали из дома затемно, товар их был свеж, и обычно всё сбывалось в первые часы, а затем их ждал обратный путь. Жалея, отец садил ее на ослика и вел его за узду. Со временем Талифа научилась свободно взбираться и править этим вполне послушным, и очень любимым помощником их семьи.       Ей вновь предстояло ехать верхом. Один из стражников, буркнув что-то, помог залезть на лошадь.       ***       Услыхав обещание наемника:       — Я приведу иатра, ждите меня здесь, — госпожа, возрожденная надеждой и обрадованная, не сразу поняла, что Талифа пытается ей что-то сказать.       Видя, что ее слова пропадают, Талифа склонилась, почти упав на пол перед Данактом и, как могла, произнесла на греческом:       — Если господин не находить лекарь?       Наемник хмыкнул и пожал плечами.       — Надо лекарства, — Талифа произнесла несколько слов, которых Данакт не понял.       Она несколько раз повторила названия целебных трав, не зная, как сказать на греческом. Но госпожа Артонида тоже покачала головой.       — Ты знаешь их? — спросил Данакт. — Сможешь найти?       ***       Они отправились втроем: Данакт, Иолай и Талифа. Данакт не мог взять больше — после потери Агапия, Никия и тяжелом ранении Мегелла, их обоз сильно рисковал, лишаясь пусть на время еще двоих мужчин. Совсем не месту вспомнил просьбу Коры и подумал: «Надо было оставить ей хотя бы большой нож».       Вся эта затея с поиском иатра была не по душе Данакту. Он исполнял волю заказчика, а, быть может, просто пожалел ребенка.       Простая мысль эта поразила его — он ведь давно считался, суровым воином. На его руках было немало убитых: и врагов на поле брани, и еще больше разбойников.       Но женские причитания — этого он не любил, а когда в темноте заскулила девочка…       Данакт на ходу придумал и утвердил себе правило — не иметь дел с женщинами. Ни к чему хорошему это точно не приведет.       Вместо того, чтобы выспаться, он едет в ночи, пробираемый дрожью под порывом ветра.       ***       Пожилая арамейка не побоялась быстрой езды, чем удивила наемников. Начиная отставать, она, нисколько не робея ударяла бока лошади пятками, обутыми в кожаные сапоги, выданные ей на время. Заметив умения немолодой наездницы, Данакт хмыкнул. Хоть одно облегчение.       Они встретили рассвет в дороге. Достигнув небольшого селения, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Данакт пошел искать лекаря, отправив Иолая и Талифу к торговым рядам за целебными снадобьями.       Прохожий указал ему на дом целителя. Там его ждало первое разочарование — семитка оказалась права — единственный иатр отлучился, и только боги знали, когда он вернется.       Данакт решал — остаться или отправиться к коновязи. Он выбрал подождать. Примечание       * В древности греки называли Африку Ливией.