Войны диадохов I

      Конец осени 322 года до нашей эры. Гераклея. Амастрида       «Прибыл обоз с приданным госпожи».       Дыхание перехватило, закружилась голова, побледневшая Амастрида схватилась за руку помощницы, протянувшей ей письмо. Дойдя до кровати, она села и отослала рабыню. Окаменев, она сидела, держа в руках папирус. Сознание туманилось, она не могла читать, чувства захлестнули ее.       Муж возвратил ей приданное. Что означало, что теперь у нее нет мужа. Амастрида отбросила письмо и, сгорбившись, сдавила пальцами виски.       Почему?!       Македоняне жадны до серебра и золота. Они без особой причины не отказались бы от жалкой драхмы, не говоря о великолепии ее даров! Тем более, этого бы не совершил полководец, которому необходимо содержать огромное войско. Но ее бросили.       Она вскочила, осознав последствия. Никакого царствования в Пелле не будет! Ее отослали подальше, а потом швырнули в лицо и приданное, и то презрение, которым одаривают люди покинутых жен! Наверняка, слуги уже сплетничают о ее позоре!       Она сдержала крик, понимая, что прислужница, будучи начеку в ожидании ее приказаний, находится где-то поблизости, и промычала, душа в себе ярость.       Он даже не из царской семьи! Он, мечтавший о македонском престоле, в шаге от цели предал ее! Не Кратер ли тратил ее серебро, когда это было необходимо, не его ли многократно спасал ее лекарь? Она шагала по комнате, подгоняемая возмущением.       В чем именно она ему не угодила, разве она была плохой супругой? Она была племянницей царя! Но разве она держала себя надменно с ним? Нет!       Она делала всё, чтобы нравиться. Заплетала волосы и наряжалась как македонянка, учила родной язык супруга. Она гордо вспомнила изумление Кратера, когда она заговорила на македонском.       Амастрида очнулась: всё глупости! Бесполезные жалкие мысли! Зачем ей его причины!       Что теперь делать?!       Персиянка переменилась. Остановилась. Ум ее вернул ясность и сделал Амастриду прежней. Женские обиды, стыд и разочарование — пустое. Ей нужно думать. Когда твой отец — брат царя, а сама ты почти царевна, нельзя заниматься мелочью.       Амастрида села и развернула папирус, душа освободилась от гнева, ее интересовало другое. И письмо удивило.       Она помнила прежние. Казалось, он всегда торопился и, умудряясь не переходить грань неучтивости, писал скупо.       Тут же он постарался — осыпая восхищением и благодарностью — Амастрида засомневалась — вероятно, ему помогал секретарь. Он воздавал ее красоте, высочайшему происхождению, образованности и великодушию. Завершив похвалы добросердечным признанием в том, что вынужден пойти на развод вопреки зову сердца …       Да, ею пренебрегли, как недостойную престола иноземку, удалили прочь, чтобы не раздражать высокомерных македонян.       И тут, в момент, когда возмущение должно было достичь пика, она сумела понять его.       Он унизил в ней женщину, но убедил бывшую царевну.       Трон стоил этой жертвы. Вернее, власть стоит всего.       ***       Вернувшись к чтению, она начала догадываться, к чему клонит бывший муж. Жар опалил щёки Амастриды: неужели она права?       Вспомнила тирана Гераклеи, любезно принявшего ее здесь — огромного человека с мягкими манерами.       Кратер писал, ей не стоит беспокоиться о проживании: он договорился с Дионисием. Она может занимать этот дом сколько захочет.       Он обмолвился, что Дионисию, недавно потерявшему супругу, предоставление удобств для Амастриды было приятным отвлечением.       Заканчивалось послание перечислением достоинств Дионисия: его ума, благородства и таланта правителя, его владений – пусть не обширных, зато довольно богатых. Кратер признавал что, несмотря на некоторую внешнюю грузность, в искусстве переговоров тирану Гераклеи не было равных.       Общий тон письма льстил ей — в нем не было ни единого слова пренебрежения, обвинения, лишь мёд и будто бы предложенная сделка.       Амастрида приказала себе откинуть ложное и взглянуть на свое положение трезво.       Зачем супруг сначала хвалит ее, а вторую — правителя Гераклеи?       Характер послания был несвойственен мужу. Она не помнила, чтобы он когда-либо так откровенно превозносил другого мужчину, кроме Александра. По словам отца, Кратер был единственным, кому царь позволял перечить и не соглашаться с его мнением.       Значит, она угадала смысл его письма?!       Притихшая, она отчего-то приосанилась и встала, гордо и размеренно ступая, как во время торжественных процессий, подошла к окну и задумчиво посмотрела на бирюзовые воды залива. Уже не праздно, как привыкла делать по утрам, а со всей серьезностью спросила себя: хотела ли бы она навсегда остаться здесь?       ***              Малая Азия       Зима 322-321 года до нашей эры. Писидия.        И все же мощь царского войска смогла сломить сопротивление Антигона, как бы тот не старался удержать Пердикку — южные земли Фригии пали, и там разместился военный лагерь.       По наступлению холодов, требовалось решить вопросы с проживанием, провизией, оружием, кормом для лошадей, чем они занимались, выжимая блага из жителей Писидии.       ***       Зима 322-321 года до нашей эры. Писидия. Пердикка        На этот раз Пердикка доверился Эвмену.       Он победоносно войдет в столицу и женится на Клеопатре. Главным же, что поспособствует смещению объединенных сил Кратера и Антипатра и установлению власти Аргеадов, будет возвращение Александра на Родину       По замыслу тело Александра в сопровождении царей регента торжественно и пышно въедет в Македонию, там же произойдет заключение брака.       Это обеспечивало ему пожизненное регентство — слабоумный Филипп Арридей не подавал надежд на чудесное исцеление, а зная нрав македонян, он не сомневался в том, что они не признают власть сына варварки.       Их брак с Клеопатрой позволит роду Александра продолжится через их детей.       Пердикка предвкушал грядущее, он давно отправил приказ в Вавилон. И саркофаг, под охраной командира стражи Арридея, уже двигался к ним.       Отправленные навстречу лазутчики должны были обнаружить царский обоз и сопроводить его сюда.       Эти дни Пердикка пребывал в ожидании саркофага Александра. Он хотел скорее прийти в Македонию и покончить со всеми проблемами.       ***       Дорога в Каппадокию. Ночь-утро. Артонида.       Место уехавшей Талифы в повозке госпожи заняла Кора.       Подобная близость к хозяйке была непривычной, но та была поглощена дочерью и не замечала присутствия рабыни. Временами она просила подать питье или поднести чистую ткань, когда Фила мочила постель. Ребенок время от времени просыпался и жалобно плакал, но отказывался есть.       Незадолго до рассвета Кора успела сбегать за провизией и приготовила кушанья для госпожи. Разложив на блюде сыр, сваренное соленое мясо, лепешки, свежие фрукты и сушеные финики, она поднесла кувшин с разведенным вином. И присела, ожидая приказаний.       Артонида не проглотила ни кусочка.       — Не хочу, убери.       Фиванка послушно поклонилась и отнесла поднос в угол, внутренне противясь тому — свежие фрукты и сыр скоро заветрятся, и к вечеру высохнут, а мясо станет жестким как дерево.       Сама она не ела со вчерашнего дня. И скорее всего, ей придется голодать до вечера, прежде чем они сделают остановку и она сбегает к Пинне, где найдет съестное. Кора тайком прихватила кусочек яблока и отщипнула лепешку, покосившись на хозяйку. Но той было не до ее проделок.       Кора пожелала скорейшего возвращения Талифы.       ***       Утром обоз продолжил движение, наемники были начеку, оставшись без Данакта, они ощущали свою малочисленность и держались начеку. Никто из стражников Эвмена также не остался досыпать в повозках.       ***       Чуть позже Филе стало лучше, жар поутих, она немного поела и уснула. И Артонида выдохнула. Кора, поставила перед ней поднос с едой, внутренне радуясь — после трапезы госпожи, ей полагалось честно пообедать остатками. Она подлила вина в чашу и передала в руки хозяйки.       ***       После полудня       Во второй половине дня жар вернулся, дочка мотала головой, выплевывая вливаемое молоко, захлебываясь им и еще больше кашляя. Артонида вновь молила богов смилостивиться над несчастной Филой, в отчаянии ожидая иатра и Талифу, не имея понятия, когда же те прибудут…       ***       Первым Данакта увидел Акусилей — его помощник и закричал остальным, подбадривая товарищей.       — Свои!       И, действительно, среди приближающихся всадниках греческие наемники легко распознали предводителя, а Кадм и Георгис — Иолая.       ***       Когда прибывшие подъехали к обозу, было приказано сделать остановку. Данакт с Иолаем сопроводили целителя к госпоже, стражник с иатром вошли внутрь повозки, а сам он остался на улице, устало привалившись сбоку остова. Хотелось спать, уставший, он мечтал оказаться в копне мягкого сена. Данакт вздохнул, понимая, что не может уйти пока не известит госпожу о случившемся.       Главное, чтобы иатр помог, иначе вместо благодарности за все усилия ему грозили неприятности за побег рабыни, пусть даже старой и невзрачной. За такую на невольничьем рынке не дали бы многого, но, как он мог судить, для госпожи она была ценной, или, по крайней мере, полезной.       ***       Мужчины вошли, Кора зажгла светильник из бронзы и осторожно закрепила его на подставке. Иолай присел у выхода, не пряча вынутый из ножен ксифос — обычно ему не полагалось находиться в «женской части», однако присутствие иатра — незнакомого человека, обязывало охранять жизнь и честь госпожи.       ***       Иатр — худощавый пожилой мужчина, поклонился Артониде, в дороге ему объяснили, что болел ребенок. Он единственный раз сочувственно кивнул матери, оглядываясь в поиске заболевшего.       — Поднесите лампу ближе, требуется осмотреть ребенка.       Увидев грудного малыша, он нахмурился — глупый грек не уточнил, насколько маленьким был заболевший. Сняв с укутанного ребенка теплое покрывало, он внимательно осмотрел кожу, потрогал лоб, с помощью гладкой тонкой дощечки открыл рот и заглянул туда. Покачав головой, он с озабоченностью и неким осуждением изрек:       — Организм мал и слаб. Я дам ему лекарство, однако, возможно, оно окажется тяжелым…        Женшина спросила:       — Но она исцелится?       Не соизволив ответить и не выражая лицом чувств, иатр положил на пол мешок и склонился над ним. Он достал несколько чаш, распорядился принести горячей воды и, бормоча под нос непонятные слова, принялся распределять по чашкам порошки.       ***       Кора торопливо отошла от костра, неся горячую воду для иатра, кипяток успел нагреть края медной чаши и обжигал руки. Шепотом ругаясь и морщась от боли, она сдалась: поставила на землю чашу и затрясла кистями.       — Помочь?       Она хотела обернуться на голос, но вовремя распознала, кому он принадлежит. Не дождавшись, пока обожженные пальцы охладятся, Кора наклонилась и, не глядя на Данакта, подняла воду и зашагала к повозке.       ***       Целитель        После того, как он дал ребенку разведенный в теплой воде порошок, тому заметно полегчало. Он дождался, когда стихнет лихорадка, посидел еще немного и, поклонившись, вышел из повозки в сопровождении стражника-грека. День был удачным: от плачущей от радости матери он получил щедрую плату. С рассветом он отправится в путь и после обеда будет дома.       ***       Артонида, истерзанная пережитым страхом, легла возле Филы и расслабилась. Она так устала. Не было сил сделать хоть малейшее движение, но все равно, она знала, что переживает счастливейшие минуты, потому что закончились самые мучительные.       Лежа с закрытыми глазами, она думала о том, что скоро обоз тронется в путь, наверстывая время вынужденной остановки, и ждала то мерное покачивание повозки, под которое привыкла засыпать, но пока что они стояли. Ее негу прервала Кора:       — Госпожа, к вам пришли.       Артонида недовольно поморщилась и со вздохом приподнялась, присаживаясь.       В палатку вошел главный наемник, он поглядел на Артониду и опустил глаза.       — Я рад, что иатр помог.       — Ты получишь плату за труды, — пообещала она, догадавшись о причине прихода наемника.       Тот резко поднял руку, и это выглядело почти дерзко.       — Я не о том. Ваша рабыня сбежала.       Она непонимающе взглянула на него, безучастно внимая. Когда же смысл услышанного стал ей понятен, Артонида поморщилась, — чувства ее притупились, ей хотелось отдыха.       Наемник подумал повел рассказ:       — В городе мы с Иолаем условились встретиться у одной из коновязей и разделились. Я отправился за иатром, а Иолай с невольницей пошли на рынок. Оказавшись среди торговых рядов, она, исчезла в толпе людей из торгового обоза, Иолай обошел ряды, но не смог найти ее. Промедление было опасно, потому мы, встретившись в назначенное время, решили не тратить время и ехать без нее.       Артонида тупо слушала, ничего не ощущая. Еще недавно она отчаянно ждала Талифу, а теперь совсем забыла о ней. Сбежала, так сбежала. В Каппадокии Эвмен купит другую. Главное, что ее дочь больше не страдает.       — Вероятно, она с самого начала задумала побег, потому и вынудила нас взять ее с собой, — мрачно признал Данакт. — Но ничего. Завтра мы будем вновь проезжать то место. Если пообещать вознаграждение, то далеко ей не уйти, особенно, без денег на откуп.       — Хорошо, — рассеянно ответила заранее на все согласная Артонида, позабыв, что у Талифы были деньги.       Той ночью она сунула ей несколько монет, опасаясь, что денег, выданных Иолаю, окажется недостаточно.              Ночь на привале       Под утро ее разбудила Кора:       — Госпожа! — шепот фиванки звучал напряженно.       Артонида села, щурясь из-за света зажженной лампы. Кора держала Филу, вытирая той лицо.       — Она едва не захлебнулась, если бы я не проснулась …       — Беги за лекарем!       ***       В свете лампы морщины, прорезавшие лоб иатра казались черными трещинами, он был мрачен: организм больше не принимал лекарство. Ребенка рвало при каждой попытке напоить его целебным снадобьем.       В конце концов, он посоветовал накормить ребенка, и удалился на время кормления. Грудное молоко не было способно исцелить. Однако, пища могла придать выносливости, и он собирался возобновить лечение после.       ***       Артонида сидела, прижимая к груди дочь, казалось у той совсем не осталось сил.       Веки опухли от слез, а голова была пустой. Раздавленная Артонида ничего не могла, не осталось сил даже злиться.       Она имела право на то, чтобы быть злой на иатра, оказавшегося бесполезным. Она, заламывая руки и падая ниц, умоляла излечить недуг; на Кору, что бестолково сидела в углу повозки; на Талифу, которая, как ей казалось, заботилась о ребенке, а потом сбежала; а главное, на себя.       Она проклинала тот день, когда забыв о приближающейся зиме решила ехать к мужу, влекомая слабостью и ревностью, побежала к тому, кто добровольно покинул их и не звал. Но она из глупой любви принесла в жертву дочь.       Кругом были одни виноватые, и все они были полны сил. Все, кроме ребенка, которому жестокие боги отмерили слишком мало.       Она громко заплакала, знала, что ее любимая Фила не проснется, как бы она ни кричала.       ***       Аминта       Бороться со сном, Аминте, оставшемуся на ночь в дозоре, тяжелее всего было именно на рассвете незадолго до восхода солнца. Ночью он напрягал зрение, прислушивался к шорохам, ветру, фырканью лошадей и даже храпу Акусилея, что доносился из повозки.       Чтобы не задремать самому и не дать заснуть другим, они частенько устраивали между собой перекличку, подражая крику птиц - у каждого из них был звук «своей птицы».       За годы совместных странствий эта хитрость превратилась в соревнование, развлечение и даже игру. Заснувшего спешили разбудить в малопочтительной форме.       Загоревшее лицо Аминты озарилось улыбкой, а потом он помрачнел: вначале вспомнил Агапия — «дикого гуся» — на него часто брызгали холодной водой, воровали ксифос, а однажды даже подожгли комок сена прямо перед лицом. Хохоча, они потешались над отчаянными попытками застигнутого врасплох бедолаги найти меч или затушить огонь.       К несчастью, уроки так и не дались Агапию: он пал, прихватив с собой жизнь веселого Никия, отзывавшегося в ночной перекличке уханьем филина.       Другое дело было на рассвете. Лишь только светало, как кошачьи глаза Аминты расслаблялись, тело переставало ждать подвоха, и веки сами собой тяжелели и норовили закрыться.       Он зевнул и на мгновенье смежил веки. Или ему так показалось…       Вздрогнул и судорожно выхватил меч, с ужасом понимая, что не знает, сколько времени проспал, восток давно не сиял розовым платьем Авроры, там готовился к короткому зимнему забегу на колеснице лучезарный Гелиос.       Примерно в половине стадии до них по дороге верхом на ослах ехали двое, должно быть, он проспал не меньше четверти часа, потому что насколько он помнил, дорога до горизонта была совершенно пустой.       Аминта окинул путников наметанным взглядом и мгновенно оценил: эти не опасны, такие не напали бы на обоз, проспи он хоть всю ночь. Первый был приземистей и круглее, он сидел на явно уставшем осле подобно большому кулю, наемнику было трудно усмотреть в таком всаднике искусного воина. Фигура второго была выше, худощавой и нескладной — это проглядывалось даже сквозь толщу обмотанного выцветшего шерстяного плаща. Аминта засомневался: старик ли то был, либо, напротив, юноша, но даже окажись тот опасным, в одиночку их мог атаковать лишь безумец.       Вслед за облегчением, вернулся стыд за допущенную оплошность, хорошо, что никто не застал его врасплох. Вот была бы стыдоба: не сомкнуть глаз всю ночь и опозориться при свете дня!       ***       — Стой! — громко крикнул наемник, не тревожась, но довольно грозно, когда два путника свернули с дороги и направились к обозу.       Услышал скрип шагов — наверняка товарищи повыскакивали, предупрежденные его криком.       Один из путников, тот, что был приземистее и плотнее, показал пустые руки. Второй, испуганный злым окриком спешился и что-то сказал попутчику, тот покивав, тоже слез с осла и отдал поводья. Сухопарый торопливо привязал второго ослика к своему чепраку, ловко запрыгнул на осла и, ударив пятками прекрасное, напрасно осмеиваемое глупцами животное, поспешил восвояси, покидая спутника.       ***       Даже она, Кора, с навсегда утраченной мягкостью, даже она не могла не разделять скорбь, глядя на умирающего ребенка. А ведь она редко видела хозяйскую дочь, ее работа чаще протекала в стороне от покоев: в ойкосе, прядильне или андрогее.       Она ненавидела рабство, ненавидела господ, для которых была далеко не самым ценным имуществом — золото, серебро, лошади, искусно выполненные амфора или бронзовый светильник были им дороже жизней полулюдей.       Но ребенок, маленькая госпожа — она появилась на свет так недавно и еще не успела узнать, что владеет рабами и стражниками, не успела оскорбить ни словом, ни делом — оставаясь чистым существом, не заслужившим страданий…       Хотя… когда македоняне сокрушили Фивы и обрекли жителей на рабство, она, ее сестры и братья тоже были детьми! Фиванка вытерла мокрые щеки и перевела дух.       Снаружи послышались крики и смех, и Кору, пусть и смирившую в себе жалость, это покоробило: разве мужланы не знали, что госпожа скорбит? Она покосилась на Артониду, но та ничего не замечала.       Кора решила выглянуть из повозки. Она отвязала полог. Оживленные голоса приближались. Кора отодвинула полог в тот момент, когда к нему вплотную подошли, и тоже вскрикнула, невзирая на горе госпожи: так велико было ее изумление!